Dvazhdyrozhdennye_Dmitry_Morozov


Д. В. Морозов Дваждырождённые
Моим Учителям Святославу Николаевичу Рериху и Людмиле Васильевне Шапошниковой
«Не существует огня ничтожного…»
Махабхарата.
Вступление
Неприступная для людей,
Лишенных духовной силы,
Достигающая небес Индры,
Отражающая блеск солнца,
Стоит в Гималаях гора Меру.
По ней бродят страшные звери,
На ней цветут дивные травы,
Вокруг нее вращаются светила.
Но и она падет в конце Калиюги,
Когда люди отвратятся от праведной жизни,
Обагрив свои руки кровью,
И неотвратимо надвинется ночь Брахмы,
И воцарится безмолвное, бескрайнее НИЧТО.
Так гласят древние легенды, созданные задолго до того, как у людей появилась письменность и затмились взоры сердец. Но, подобно горной вершине, сияет людям через мрак забвения неугасимый источник мудрости священных откровений — Махабхарата. Он открыт для всех, кто жаждет прикоснуться к пронесенному бесчисленными поколениями индусов огню человеческих исканий.
…Месяц Индии развернут острыми концами вверх, напоминая то ли рога священной коровы, то ли лодку в волнах бескрайнего океана. Его лучи смели мрак с моего пути, загнав ночные тени в заросли кустарника, полные шорохов, шелеста, стрекота цикад. Долина меж холмами тянулась к звездному небу простертыми руками пальм, узловатыми пальцами кустарника, миллиардами травинок, поднявшимися, как шерсть на загривке встревоженного зверя. Тревога едва уловимым комариным писком звучала в отдаленных уголках моего сознания, но мерцающая лента тропинки приковывала взгляд, наполняя сердце смиренной уверенностью, что никакая опасность не пресечет моего пути. Шаги были легки и бесшумны, как в детском сне, исполненном полетов и ожиданий…
Уже пять месяцев я странствую по Индии: студент на практике, сорвавшийся с поводка послушания и здравого смысла. Бескрайняя страна перевернула мой мир, растворив границы реальности, перевернув основы представлений о предназначении моей жизни.
Где-то за тысячи километров привычно текла река обыденной жизни. Но течение времени все дальше уносило мысли от берегов воспоминаний. Никогда я не чувствовал себя таким одиноким и открытым небу, как в ту ночь на юге Индии.
Тропинка вползла в оазис, и прямо над моей головой ажурными легкими капителями колонн закачались кроны пальм. Меж ними свободно скользил лунный ветер.
Внезапно — хотя я и ожидал этого каждую ми-нуту — из тьмы выдвинулась пирамида храма, словно вырезанная на черном небе. Луч желтого света пробежал из раскрытого входа к моим ногам. В светлом проеме появился брахман в длинной просторной одежде. Он приветствовал меня, согласно ритуалу сведя ладони перед грудью, и предложил следовать за ним.
В храм входят босиком. Я ступил на прохладный каменный пол, и тревожный простор ночи остался у меня за спиной. Жаркий оранжевый свет дробился, плыл, отражаясь в полированной бронзе светильников, культовой посуде, статуях богов. Кружил голову густой сладковатый запах сандаловых благовоний, масла, кокосового молока для жертвенных подношений.
Шлепая босыми ступнями, к брахману приблизились старухи в красно-желтых сари. Блики света пышно расцвели на тяжелых золотых серьгах, оттягивающих коричневые мочки ушей почти до морщинистой кожи ключиц. Благоговейно склонившись в низком поклоне перед брахманом, эти живые тени минувшего отошли, растворились в черных тенях за колоннами.
Ни ветерка, ни звука не проникало сквозь могучие каменные стены. Здесь, под сводами храма, дремало время, не тронутое людской суетой. Золотое лучистое сияние пронизывало воздух, замерший неподвижно, как вода в горном озере.
Образы внешнего мира зыбились и текли, как музыка, в благоухании и живом свете маслянных ламп. Вещественности в происходящем было не более, чем в зыбкой сандаловой дымке, поднимающейся из бронзовых курильниц.
Брахман кивком головы увлек меня за собой через узкую дверь в глубь храма, где располагалась маленькая келья. Мерцающий свет доходил сюда лишь, как далекое эхо лучистого изобилия главного зала. Мои глаза понемногу привыкали к синему мраку, различая низко нависшие своды каменного потолка, стены, украшенные выпуклым незамысловатым орнаментом. Сколько лет храму? На миг мне представилось, что этих стен не касались руки каменотесов. Храм, словно скала, был выжат из недр земли могучим сдвигом тектонических плит, сохранив в себе память и аромат молодого мира.
Усевшись на шкуру леопарда, брахман жестом указал мне место напротив. И я впервые услышал о древнем знании, хранящемся в священных книгах индусов, о вечном зерне человеческого духа, переходящем из воплощения в воплощение, о законе кармы, гласящем, что последствия поступков и мыслей следуют за человеком через границу жизни и смерти, не подвластные ни воле богов, ни помыслам людей. Я узнал, что ткань мира может быть постигнута не привычными органами чувств, а чакрами — нервными центрами нашего тела, способными перерабатывать тонкие энергии, превращая их в энергию психическую, подвластную воле.
А потом пришло время посвящения…
Даже если б я не был связан обетом молчания, то и тогда, наверное, оказался бы бессилен передать словами секрет пробуждения тонких огненных сил, несущих сердцу прозрение. До сих пор меня преследует эта затаенная нетелесная боль утраченных возможностей.
Я чувствую себя увечным, бессильным даже перевести на современный язык чувства, испытанные мною. Все ли пласты нашего сознания могут быть описаны словами? Может быть в эти минуты какой-нибудь великий музыкант, уже чувствуя счастливую муку прозрения, садится играть ту самую небесную, недостижимую мелодию, которая войдет в мое сердце легко и свободно, словно дыхание. И тогда сердце вспомнит о брахме и про-зреет.
Увы, и сам понимаю, насколько мало подобные описания подходят для передачи сути духовных переживаний. Но на этом пути нужен Учитель, а не ритуал. Поэтому, рассказывая, что я чувствовал, не буду утомлять вас описанием того, как это достигалось. Поверьте, что страданий душевных и физических, которыми каждый человек на земле отмечает начальные и конечные мгновения своей жизни, там было достаточно.
Только в обряде посвящения все было наоборот: смерть предшествовала рождению, и смерть была страшной. Свет ушел из мира. Немота мрака воцарилась в сознании. Исчезло ощущение тела, душа лишилась всех оболочек, и в ней затухал, опадая, огонь чувств, гасли мысли, стягиваясь в одну светящуюся точку последнего уголька в костре. Но если осталась только искра, то где сохранилась ясная память об уютной надежности материнского чрева храма и смятение, экстаз нового рождения, боль и жгучий восторг перехода из небытия в бытие, от немыслия — к первой вспышке постижения мира.
Свет шел откуда-то справа и сверху. Длинные, почти прозрачные лучи, проникающие под доспехи плоти, несущие легкость и блаженство. Появилось ощущение, будто грудная клетка расширяется, переполняясь изнутри радостной, кипучей , золотой, бесконечной силой.
Свет выплеснулся из сосуда тела, расширяя ощущение моего Я, впервые в жизни отделяя Сущность от формы, и, одновременно, делая границу между Я и окружающим миром размытой, легко преодолимой. Все было Я, и я был во всем.
Потом я вновь ощутил тело, но и оно стало иным. Золотая роза распускала свои лепестки там, где за мгновения до этого трепетало сердце. Свет ожившей розы, словно зажженный светильник, разогнал темноту сознания, осветил гулкий лабиринт внутренних каналов, возвращая острое ощущение жизни каждой клеточке, каждой волосинке.
Глаза, отвыкшие видеть, начали различать лицо брахмана в неистовом золотом сиянии, словно он держал в руках звезду… Но это был масляный светильник. Я зажмурился, смахивая набежавшие слезы, и потом, вновь открыв глаза, начал вбирать в себя живительную силу света. Мне показалось, что невидимое сияние исходит от всех предметов, доступных моему взору.
А потом пришли сны наяву — яркие, точные, пахнущие сандалом, напитанные, как звуками флейты, цветом и формой реальности. Я мало что помню из тех первых видений — сладостно тягучих, наполненных густой пахучей жарой, словно подернутых золотой солнечной дымкой детских воспоминаний. Меж тростниковых хижин и рисовых полей, казалось, прошли годы моей жизни, оставляя после себя лишь запах парного молока и потухшего очага, ощущение теплого пола, натертого коровьим .навозом. Там все было непривычно и прекрасно. А ТАМ — это где? Неужели ТАМ что-то есть, кроме грез?
А как быть с кожей, которая помнит восторг купания в теплой мутной реке в сезон дождей и мурашки, бежавшие по спине, когда я, скрывшись в зарослях тростника, следил за омовением темнотелых пастушек? Потом, встречая их в деревне, я испытывал мучительное ощущение неловкости, думая о том, что скрывается под их целомудренно накинутыми покрывалами. Хорошо, хоть не краснел — разве можно краснеть, если твоя кожа цветом напоминает прожаренное кофейное зерно. ТАМ меня это не удивляло, там все были такие. И традиционная крестьянская юбка — лунги — сидела на моих бедрах удивительно ловко. А разве мог я предположить, что умею стрелять из лука и бросать копье? Мчащиеся колесницы, пылающие города теснились перед моим внутренним взором. Самое поразительное, пожалуй, это то, насколько естественно я вел себя ТАМ, хотя ЗДЕСЬ я не могу объяснить и десятую часть своих поступков в том сне. Я лишь смутно ощущаю их логику, ведь там, в глубине времени, был тоже я. С другими знаниями, опытом, мечтами, но это был я…
Или все-таки сон? Ведь когда я открыл глаза, то снова увидел брахмана в тесном каменном зале и вековой сумрак.
Я начал рассказывать одно из своих видений. В нем был город за высокими стенами и распахнутые ворота, из которых выезжали блистающие на солнце колесницы. Они мчались к лесу. В руках воинов вспыхивали разящие молнии золоченых луков. А на опушке среди трех пылающих костров сидел, скрестив ноги, человек, сам подобный огню. Его глаза были закрыты, руки спокойно опущены на колени, но воздух вокруг него сиял и слоился, словно над раскаленным очагом. И когда на бешеных колесницах нападающие приблизились к трем кострам, то в гневе обратил к ним человек свое лицо. Заржали кони, падая на землю. Воины бросили оружие и сжимали головы руками. Крики боли и ужаса поднялись над городом. А потом появились старцы в длинных одеждах, и сказали они сидящему меж огней: «Прекрати истребление». Он ответил: «Сей огонь, порожденный моим гневом, жаждет поглотить миры, и если его сдержать, он сожжет меня самого». Но старцы не уходили и убеждали его не применять силу брахмы для убийства. Тогда отвратил свой взор от бегущего войска этот человек…
И пожаром вспыхнул сухой лес, стоящий рядом, — договорил за меня брахман.
Вы видели то же самое? — спросил я с удивлением.
Нет. Это все уже описано в священном для индусов эпосе МАХАБХАРАТА.
Но мне казалось, что все это происходило наяву.
Конечно. Что, как не реальные события, могли описать люди в своих легендах? Разве человеческий разум в силах придумать такое! — сказал брахман.
Но огненная сила, сжигающая лес… Я же чувствовал запах горящих деревьев!
— Да, вы видели действие брахмы — духов ной силы, которую накапливали подвижники. Она давала возможность видеть невидимое, усмирять диких зверей, оживлять мертвых и повергать вра гов. Мы не знаем имени народа, который владел огненной энергией. Думаю, что он жил задолго до создателей Махабхараты. Поэтому в священном эпосе содержится лишь пересказ, отблеск реаль ных событий и знаний. Каким-то образом и вы оказались сопричастны этому древнему источни ку. Может быть читали раньше, а потом в медита ции все это обрело форму и краски. Но возможно и другое…
Я был настолько потрясен пережитым, что из всех объяснений брахмана в моей памяти осталась лишь малая толика услышанного.
— …Прошлое не уходит, оно пребывает с человеком в чакре Чаши. То, что увидели вы — капли памяти, выплеснувшиеся из нее.
Окончательно теряя ощущение реальности происходящего, я все-таки пытался возражать:
— Но ведь я не индус! Я русский, православный. (Кстати, я лукавил. Тогда я был атеистом, безбожником, любознательным исследователем мифов и верований, которые сплошь казались мне заблуждением.) Я чужой на этой земле всем своим восприятием жизни, всей духовной памятью, унаследованной от предков. Между мной и авторами Махабхараты нет ничего общего.
Брахман улыбнулся со снисходительностью терпеливого учителя:
— Для великого колеса перевоплощений не существует границ. Солнце освещает каждый клочок земли, время течет сквозь стены дворцов и недра пещер. Непрерывный поток пронизывает всю землю. Мы все — одно целое. Не думайте о вере, просто удовлетворите любопытство, заглянув в просвет между тучами забвения.
Кто бы на моем месте отказался?
С тех пор прошло около двадцати лет. Но лишь теперь я решился описать все увиденное в тех дивных снах наяву. Чувствую, что пришло время, когда меня могут услышать и понять.
Работая над романом, я попытался всецело поверить в достоверность Махабхараты, не отказываясь, впрочем, от знаний и опыта, накопленных человечеством за последние века. Чем дальше погружался я в водоворот событий, описанных в эпосе, тем острее чувствовал их внутреннюю логику и неоспоримую истинность. Да, поступки героев часто противоречивы. Умные и благородные люди, рассуждая о спасении мира, творят вещи, неприемлимые для нашей морали. Но разве это качество не свойственно нашим современникам? Кажущаяся нелогичность поступков героев служит для меня важнейшим доказательством достоверности свидетельств Махабхараты. Во плоти и крови стоят предо мной те, кто ушел тысячелетия назад, будто я только вчера расстался с ними.
Какая необузданная фантазия древних могла подарить нам пророчества о конце света, так болезненно напоминающие наше время, откуда предупреждения о ядерном оружии?
Я не беру на себя смелость отвечать на эти вопросы. Насколько это было возможно, я придерживался фактов и последовательности изложения источника. Особо важные места переносил в роман без изменений, сопровождая их ссылкой на «Сокровенные сказания» и песни чаранов. В других случаях я опирался на собственный духовный опыт, обретенный во время странствий в двух великих землях — России и Индии.
По-новому понимаем мы сейчас сущность Бога, того, кого создатели Махабхараты называли то Установителем, то Атманом, и которому под сотнями разных имен и в различных ипостасях поклонялись. Дворцы и крепости из дерева и глины давно поглотила земля. Непривычно зазвучали на новых языках имена героев древности. Но память о делах живет, хотя те, кто пришел за ними, по-иному объяснили их поступки и мечты.
И сколько бы ни прошло времени с тех пор, я не перестану удивляться, как много осколков истины осталось в храмовых гимнах, в эпосе, народных сказаниях. Как часто в тумане легенды мне удается распознать знакомые облики живых людей, далекий отзвук их подвигов. Словно из бездонной пропасти без горечи и осуждения смотрят нам вслед мудрые глаза Учителей.
Том 1. Калиюга
Глава 1. Деревня
Под пристальным взглядом спокойных черных глаз брахмана налились тяжестью и сами собой опустились мои веки. Заунывные звуки флейты окутали меня благодатным дурманом, и запах сандаловых благовоний, словно давно забытая мелодия, увлек мое сознание за собой в детские дебри страхов и надежд, туда — за границу сознания, где, как черный первозданный океан, клубились чувства, не имеющие названий на наших земных языках…
Когда я снова обрел способность видеть, то обнаружил, что смотрю на воду неширокой реки. Ломкие листья пальм чернели надо мной растопыренными пятернями, словно воздавали последние почести заходящему солнцу. А я сидел на песчаном берегу, скрестив ноги, и следил за медленным плавным течением воды. Вдалеке кто-то кричал: «Муни!» Это звали меня, но я не успел еще додумать о своей непутевой жизни, окунуть взгляд в пламя закатного солнца. Ветер, приходящий под вечер с далекого океана, уже нес равнинам свежую прохладу. Высыхала небесная синева, и, словно обнажившееся дно моря, выступала коричневая твердь. Охристыми ручьями струились пробитые в красной, земле тропы. Во все стороны, насколько хватало глаз, тянулись их кружева.
Мой мир — лишь поле с зеленой нежной бахромой риса, да стена сахарного тростника. Утопая в собственном соленом поту, мы рубим его длинными острыми ножами. Есть еще деревня, разбросавшая пригоршню хижин среди рисовых полей, с ровной утоптанной площадью посередине, где стоит невысокий каменный храм с раскрашенными глиняными фигурами божеств — хранителей деревни. А еще река, мутная от глины и ила, выходящая из берегов каждый дождливый сезон, но кроткая и мелкая в пору летней жары.
Что мешает мне переплыть реку и пойти на запад, где вдали синеют остроконечные горные пики, или на юг, где, говорят, в нескольких днях пути бьется о прибрежные скалы великий океан, из которого извлекают кораллы и бесценный жемчуг? Иногда мне казалось, что я мог уйти туда, если бы нашел в себе силы вырваться из круга собственной жизни. Но вместо этого каждое утро, лишь только погасали звезды, я вместе с другими парнями и мужчинами деревни шел на поле, закутавшись от холода в одеяло, пахнувшее козой, навозом и молоком. Часа через два я сбрасывал его на землю, потому что становилось жарко от тяжелой работы, от стрел беспощадного бога Сурьи — победителя тьмы. День вступал в свои права. Жгучий, как чесночный сок, пот заливал глаза, и в голове мутилось от усталости и жары. В это время уже не оставалось никаких мыслей ни о ближних, ни о дальних границах нашего мира, а было только одно желание, чтобы солнце зашло, и сумерки прекратили этот нескончаемый рабочий день. К вечеру светило снова становилось ласковым и протягивало свои лучи к моему сердцу, будто утешая и врачуя. И я возвращался в деревню успокоенный. А бывало и так, что, сидя на берегу реки, я начинал плакать от безысходности. Завтра мы опять будем таскать охапки рисовой соломы на деревенский ток, радуясь урожаю и тому, что еще один сезон пройдет, как и предписано божественным законом Дхармы.
Деревня дышала обилием и довольством. Огромные снопы рисовой соломы светились ровным золотым светом, ему сопутствовали насыщенные блики зеленого, скользящие по бокам высоких пирамид собранных кокосовых орехов. Рядом стоял серебристо-серый частокол сахарного тростника, и его длинные узкие листья бились на ветру, как вымпелы войска, готового к последней битве.
Община была неотъемлемой частью этой земли, словно поднялась из ее глубины во время создания мира вместе с холмами, древними баньянами, чистыми ключами. Старые брошенные дома казались мне засохшими ветвями. Закончившие путь жизни люди, словно листья, ложились в землю, чтобы питать невидимые корни общины. И как невозможно дереву сойти с места, так и все мы от рождения слиты с землей: из нее вышли, в нее и уйдем.
Во что я верил? В могущество богов. В царя небожителей Индру, мечущего огненные стрелы в своих подземных врагов. Верил в Шиву — созидателя и разрушителя вселенной, в прекрасных небесных дев апсар и страшных ночных демонов ракшасов. Верил, когда вообще вспоминал о них, а это бывало нечасто. Куда больше стоила вера в то, что мать с наступлением вечерних сумерек накормит меня с братьями вареным рисом, а отец сможет защитить от тигра, рычащего иногда в темной лесной чаще. Верил в родственные узы и традиции. Старики заставляли молодежь учить имена предков, очевидно, надеясь, что и их имена, в свою очередь, не будут забыты.
Прошлое, таким образом, было более или менее ясным, будущее —– отдаленным и совершенно туманным, но оно никого особенно не интересовало. Полагали, что оно ничем существенным от прошлого отличаться не будет. Всерьез беспокоило только настоящее, в котором все вопросы решались предельно просто: да или нет, будет урожай или нет, убьет охотник кабана, или кабан растопчет его, родит женщина живого младенца или мертвого, останется после этого сама живой или последует по пути предков. Страшный замкнутый круг. Но мне такое положение дел казалось естественным, более того, единственно возможным.
Вообще, мне нынешнему очень трудно понять смысл некоторых своих поступков и переживаний в той жизни. Друзей у меня не было — это я ясно помню, но их не было ни у кого в деревне — все вместе тянули общий воз, все были связаны со всеми, и никому не было дела до переживаний соседа, коль скоро он честно исполняет свою работу. Я был один, и в то же время —под неусыпным надзором общины — я, как и все.
Сейчас, оглядываясь на свои воспоминания, я думаю, что даже добро и зло мы понимали как-то иначе. Злом считалось все, что шло вразрез с традицией, грозило порвать связи, существующие между нами, и сделать человека изгоем. Тот, кто отрывался от общины, терял смысл жизни и был обречен, как муравей, унесенный от муравейника, или пчела, потерявшая улей.
Община по-своему заботилась о каждом из своих членов. По крайней мере, как только старейшины заметили, что я затосковал и стал уединяться для размышлений, меня вызвал к себе один из них.
— Высшая мудрость — принимать жизнь такой, какая она есть, — сказал он мне. — Не трать в бесполезной борьбе против могучего бога Дхар мы своих сил и времени, отпущенных на работу, любовь и продолжение рода. К какой жизни ты при способлен больше, чем к той, которую ведешь? Все люди от рождения в соответствии с законом Дхар мы разделены на три варны — по способностям и предназначению. Это – кшатрии, брахманы и вай шьи. Кшатрии —– защищают нас от врагов…
Кто такие кшатрии, я уже худо-бедно представлял. Это — толпа вооруженных до зубов всадников, с криками и лязгом врывающаяся в деревню два раза в год после сбора зимнего и летнего урожая для того, чтобы забрать шестую часть собранного нами с земли. Мы аккуратно отсчитывали, что им причиталось, грузили на телеги с огромными скрипучими колесами. Наша дань шла в город радже и кшатриям, которые заботились о безопасности границ нашего государства, уничтожали разбойников, скрывающихся в непроходимых джунглях. Кшатриев многие из наших не любили, считали их спесивыми лентяями, живущими за счет вайшьев.
— Брахманы, мудрецы, риши, жрецы — зна токи законов, звезд и целебных трав, — продолжал старик. — Они обладают волшебной силой, способной вызывать дождь и возжигать огонь. Дваждырожденные брахманы хранят Сокровенные сказания, утвержденные в трех мирах. Их передают риши своим ученикам в горных обителях, обогащая благостными словами, божественными и мирскими предписаниями.
Старик помолчал, словно собираясь с силами, а потом, прикрыв глаза, заговорил протяжно, округло выводя слова, уже не вдумываясь в их значение. Он весь ушел в свой странный напев, поглощенный одной целью — передать без единого искажения ту малую частицу Сокровенных сказаний, которую сохранила его память.
— Сначала была Сатьяюга или Критаюга — золотой век, век истины.
В Сатьяюгу никто не умирал в детском возрасте, и никто не знал женщин, не достигнув совершеннолетия. Кшатрии соблюдали закон и совершали большие жертвоприношения. Брахманы не продавали знания. Вайшьи не запрягали коров в ярмо, а заставляли быков вспахивать землю. Люди не отрывали от маток телят-сосунков. И купцы не продавали товар неполным весом. Все люди придерживались закона. И коровы и женщины рожали в надлежащее время, деревья в надлежащее время давали цветы и плоды.
- Но кому понадобилось разрушать Сатьяюгу? — спросил я.
- В конце Критаюги, как повествуют Сокровенные сказания, демоны стали рождаться в роду у царей. Ракшасы, изгнанные богами с неба, пришли на землю и стали творить зло и беззаконие. Принимая различные облики, они, гордые своей силою, опьяненные великой спесью, наводнили землю. Ни одна обитель не могла считаться безопасной. А цари, вместо того, чтобы оберегать своих подданных, начали долгие кровавые войны. И тогда для борьбы с асурами великий бог Брахма повелел богам воплотиться на земле отдельными частицами. Говорят, древние повелители дваждырожденных произошли от самого Брахмы. Частицы богов есть в Бхишме, ныне живущем патриархе, ведущем по пути дхармы правящий в Хастинапуре род куру.
Воплотившись на земле, боги повели беспощадную борьбу с ракшасами, пребывавшими в образе неправедных царей и разбойников, катастроф и болезней.
Воплотившись на земле, боги попали под действие беспощадных законов кармы и стали страдать от ран, голода и жажды. И все же они продолжают неведомую нам битву, опираясь на преданных своих слуг!
И сейчас, когда в деревню приходит странствующий риши, я знаю: к нам снизошла частица бога для защиты и утешения.
От оазиса к оазису по желтым дорогам путешествуют святые отшельники, наделенные мудростью. Увы, теперь они редко заходят к нам, и это тоже примета надвигающейся беды…
Старик помедлил и добавил:
- По крайней мере, так многие считают…
- Я тоже хочу быть риши, — неожиданно вырвалось у меня. — Я хочу увидеть Хастинапур, узнать, что происходит за границами нашего княжества. И почему горы на горизонте синего цвета, а рядом с деревней — серые и красные? Все ли живут так, как мы? И что будет, когда я умру?
— Совсем необязательно лезть во дворцы, что бы узнать имена и деяния их властелинов. О том, как племя куру установило свое господство на севе ре этой земли, доподлинно рассказано в песнях чаранов.
Старейшина прикрыл глаза морщинистыми веками и снова перешел на распевный речитатив:
— Царь лунной династии Душьянта встретил дочь великого мудреца Вишвамитры и небесной апсары и взял ее в жены. От этого брака родился сын по имени Бхарата. Внуком Бхараты был Хастин, по строивший столицу северного государства — Хастинапур. Праправнуком Хастина был Куру, давший имя всему роду. Потомком Куру в седьмом поколе нии был царь Шантану. Из двух его сыновей стар шим был Бхишма, рожденный на свет от самой бо гини Ганги. Он живет уже тысячу лет, и слава о его мудрости и добродетели не увядает.
Именно Бхишма стал старшим в царском роду после смерти Шантану. Все удивлялись, почему он не возьмет трон и корону себе, почему не женится и не народит детей, чтобы дать начало новой династии. Но Бхишма, стойкий в обетах, говорил, что риши не должен посягать ни на власть, ни на женщину. Да, Бхишма хоть и родился в семье кшатрия, но одарен благочестием брахмана….
Так говорил старейшина. Много позже у меня появилась возможность подробнее узнать о хитросплетениях династических браков Хастинапу-ра. Человеческая жажда власти и капризная воля богов, безрассудное любопытство и трагическая любовь слились в мутный поток кармической предопределенности, в которой бессилен разум смертного. Поэтому попытаюсь просто пересказать вам всю историю вкратце так, как осталась она в Сокровенных сказаниях.
Как ни пытался Бхишма жить согласно брахманским законам, необходимость искать жен для младшего сына Шантану заставила его вернуться на путь кшатрия. Царь страны Каши как раз задумал выдать замуж сразу трех своих дочерей и для этого устроил пышную сваямвару. На сваямваре воины показывают свое искусство, силу и мужество, а невеста выбирает среди них самого достойного. При этом, конечно, не дается выкупа. Лишь пламя внезапно вспыхнувшей любви указывает путь сердцам.
Но Бхишма воспользовался другим обычаем, издавна существующим среди кшатриев. Он подъехал на колеснице прямо к великолепной беседке, где сидели три царевны, ожидающие представления, и на глазах у собравшихся воинов, разметав стражу, похитил всех трех. Естественно, ему не дали так просто уйти, произошла ожесточенная схватка, в которой особенно усердствовал царь Шальва. Он, как оказалось, добивался руки старшей царевны — Амбы. Более того, он даже условился заранее, что она выберет его на сваямваре. Видя, что планы его рушатся, он налетел на колесницу похитителя, высоко подняв свой меч. Но в тот же миг все четыре коня в колеснице Шальвы рухнули, как будто пронзенные дротиками, а их хозяин без памяти свесился через борт повозки.
Тогда великодушный Бхишма постиг горе Амбы и отпустил девушку к ее избраннику, а двух сестер — Амбику и Амбалику привез в Хастина-пур и отдал их в жены сыну Шантану. Молодой царевич, проведя с обеими прекрасными женами несколько лет, пришел в истощение и умер. И Бхишма опять остался единственным держателем престола. Его опять умоляли взять в жены достойную девушку во имя продолжения рода и сохранения престола, но он опять отказался. Вместо этого он нашел среди самых благородных риши одного по имени Вьяса, связанного кровными узами с правящей династией. На него и указал Бхишма, как на будущего продолжателя рода. Естественно, на престол этот отшельник, обладающий могучей брахманской силой не претендовал, но по зову Бхиш-мы он пришел и провел несколько ночей в покоях овдовевших цариц. Говорят, что он был огненно рыж и при этом черен лицом, не брил бороду и не стриг волосы. Увидев его, Амбика зажмурилась, а Амбалика побледнела. Поэтому у первой родился слепой ребенок, ему дали имя Дхритараштра. Говорят, что боги, опасаясь его мудрости, бросили ему в глаза пригоршню тьмы. Сын Амбалики появился на свет с почти белой кожей, и его назвали Панду, что значит бледный. Кроме того, находясь во дворце, Вьяса почтил своей любовью еще и рабыню, прислуживающую Амбике. От нее тоже родился сын, наделенный великими достоинствами, быстро постигшиавсе науки и возвысившийся как знаток закона и брахмы. Его назвали Видура.
Пока эти отпрыски царского рода не достигли совершеннолетия, страной мудро правил Бхишма. Потом на престол взошел Панду. Землями к югу от Хастинапура правил род яду, близкий по крови роду куру. Там как раз объявили о сваяраме царевны Кунти. Панду отправился туда и завоевал руку и сердце Кунти и привез ее во дворец, а Бхишма тем временем направился в страну мадров, что на северо-западе, и привез оттуда дочь царя, прекраснее которой не было на земле. Звали ее Мадри. Бхишма в этот раз решил не рисковать и выкупил невесту за огромные богатства и несметные стада коров. Таким образом, у Панду стало две жены, что вполне прилично для царя. Но судьба была неблагосклонна к нему. Злые языки говорят, что над ним тяготело проклятье, под страхом смерти запрещающее подходить к своим женам.
Дхритараштра, хоть и слепой, но оказался счастливым в браке. Бхишма привез ему из северной страны Гандхары прекрасную, скромную царевну, родившую сто могучих сыновей и одну дочь.
Зная, что ему не обрести достойного потомства, Панду побуждал свою верную супругу вступить в любовную связь с любым достойным брахманом.
Стойкая в добродетелях Кунти отказывалась. Но потом наставник по имени Дурвасас открыл ей священную мантру, при помощи которой она получила возможность призывать к себе на брачное ложе любого из небожителей.
В то время, когда супруга Дхритараштры Ган-дхари зачала своего первого сына, Кунти вызвала вечного Дхарму — бога закона. Он предстал в облике йога и, взойдя с ней на ложе, подарил пре-краснобедрой сына Юдхиштхиру — ставшего знатоком всех людских законов.
Второго сына по имени Бхимасена она обрела от бога ветра Ваю. Не было во всем мире мужчины равного ему по силе. Чараны пели, что когда этот новорожденный лежал на коленях матери, Кунти испугалась тигриного рыка в дальних зарослях. Она стремительно поднялась, забыв о спящем младенце. Ребенок упал на скалу, подобно громовой стреле, разбив ее вдребезги. Помимо телесной силы второй сын Панду отличался нечеловеческой прожорливостью, за что и получил прозвище Врикодара, что значит волчебрюхий. В день, когда появился на свет Бхимасена, родился и первенец Дхритараштры — Дурьодхана.
Царь Панду мечтал еще об одном сыне — равном Индре по доблести и величию. Супруги придались суровым аскетическим подвигам и глубокому созерцанию.
По прошествии года Кунти вновь прошептала священную мантру и призвала царя богов Индру. От него она родила Арджуну — «одаренного величием, равного солнцу, неприступного в бою и прекрасного видом». И ветер в воздушном пространстве произнес высокое слово о том, что третий сын Кунти возвеличит славу всего рода куру.
Тогда пришла к Панду его вторая жена Мадри и сказала:
— Мое положение одинаково с Кунти, но я остаюсь бездетной. Волею кармы ты получил потомство только от первой жены. Пусть она теперь поможет и мне…
Узнав об этом, Кунти сказала:
— Хорошо, но я сделаю это только один раз. Пусть Мадри подумает об одном божестве, от которого хотела бы иметь сына. Тогда Мадри, поразмыслив, обратилась к близнецам Ашвинам — божествам утренней и вечерней зари. И те яви лись к ней, одаренные несравненной красотой. От них Мадри родила сыновей — близнецов Накулу и Сахадеву. Подобно Ашвинам они превосходили всех людей своим блеском и совершенством красоты и силы.
Как гласят предания, Панду однажды нарушил предостережение Бхишмы и, возжелав свою супругу Мадри, почти насильно овладел ею в одном из заповедных уголков дворцового сада. После чего, как и было предсказано, умер. Принцы Пандавы остались без отца, а род куру возглавил их дядя Дхритараштра.
— Он и по сей день сидит на высоком троне Хастинапура.
Так закончил свой рассказ старец, единственный, кто во всей общине беспокоился о том, что происходит за ее границами.
Старик умиротворенно замолчал, то ли задремав, то ли припоминая. Я сидел не дыша, очарованный зыбкими видениями громадного далекого мира.
— Да, для нас это был золотой век, — сказал старик, открывая затуманенные слезами глаза. — Я помню, это было совсем как в песнях: деревья и поля плодоносили, стада приумножались, а все люди придерживались закона. Но мир состарил ся, все ближе мы к Калиюге — черной эре. В лю дей воплощаются демоны данавы и ракшасы. Люди стали жадными и жестокими, гордыми своею силой и опьяненными спесью. Мудрые ушли в горные обители — ашрамы. Боги, сходя на землю, стали приносить оружие, а не семена священных злаков. Я был на похоронах великого царя Панду, когда случилось первое знамение, предрекающее беду. Я помню громады башен и дворцов, подобные облакам на рассвете. Вымо щенные каменными плитами дороги были поли ты прохладной водой, настоенной на сандаловой пасте, а над домами знати свежий ветер развевал разноцветные флаги, как миражи могущества и доблести прошлых веков. Я в то время сопровож дал торговый обоз, который отправил в Хастина– пур наш раджа, и поэтому был допущен в процессию провожавших в последний путь того, кто с мечом в руках многие годы защищал эту огромную землю, кто устанавливал законы и карал разбойников. Его вынесли на высоком паланкине, сидящим в ярких одеждах среди гру ды цветов. Рядом с ним сидела его супруга Мад ри, которая решила взойти на погребальный кос тер вместе со своим мужем, как того требовал древний обычай. Она была молодой и нарядной, тело ее было натерто маслом кокосового ореха и черным алоэ, ее одежда была девственно белой, такой же, как лицо ее мертвого мужа. Впереди но силок шли жрецы и несли пылающие жертвенные огни в высоких бронзовых сосудах. За носилками тянулась огромная толпа родственников, воинов, слуг, простых горожан. Кто-то вопил: «Покинув нас на вечное горе и сделав нас беззащитными, куда идет этот владыка мужей?» Впрочем, кшат рии, ожидая следующего воплощения на земле, наверное, проводят свое время в раю. А нам и пос ле смерти уготованы земля и плуг… Так расска зывал старейшина, а я представлял себе толпу любопытствующих, бредущих за похоронной про цессией. Словно воочию я увидел высокий костер из драгоценных пород дерева, застывшее среди цветочных гирлянд тело Панду, уже отторг нутое от мира живых прозрачной стеной слояще гося, раскаленного воздуха.
Мадри, соблюдая древний обычай кшатриев, легкой, танцующей походкой всходит на костер рядом с супругом. На живой женщине вспыхивает одежда, и она делает движение, словно хочет соскочить с костра, что-то кричит, но черный дым закрывает ее лицо, а ноги подкашиваются.
Прекрасное тело опадает в огонь, в который жрецы все подбрасывают благовонные травы и сандал, чтобы заглушить запах горящего мяса и волос.
А в толпе уже передают слова Вьясы: «Счастливые времена прошли, наступили времена суровые. Земля утратила свою молодость. Наступит время страшное, полное всяких обманов, разных пороков, исчезнут добрые дела и доброе поведение. Удалитесь в изгнание и предайтесь созерцанию, живите в лесу, чтобы не видеть гибели собственного рода».
— С тех пор все чаще стали являться знаме ния, предрекающие страшное: хвостатые звезды с пламенем и дымом низвергались с небес. Мир за пределами селения перестал быть безопасным.
Старейшина прекратил рассказ и внимательно посмотрел на меня, как бы раздумывая, продолжать ли…
Я сидел молча, полузакрыв глаза, попав под вкрадчивую власть мало понятных слов и событий. Мне казалось, что деяния и пророчества складываются в тайные знаки или священные заклинания, способные открыть мне запретную дверь в совершенно иной мир, существующий рядом с привычным, обыденным мирком деревни.
Я был потрясен картинами, встающими перед внутренним взором, словно открывая ветхую деревянную дверь в хижину соседа, я оказался на берегу великого океана.
Старик удовлетворенно улыбнулся и решил продолжать, но заговорил уже не распевно, повторяя заученные слова, а медленно рассуждая, пытаясь выразить свои собственные мысли языком древних мудрецов:
— Да, огромен и сложен мир за границами деревни. Даже великие войны — лишь песчинки под колесом кармы, хотя бродячие певцы-чараны воспевают и ныне живущих героев, как воплоще ния богов.
Кто их знает, может и правда в Юдхиштхире есть частица бога Дхармы, а в его сопернике Дурьодхане живет воплощение черной богини Кали. Не по нашему разумению эти тайны… И не по твоему, — добавил старик, сурово сводя седые брови, — думаешь я не могу распознать этот жаждущий блеск в твоих глазах? Хочешь устремиться к богатым городам и высоким тронам? Безумец! Ты обречен на гибель, если покинешь мир, которому принадлежишь в силу рождения. Твои ноги приучены ходить по земле, твои руки искусны в плетении циновок и рубке тростника, твои глаза видят тигра сквозь сплошную пелену листвы, а нос чувствует запах дождя за день до прихода тучи.
Значит, самими богами был указан тебе путь благополучия в этой жизни. Мальчик, рожденный в семье кшатрия, неокрепшей ручонкой уже хватается за рукоятку меча. Если он потом передумает и возьмется за плуг, то умрет с голоду и покроет свое имя позором среди родственников. И это справедливо. Если мы не будем соблюдать дхарму варн, что останется тогда от государства? Что станет с нами?
Но если я чувствую, что рожден для другого?
Наша жизнь во власти богов и кармы. Ты ведь не выбирал себе тело, не можешь выбрать и жизнь. Если вдруг сам захочешь руки на себя наложить или как-то по-иному сойти с отмеренного тебе пути, так тебя снова в новом рождении сюда вернут. Только еще не известно в какое тело — уж точно не лучшее, ведь карму-то ты себе отяготишь, пойдя против вселенских законов. Мы, вайшьи, кормим все варны, мы оплодотворяем землю и производим все, что едят, одевают, используют брахманы и кшатрии. Те, кто идет против закона, в последующей жизни воплощаются в низком обличье.
А как это?
В учении брахманов сказано, что муж после смерти либо сжигается, либо хоронится, либо разлагается. Перейдя после разложения в небытие, он оставляет тело и принимает бестелесную форму. И в соответствии со своими добрыми и дурными деяниями он входит в другую утробу. Смертный достигает высших миров подвижничеством, щедростью, спокойствием, смирением, скромностью, простотой и состраданием ко всем существам. Значит, для тебя, родившегося в варне вайшьев, не закрыт путь в иные варны!
Но как же его найти?
Трудись, не покладая рук, соблюдай дхарму, выполни долг перед предками, и в следующей жизни ты будешь вознагражден воплощением в ту форму, к которой стремится твоя душа сейчас.
Я не хочу ждать столько времени. Неужели в старых песнях не сказано, как стать брахманом?
Старик опять закрыл глаза и несколько минут сидел молча, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону. Вспоминал ли он древние песни или давал понять, что разговор окончен, я не знал, но продолжал сидеть на согнутых коленях, почтительно храня молчание. Наконец он вновь открыл водянистые глаза — зрачки серого цвета, как обмелевший пруд. Седые густые брови нависали, словно осока, выгоревшая на солнце. Но глаза смотрели осмысленно, даже с издевкой.
— Вот что гласят песни: «Ученик, принявший обет, достигает цели, если он приступает к учебе, когда его позовут, если он не требует понужде ния, а встает раньше и ложится позже учителя, если он ласков, обуздан и тверд, внимателен и спо собен. Стойкий в обетах аскет пьет одну только воду, обуздывает речь и мысль. Он воздерживает ся от еды, в течение шести месяцев стоит наодной ноге, питаясь только ветром. И по прошествии тридцати лет он отправляется на небо, покрытый славой своих подвигов».
Старик закончил распевную речь и посмотрел мне прямо в глаза. Увидев там откровенное недоумение, он улыбнулся:
— Вот так становятся риши. Не кажется ли тебе, что лучше свою жизнь потратить на возделывание рисовых полей и рубку сахарного тростника, как и надлежит тебе в силу твоего рождения, чем пытаться пересилить карму? Ради чего? Брахманы истощают себя аскетическими подвигами, кшатрии рано погибают в битвах, а мы, вайшьи, благоденствуем. Посмотри на своих друзей. Они радуются хорошему урожаю, отдыху после работы, чаше хмельного тодди на деревенском празднике, огненному танцу девушек.
У тебя есть все, чтобы быть счастливым, а ты все ходишь вокруг вечных вопросов, как буйвол, запряженный в ярмо, вокруг столба на обмолоте зерна.
Старик, помнивший рассказы брахманов, нашел во мне благодарного слушателя. С той поры я часто заходил к нему в хижину, приносил связку бананов или кокосовый орех, смиренно садился на пол хижины и слушал новые истории о царях, воителях, о подвигах богов и великих риши. Мой отец надеялся, что эти беседы окажут на меня благое влияние. По мне — так оно и вышло.
Сердцем я уже принял зов большого мира. Недостаток знаний с лихвой перекрывался безграничными возможностями фантазии. Даже во сне видел я великанов в блистающих золотых доспехах, летающие по воздуху колесницы богов, бескрайние пустыни, среди которых сшибались в сабельной рубке «бесчисленные армии.
Моя жажда странствий стала просто нестерпимой. Внешне это никак не проявлялось. Даже наоборот, опьяненный своими видениями, я, к радости моих родителей и многочисленных братьев, трудился, как вол. Но потом закончился сбор урожая. Начался десятидневный деревенский праздник с обильными жертвами глиняным богам, что смирно ждали своего часа в небольшом храме на центральной площади деревни. Пылал огонь в светильниках, шипело топленое масло, выливаясь из жертвенной чаши в желтое пламя. Из скорлупы кокосовых орехов мы пили тодди — крепкий напиток, приготовленный из забродившего сока пальмиры. Танцевали вокруг костров под громкий бой барабанов.
В один из этих праздничных дней в нашу деревню пришел странствующий отшельник — риши. Старейшины восприняли это как доброе предзнаменование, такие гости случались у нас не часто! Сначала риши вел долгую беседу со старейшинами деревни, расспрашивал о том, как доятся коровы, сколько рождается детей, м1ного ли родных. Потом рассказывал о том, что делается в большом мире, лечил больных и наставлял молодые семьи. Мой отец принес ему большую глиняную миску, полную риса и соуса из перца и чеснока, и попросил его наставить на путь добродетели своего лишенного покоя сына.
И к удивлению всей общины, странствующий святой долго беседовал с моим отцом, а после пошел и отыскал меня на песчаном берегу реки. Мы сидели довольно долго в молчании, созерцая заходящее светило и слушая шуршание тростника.
Я украдкой разглядывал риши, про себя удивляясь, как такой старый человек может находить удовольствие в странствиях от деревни к деревне по горам, выжженным солнцем, среди пыли и духоты ради разговора с людьми, уступающими ему в мудрости. Вся одежда риши состояла из простой серой накидки и обернутой вокруг бедер шкуры антилопы. Свой деревянный посох и четки он положил рядом на песок и опершись спиной о корявый ствол пальмы, откровенно разглядывал меня. И в его черных, как угли, глазах была крепкая, незнакомая мне сила. Казалось, эти глаза прожигали мои мысли, проникая в душу.
А потом он улыбнулся, и от него повеяло теплом и покоем, сродни тому, что я чувствовал в окружении пальм, реки и солнца. Внимательно рассмотрев меня, старик нарушил молчание совершенно неожиданным вопросом:
И как часто ты смотришь на солнце?
Почти каждый день. На закате оно красиво и не так жестоко, как днем.
А ты задумывался, почему тебя влечет сюда сильнее, чем в храм с образами божеств?
Не знаю, но в деревенский храм я тоже хожу, как все. Только там я не чувствую того, что здесь, — признался я.
Значит, у тебя иной путь. Поля, которые вы возделываете на этой земле — не единственные. Есть другие — Высокие поля. Они сокрыты от телесных очей, но именно на них можно собрать плоды мудрости и утолить жажду духа. Мирами Брахмы зовутся эти поля, потому что с них нисходит на землю поток тонких сил, пронизывающий все живое. Тонкие силы живут в каждом волокне великого древа мира. Они вечны, текучи, всепроникающи, хотя человек и не в силах распознать их привычными органами чувств. Лишь проливаясь на алтари прозревших сердец подобно жертвенному маслу, тонкие силы вспыхивают одухотворенным огнем брахмы.
Откуда ж вы все это знаете, если чувствами ее не распознать?
В мире нет ничего, чего нельзя было бы достичь чувствами. Ты знаешь пять чувств, изначально присущих каждому человеку. Но поколения посвященных еще в глубокой древности открыли в себе особый дар — видеть невидимое. Мы называем это прозрением сердца. Лишь внутренним взором ты можешь различить в привычном мире тончайшие лучи , озаряющие весь мир, и не только увидеть, но и управлять ими, превращать в сияющую силу брахмы.
Брахма — это высший бог?
Брахма — огненная сила высшего мира. Тебе она пока недоступна. Ее не умолишь снизойти: к ней ведет только расширение сознания и прозрение сердца. Обоняние, вкус, зрение, слух, осязание — пять открытых ворот, сквозь которые входит в наши тела дыхание жизни — прана, пять каналов, по которым несутся ее потоки, как струи жертвенного масла. Обоняемое, видимое, слышимое, касаемое, испиваемое — все свойства воплощаются в огне брахмы. Сделай свое тело прозрачным для потоков дыхания жизни. Только открыв каналы своего тела и сознания, можно излить прану на священный алтарь, на котором возгорится брахма, освещая храм твоего сердца. Потом приходит время суровых упражнений, лишь они дают возможность управлять пробудившейся огненной силой. Умение накапливать брахму и возжигать в себе свет, подобный солнцу, доступно немногим. Нужны годы, прежде чем ты…
Но я не чувствую никакой огненной силы… Мне просто нравится смотреть на солнце.
И все-таки ты стал совершать обряд дваж-дырожденного, сам не зная этого. Причудливы пути человеческой кармы. Сейчас твои мысли подобны спешащей реке. Мутный поток среди размытых берегов. Он не может отразить неба. Ясное сознание как чистая вода озера, в которое глядятся звезды. Попробуй отмести от чистого сознания бегущие мысли, как облака, затеняющие лик неба.
Но как можно заставить себя не думать?
Сосредоточься на ярких бликах солнца, играющих на волнах реки. Попытайся увести свое сознание в искрящуюся счастливую игру света, в этот праздник искр. Знай, что в храмах возжигают светильники, в лесных обителях отшельники садятся меж пылающих костров для того, чтобы чистота и мощь открытого пламени очистила мысли, свела воедино все пять чувств и насытила их своей огненной силой. Забудь о теле, уйди в волны света, растворись, наполни сиянием свое ознание, как сосуд наполняется до краев молоком священной коровы… Я постараюсь немного помочь тебе, но все зависит от тебя самого, так как невозможно управлять потоком сознания другого человека, не разрушая его берегов.
Не помню, что еще говорил сидевший рядом со мной риши. Слова звучали монотонно, как мантры, что читают бродячие жрецы. Они долетали до меня издалека, словно с другого берега реки. А сам я вдруг растворился в сиянии солнечных бликов, и невидимая сила, как струя светлого ветра, понесла сердце мое и мысли в голубые бездны небес. Такого счастья и восторга я еще не переживал ни разу в жизни.
— Вернись на землю! — услышал я спокой ный и властный голос и вновь почувствовал под собой теплый колючий песок, а прояснившимся взором увидел, что солнце уже подошло к самой кромке горизонта.
Почему ты не со своими? — тихо спросил риши.
Потому что я не знаю, где они! — с горечью ответил я и увидел, как сверкнула искра оживленного интереса черных глаз.
Он чуть подался вперед:
Я спрашивал тебя про твоих родителей и друзей в деревне, но раз ты ищешь других, то знай, что путь к ним долог.
Я не боюсь дороги. Я боюсь, что пойду не в ту сторону.
Старик опять удовлетворенно кивнул:
Я покажу тебе начало пути. Дальше ты пойдешь сам. Надо уйти от всех, чтобы потом вернуться. Дальше тебя поведет твоя карма. Научись чувствовать ее светлое течение. Помни: мир не молчит! Он разговаривает с тобой. Громовым голосом предупреждает тебя об опасности, развешивает на твоем пути тысячи сигнальных флагов, указующих благой путь. Нужно только уметь различать знаки мира, и тогда ты даже в пустыне не ощутишь одиночества и не потеряешь дорогу! Человек сам слагает свою карму.А наслаивая опыт, обуздывая чувства, он становится хозяином своей судьбы. Тогда появляются Учителя. Начинается новое восхождение. Караваны пересекают пустыню, в которой гибнет одинокий путник. Поэтому надо запомнить, что нет в трех мирах такого скрепляющего средства, как дружба, щедрость и приятное слово ко всем существам.
А в наших песнях сказано, что надо стоять шесть месяцев на одной ноге…
Риши вдруг улыбнулся так весело и сочувственно, как будто перед ним был вислоухий щенок, забавлявший его попытками подняться на неокрепшие лапки.. Я гогчувстаодзд, что кроы> ярйшжа ?» щекам, и говорить стало труднее, но надо же было выяснить вопросы, не дающие мне покоя:
Разве можно идти против собственной кармы и нарушать дхарму вайшьи, освященную веками?
Я вижу, ты уже знаком с частицами наших сказаний, — сказал риши, — но это лишь осколки великой мудрости, и по ним нельзя воссоздать правильную картину. Многие в мире живых занимают различные положения, но все зависит от судьбы. И власть и усилия являются тщетными. Поэтому мудрый не печалится в несчастье, не радуется в счастье, а живет безразличным ко всему Двяждырожденный не теряет присутствия духа при опасности, не согнут его волю ни смерть близких, ни болезни, ни угроза жизни. Он смиренно постигает законы мира и находит свой путь. Высших миров достигают подвижничеством, щедростью, спокойствием, смирением, скромностью, простотой и состраданием ко всём существам. Сокровенные сказания гласят: люди, одолеваемые невежеством, всегда гибнут из-за страха или своей надменности. Тот, кто при помощи науки разрушает славу других, достигает лишь миров, имеющих конец, и не получает наград. Поддержание огня, молчаливость, учение и жертвоприношение — все эти четыре действия рассеивают страх — каждый человек выбирает тот путь, который больше соответствует его пониманию мира. Ты уже выбрал путь учения. Он освободит тебя от сомнений и страха, поможет преодолеть ограничения кармы. А в чем различие между брахманами, кшатриями и вайшьями ты сам скоро узнаешь: там есть много преград, но главную среди них ты уже преодолел.
Увидев, как загорелись мои глаза, он счел нужным охладить мой пыл:
Но испытания ждут впереди. И придется напрячь все силы, ибо никто тебе больше помочь не сможет.
А что надо делать сейчас? — торопливо задал я вопрос, хотя не понял почти ничего из сказанного им, кроме того, что жизнь моя может перемениться.
-- На ровном, чистом месте, свободном от мелких камней, благоприятствующем размышлению плеском воды, но не стесняющим глаз, в скрытом месте, защищенном от ветра, надлежит заниматься йогой! — пропел мой Учитель слова древнего гимна и улыбнулся мне, — древнее наставление, очень древнее. Но все в нем просто и ясно.
-- Мне, о мудрый учитель, не ясно ничего, — смиренно сказал я.
-- Йога — это путь к самадхи, то есть к слиянию… единению…
-- С чем?
-- Слова всегда лгут, когда на них возлагается бремя передачи самых сокровенных переживаний. Я не скажу тебе ничего, пока ты сам не увидишь..
-- Глазами?
-- Прозревшим сердцем.
-- Но я так и не понял, что это значит!
-- Когда прозреешь, не ошибешься. Обуздай свое нетерпение. Как сказано в Сокровенных сказаниях — мир находится в сетях майи. Человек принимает свои заблуждения за естественное положение вещей. Сильный разрывает сети заблуждения и уходит, слабый все больше запутывается, пока не удушит себя.
-- Что я должен делать?
-- Встать и идти, — сказал отшельник. И видя, что я принял его слова только за образное выражение, он снова сказал:
-- Встань и иди.
Я почувствовал, что меня словно толкнула чья-то мягкая, но необоримая воля. Я поднялся с песка, нашарил старый кинжал, который носил за поясом, поправил шарф, повязанный вокруг головы.
-- Куда идти? — спросил я с готовностью, которой не ощущал.
-- Вдоль реки на север. Дойдешь до первого правого притока, повернешь вслед за водой, через три дня пути вдоль воды через лес выйдешь к зеленым холмам, откуда берет начало эта речушка. Там среди пальм отыщешь заброшенную хижину. Надеюсь, ее не смыло муссонными дождями в прошлом году. Ну, а если смыло, построй новую. Там ты будешь жить до тех пор, пока я не приду за тобой. Ожидание может быть долгим, так что устраивайся основательно.
-- Мне можно узнать, зачем это нужно?
-- Чтобы ты сам мог выяснить: способен ли расстаться с миром, породившим тебя, можешь ли и вправду уйти от того, от чего так давно мечтаешь избавиться. Есть и другие причины, но ты их поймешь сам по прошествии времени. Живи, жди зова и почаще смотри на восходы и закаты, это у тебя хорошо получается. Правильная пища и воздержание лечат любую болезнь. Дикие звери не нападают на человека, который стал частью леса и не проявляет ни страха, ни злобы. Ешь только чистую пищу. Врачеватели древности заметили, что если перед приемом пищи совершать омовение, болезни никогда не поразят живот. Избегай мяса: начав убивать зверей, ты пропахнешь кровью и притянешь хищников к своему жилью. Ешь лесные плоды и коренья, и тогда запах твоего тела не будет будить в лесу зло. И снова повторю: не забывай обливать себя водой. Она очищает человека от враждебной силы, даже деревенские колдуны считают ее защитой от черного волшебства, и самые страшные клятвы приносятся на воде.
Я стоял в нерешительности.
-- Ну же, — сказал отшельник, — иди. Ты так давно этого хотел.
-- Как, прямо сейчас? А как же мать и отец, они будут меня искать?
-- Я им объясню, что богам было угодно направить тебя по другому пути.
-- А если они не поверят?
-- Поверят. Это же правда.
Я не знаю, почему я действительно ушел, не простился, не взял даже скромных пожитков. Я уходил перед самым закатом солнца, когда кобры выползают из своих укрытий и вой шакалов в зарослях пальм леденит душу. Неужели я так верил в свою избранность? Может быть, я сам много дней бессознательно готовил себя именно к такому уходу, прекрасно понимая, что прощание с родителями лишит меня сил для подобного шага. Теперь я часто думаю о той ответственности, которую взял на себя риши, бросая зерно моего духа на поле жизни. Или он просто передал мне ожидаемую весть? Открылись запруды в моем сознании, и поток жизни унес меня в неизвестность.
Глава 2. Лес
Ученик, приобщенный к знанию, Пусть оставит свою деревню И в лесу обретет обитель. Пусть хранит он свое целомудрие, Одевает простые шкуры, На закате и на восходе. Пусть исправно творит омовения. Пусть вкушает плоды лесные, Родниковой целебной водою Пусть он жажду свою утоляет. И тогда, покорив желанья, Он прозрит все пути земные, Не страшась никаких соблазнов, Никому не внушая страха. Так начнется его восхожденье, Трудный подвиг праведной жизни.
Эту песню я сочинил много позже, подражая чаранам, бродячим поэтам, которых в народе почитали вещими, ведь они, как и брахманы, черпали свое вдохновение из верхних полей… Но в моей жизни все сложилось иначе.
Хижину я отыскал через пять дней пути. Она стояла на опушке леса, на небольшом холме, с которого открывался вид на долину, вытянувшуюся среди холмов. По дну долины пролегла тропинка, которая, как русло пересохшей речки, то и дело терялась меж зарослей колючего кустарника и острых обломков скал. Со стороны долины хижина была практически незаметна благодаря обрамлению пальм и густых кустов жасмина. Прямо у подножия деревьев среди выступивших из земли каменных плит был родничок с чистой холодной водой. Его журчание сливалось с таинственным шорохом пальмовых листьев, которые даже при небольшом ветре начинали раскачиваться, словно в молитвенном трансе, и шелест их напоминал мне чтение мантр. Глинобитные стены хижины кое-где осыпались под действием ветра и муссонных дождей, а в крытой пальмовыми листьями крыше зияли дыры, просеивающие в пыльный полумрак плотные струйки солнечных лучей. Циновки на полу сгнили от сырости, но зато я нашел два совершенно целых кувшина из красной обожженной глины и плошку, в которой еще сохранились остатки фитиля. Одним словом, я имел для начала независимой жизни все необходимое. Оставалось только починить крышу и стены да сплести из речного тростника новые циновки. Две следующие недели я работал, как будто совершал в храме предписанный обряд. Охотой и поиском кореньев я занимался большую часть дня. Заготовив продукты, я чинил крышу и стены хижины, углублял дно родничка и выкладывал его камнями. Наконец, быт наладился, и работа перестала отнимать все свободное время.
Тогда меня окутало ощущение собственного одиночества. Нет, это не был страх перед дикими зверями или разбойниками. Если мне недоставало вооружения, то с излишком хватало юношеской самоуверенности. Я почему-то считал, что могу постоять за себя. Но я бы обрадовался, кажется, даже разбойникам! Лишь бы увидеть человеческое лицо.
Когда я слушал легенды об отшельниках, ушедших от мирской суеты в леса, разве я мог предвидеть, каким кошмаром может обернуться одиночество! Нет, спокойствие и ясность не пришли ко мне. Обрывки мыслей, случайные, не связанные между собой воспоминания, навязчивое повторение давно отзвучавших разговоров — все это гулом стояло в ушах, забывших звучание человеческой речи. Я молил богов о случайном путнике, пусть он окажется лгуном, дураком, ругателем, но сможет отвлечь меня от изматывающих внутренних бесед с самим собой. Я чувствовал, что стою на грани безумия. Казалось, я заглянул внутрь себя и увидел разверзшуюся пропасть, на дне которой кружили черные вихри непроявлен-ных мыслей и чувств. Как удалось мне отвернуть взгляд от засасывающей бездны, отойти от ее края и .обратить глаза к свету и покою внешнего мира? Не знаю. Может быть, карма у меня была такая, а может, сжалился кто-то из небожителей. Но неожиданно пришла спасительная мысль: нужно любой ценой отвлечься от самого себя, найти собеседника за пределами собственного Я.
Да, со стороны это могло бы показаться смешным, — молодой, обросший волосами юноша громким голосом беседует с пальмами, спорит с тучами, заслонившими солнце, что-то нежно нашептывает цветку. Если бы кто-нибудь это увидел, то принял бы меня за сумасшедшего, а ведь я как раз этим и спасался от безумия. Вдруг пропали стены запретов и подпорки традиций, не от кого было ждать порицания или одобрения. Потеряв все связи с людьми, отбросив все, что некогда составляло саму суть моей жизни, я вдруг в смятении обнаружил, что почти ничего не осталось! Думаю, именно тогда в лесу мой разум, осознав, что не в силах совладать с одиночеством и хаосом, отступил, успокоился, растворился в текучей основе чувств. Пали врата крепости, и в неподвижные, оцепеневшие каналы моего тела устремилось дыхание жизни — прана. Впрочем, что я говорю? Прана была там всегда — во мне, как и во всем живом на земле. Это ее бесконечные невидимые нити соединяли мое сердце с общей цепью, в которую входили и горы, и люди, и, наверное, боги. Лишь из-за своей самонадеянности, я не замечал этого раньше.
Небо наполнилось знаками, лес — голосами. Я упрашивал лучезарных Ашвинов, божеств утренней и вечерней зари, поторопить свои колесницы. Крутились колеса с двенадцатью спицами, мелькали дни и ночи, обещая, что жара сменится дождями, а за дождями последует прохладный сезон. И вот сияющий диск луны стал терять силу, убывая на глазах под напором тьмы.
Однажды, сидя на пороге своей хижины, я увидел, как огромная черная туча угрожающе надвинулась на тонкую сияющую полоску, оставшуюся от некогда царственного лика бога Сомы. Противоборство продолжалось лишь мгновение. Месяц вонзился в тучи, как бивень слона в ствол дерева. Но тьма победила, охватив все небо, подмяла огни созвездий, до последнего стоявших вокруг своего господина. Наступил сезон дождей. Под небом, в лесу и долине поселилась темнота, наполненная неясными зловещими формами. Той же ночью в хижину, в мои сны вместе с ветром ворвались холод и кошмары. Я проснулся среди ночи на жесткой циновке, разбуженный шумом ветра, громким и страшным, как крик неведомых ночных птиц в непролазных дебрях леса. Тревога коброй вскинулась, развернулась где-то в моем животе, а мурашки, как древесные муравьи, побежали вверх по позвоночнику до волос на затылке. Я вышел из хижины, открытой всем ветрам и страхам. Где-то вдали ревел гром, как будто небесный воитель Индра пришел на помощь Соме и вспарывал огненными стрелами огромную черную тушу. И вот первые капли крови раненой тучи пали на лес и холмы, на крышу покосившейся лесной хижины, в которой юный ученик риши мечтал лишь об одном: чтобы прекратился небесный бой и затихли надсадные вопли тучи, чтобы оглохло его сознание, оказавшееся неспособным вынести жестокого дара прозрения. Но водоворот грандиозных, неподвластных мне чувств уже увлекал в кипучую смертную бездну, и только обрывки мыслей, как скрюченные пальцы, продолжали цепляться за твердые края привычного мира. Откуда-то со дна подсознания всплыли слова Учителя: «Поддержание огня, чтение мантр и познание истины устраняют страх».
Я не знал священных заклинаний, а о поисках истины даже подумать было дико. Но связка хвороста — вот она, под рукой. По красным углям в очаге пробежали темные тени, словно дыхание приподняло живот какого-то спящего животного.
Я бросил ему охапку хвороста. Он проснулся, с хрустом распрямил затекшие члены, вцепился острыми белыми зубами в черные ветви, словно в кости добычи. В разинутой пасти его, в алой глубине глодки, бились тысячи оранжевых языков. Среди камней очага поднимался, изгибал спину красный дракон. Он бил хвостом, он урчал, пожирал хворост и, набираясь сил, рос на глазах, расправлял остроконечные крылья. Струился алый свет по гребню. Искры, как отблески красной чешуи, уносились во мрак. К черному небу задралась голова, и угрожающее шипение рвалось из оскаленной зубастой пасти. Но мой дракон не взлетел, он не бросил хозяина. Он лишь отгонял ночные страхи, незримых демонов — ракшасов, выходящих из чащи, слетающих с неба и ползущих под землей.
Я сидел, как завороженный, следил за пляской моего гребенчатого дракона, пытаясь понять, откуда в мое сердце прокрался страх. Сам по себе страх не был для меня новым ощущением. Еще в детстве я познал много маленьких, привычных страхов, порожденных инстинктом самосохранения, позволяющих человеку вовремя уклониться от опасности. Я боялся громовых стрел Индры, но почему-то верил, что теплые руки матери предоставляют мне надежную защиту; привык бояться тигров-людоедов, раненых слонов и разбойников, которые иногда появлялись на проезжих дорогах. Здесь, в лесу я познал страх одиночества. Но сейчас ко мне пришел новый страх — жуткий, сквозной, неподвластный уму страх беспредельности. Самоуверенный юноша, дерзнувший увидеть мир тонких сил, был сметен, раздавлен собственной ничтожностью.
С трудом отогнав эти мысли, я обратился глазами и сердцем к очагу, где, свернувшись пурпурным клубком среди горячих камней, сторожил мои сны гребенчатый дракон. Несколько дней подряд по утрам меня будил шум дождя. Большие прозрачные капли бились в крышу, трещали в разлапистых листьях пальм, смачно впечатывались в красную глину. В хижину пришел ностальгический запах скошенного сена, омытого дождем. По склонам холмов в долину неслись коричневые потоки грязной воды. Я отчужденно подумал, что где-то далеко за лесом, в моей деревне, на рисовых полях, утопая по щиколотку, а то и по колено в непролазной грязи, сейчас работают все члены общины. Мужчины пашут землю, а за ними женщины, высоко подоткнув мокрые подолы, не разгибаясь, идут по квадратам полей, ровными рядами втыкая в грязную жижу изумрудные ростки риса. Но теперь все это не имело для меня никакого значения. Я мог предаваться праздности — подолгу смотреть на небо, на котором невидимая десница перебирала тучи, как бусины четок. Иногда лучезарный Сурья являл миру свой божественный лик. Я с наслаждением наблюдал за сменой оттенков неба, скольжением по дну долины серых и золотистых теней. Время в эти минуты замедляло свой бег. Лес, скалы, облака — все казалось подвешенным в неподвижном воздухе.
Тревожные мысли покинули меня. Ничто не отвлекало внимания от созерцания спокойного течения мира. Иногда мне казалось, что я вижу, как раскрывается цветок и листья поворачивают к солнцу свои нежные лица. От цветов, посаженных возле хижины, в такие мгновения шли к моей коже теплые токи. Я испытывал трогательное умиление от того, что мышка, живущая в норке рядом с хижиной, при моем появлении не убегает, а садится и настороженно рассматривает меня своими красными, как бусинки, глазами. Стоило пару раз бросить ей остатки скудной трапезы, и она прилежно стала появляться у моего порога.
Все чаще у моей хижины по ночам стали собираться звезды. Казалось, что для меня они складывают на небе священные знаки. Конечно, это была лишь майя — плод непомерной гордыни, но и признак начавшегося растворения моего сознания в окружающем мире. Прана текла от стволов деревьев, стебельков травы, летела на крыльях ветра. Даже в некоторых камнях я почувствовал что-то, с чем стоило считаться — не тепло, нет, просто мрачную, дремлющую силу, может быть, не способную вырваться до поры наружу, но заслуживающую почитания. Однажды из самодельного лука я подстрелил зайца и, подбежав к упавшему зверьку, вдруг содрогнулся, впервые ощутив безмерность страданий живого существа, убитого моей рукой. Между нами была невидимая связь, как и между всеми живыми существами на земле. Тогда я впервые вместил это чувство, почти физически ощущая, как токи жизни покидают пушистый комочек у моих ног.
Поэтому-то Учитель и говорил о непричинении страданий. Пришлось перестать охотиться: не поднималась рука убивать живые существа. Хорошо еще, что плодов и кореньев в лесу было вдоволь, да и не до еды мне тогда было. Я блаженствовал от сознания причастности к бегу облаков и трепету зеленых листьев, к полету птиц и пробуждению ростка в зерне. Это ощущение было всеобъемлющим, как небо, очевидным, как солнце, но, подобно воде, изменчивым и текучим. Рухнули обветшалые перегородки старых представлений, но вместе с могучим дыханием мира в меня вошла неведомая, непроявленная его цель, недоступная разуму, наполнившая смыслом и надеждой прозревающее сердце. Мне показалось, что это и есть состояние, подобающее йогам. Глупая наивность! Я не обрел, а потерял покой. Пробудившееся чувство сопричастности рождало стремление дествовать и влекло в путь.
Я чувствовал зов в криках птиц, в расположении звезд. Но смысл посланий был еще не ясен. А знаков становилось все больше. От них загустел воздух вокруг моей хижины. Аромат предчувствий кружил голову. Тревожно билось сердце, а ему надлежало хранить покой и смиренно ждать, когда прояснится смысл посланных знаков. Наконец, муссонные ливни отступили, и травы рванулись к возвратившемуся на небо солнцу, поднялись в рост человека, наполнились треском и гудом бесчисленных насекомых. Я почти физически ощущал, как бьется суетная, жадная жизнь в каждом стебельке, под каждой веткой кустарника. Таким же нетерпением были насыщены небеса, где облака пластались как флаги под резкими верхними ветрами. Вакханалия звуков и запахов не давала спать по ночам.
И вот однажды утром я вышел из хижины и, закинув голову, щурясь в ослепительном свете солнца, увидел, что на бирюзовом небе не осталось ни облачка. Впервые за несколько месяцев человеческому взору было позволено проникнуть в синюю глубину высших полей, источающих на мир благую силу. Я оглядел свою поляну. На противоположном конце пальмовая роща сияла чистотой и радостью, как улыбка богини красоты Лакшми. Выступившие из земли грани черных камней вокруг родника сияли как полированные бронзовые зеркала. А посередине поляны, в двух шагах от моей хижины, в полную силу расцвел жасминовый куст, словно пенный водопад, пролившийся с неба, застыл над зеленой травой. Длинные, ажурные ветви гнулись под тяжестью сотен колокольчиков, качались на легком ветру, щедро даря благоухание и красоту всем, кого благая карма привела в то утро на поляну. Одуревшие от горячего сладкого аромата, гудели над жасмином дикие пчелы. Даже несколько невысоких пальм, стоявших неподалеку, пользуясь мимолетным порывом ветра, пытались благоговейно коснуться его своими сухими многопалыми листьями. В этот день привычные заботы по дому и поиск плодов в лесу показались мне радостным праздником. А потом я сел у цветущего куста и воплотился в его чистую радость.
Сгустились сумерки, и на небе вновь утвердила свою власть богиня луны Чандра. Ночь тоже обрела новое лицо. Обычно белая, холодная луна в тот вечер наполнилась теплым телесным светом, как грудь молодой матери молоком. Его животворные потоки нисходили на джунгли под щебет ночных птиц и стрекот бесчисленных насекомых, объединивших свои усилия в гимне, славящем охранительницу ночной земли от ракшасов.
Каждое деревце, каждая травинка на поляне были окружены серебристым сиянием. Я застыл в восторге, хоть внутренне еще не избавился от сомнений: не майя ли это, не наваждение? Но сердце спокойно и сильно ударило в груди, словно подтверждая: нет, это не обман зрения. Наоборот, я прозрел, упала пелена с глаз, открылся мир Брахмы, мир огненных волн и света. И куст жасмина в могучем порыве вскинул вверх свои ветви с мерцающими белыми цветами. В их чашечки лился свет, как кокосовое молоко в жертвенные сосуды. Он смешивался со звуками и ароматами ночной земли, превращаясь в сому — напиток божественного забвения. И я жадно тянул его в себя, как умирающий от жажды путник глотает коровье молоко прямо из теплых сосцов, ожидая, что вот-вот на лугу соберутся небожители, истинные хозяева нектара… Но я ничего не увидел… Я проснулся прямо на земле у порога хижины от утренней свежести. Рука, на которой лежала голова, онемела. Шею ломило. Сердце сжималось от одного воспоминания о тоскливо-сладостном аромате минувшей ночи. И все также торжественно цвел жасминовый куст в розовых лучах встающего солнца. Начинался новый день. С холмов, что синели на противоположной стороне долины, ветер донес эхо больших барабанов. А под вечер их пологие вершины окрасились заревом костров, и мне даже показалось, что я слышу отзвуки музыки и песни девушек. У меня защемило сердце от неожиданно вернувшихся воспоминаний о праздниках, без которых в моей деревне не обходился ни один сезон. Я едва удержал себя от того, чтобы отправиться затемно к этим пылающим на вершинах холмов кострам. Ночью не спалось. Чуть восход посыпал нежно-желтой сандаловой пылью пучки листьев на верхушках пальм, я надел чистую белую юбку, обвязался шафрановым шарфом, повесил на шею цветочную гирлянду, чтоб придать себе хоть сколько-нибудь праздничный вид, и отправился искать деревню.
Я нашел ее довольно быстро. На противоположном конце долины начались аккуратные квадраты полей, к которым по канавкам текла вода. Из серо-коричневой жижи к небу тянулись нежно-зеленые ростки риса. Редкие пальмиры стояли почти без крон. Все их зеленое убранство было срезано людьми для покрйтия хижин или плетения циновок. Рисовые поля перемежались с зарослями сахарного тростника, а у самого поливного канала густо толпились кокосовые пальмы. Я сделал еще несколько шагов, и у меня перехватило дыхание от вида простых глинобитных хижин с красно-коричневыми стенами и желто-серыми тростниковыми крышами. Все, как в оставленной мною деревне, и так же, как у меня дома. Женщины перед открытыми дверьми варили рис, подкла-дывая в огонь сухие лепешки коровьего навоза, Ветер донес до меня аромат перца и шафрана. Непонятное томление, не дававшее мне спать ночью, внезапно сменилось определенным, до желудочных спазмов, чувством голода. По улицам праздно бродили коровы, украшенные цветочными гирляндами, рога их были вымазаны яркой охрой.
Я понял, что земледельцы отмечают конец сбора зимнего урожая. Люди, которые попадались мне навстречу, смотрели без страха и враждебности. То ли праздник настроил их на миролюбивый лад, то ли над этой землей боги держали зонт благополучия. У входа в просторную хижину меня встретил глава общины. Это был кряжистый и узловатый, как ствол баньяна, старик. Цветом и морщинами его лицо напоминало кору, а черные, плоские от ходьбы босиком ступни, казалось, вросли в землю. Вся его одежда состояла из белой юбки, подоткнутой по случаю жары выше колен. Он был совершенно седым, и, наверное, поэтому показался мне стариком, но вряд ли ему в действительности было больше пятидесяти лет. Звали его Сома-сундарам, и, как не без гордости сообщил он сам, пригласив меня в хижину, уже двадцать лет он управлял советом общины. Жил он в достатке и довольствии. В его хижине, казалось, сохранилась свежая прохлада ночи. Перед глиняным изображением почитаемого в наших краях бога Муруга-на — хранителя лесных холмов, бесстрашного копьеносца — стояла плошка с маслом, и в ней плаал высокий оранжевый огонек. На полу в несколько слоев лежали свежие тростниковые циновки.
С низким поклоном в хижину вошла юная девушка. Я успел разглядеть только гирлянду жасмина в черных длинных волосах. Она предложила мне опустить ноги в плошку с холодной чистой водой, в которой плавали лепестки цветов. Нет ничего приятнее после долгой дороги по горячей земле! Но такой чести удостаиваются только почетные гости, поэтому я смутился. Мое смущение усилилось еще больше, когда девушка, стараясь не глядеть на меня, опустилась на колени и промокнула мои ноги чистым полотном. Сомасун-дарам тем временем предложил мне глиняную плошку с холодной водой. Я напился и почувствовал себя освеженным.
— Моя дочь — Нандини, — не без гордости сказал Сомасундарам, указывая крючковатым пальцем в сторону робко потупившейся девушки. Она сложила руки ладонями у груди и, поклонившись, выскочила из хижины. Мне было не до нее, и я успел заметить лишь потупленные глаза, склоненную голову и молчаливую готовность подчиняться своему отцу. Дочь в семье крестьянина мало чем отличается от домашней рабыни. Я сидел, скрестив ноги на циновке, лицом к лицу с главой общины, и, надо сказать, чувствовал себя неважно. Я отвык от людей, тем более, от имеющих власть. Мне все казалось, что меня принимают за кого-то другого, словно я стал участником какого-то представления, разыгранного чаранами. Но, поскольку я не знал какая роль предназначалась мне, постольку со скромным достоинством принимал знаки внимания и ждал, чем же все это кончится. Сомасундарам сообщил мне, что они давно узнали о приходе нового риши в заповедную рощу по ту сторону долины.
Оказывается, на его памяти я был не первым обитателем заброшенной хижины. Мои попытки объяснить, что я не риши, оказались тщетными, Сомасундарам упорно величал меня то дважды-рожденным, то посвященным, и я как-то незаметно для самого себя с этим смирился. Время от времени в хижину заглядывали крестьяне. Тогда старейшина набирал в грудь воздуха, выпрямлял спину, преисполненный гордости, как лягушка во время дождя. Неспешно текла беседа о собранном урожае, о событиях за пределами их деревни, о тревогах и радостях их простой жизни. Старейшина признался:
— Не каждый день ко мне заходят для беседы странствующие отшельники, познавшие мудрость и хранящие закон.
Я сообразил, что старейшина использовал меня для укрепления собственного авторитета, и больше не старался никого переубедить. Пока меня принимают за риши, мне будут оказывать знаки внимания, снабжать пищей, спрашивать совета. Я не спешил возвращаться к своему одиночеству. Несколько дней, пока длился праздник, я ел свежий рис, пил опьяняющий напиток из сладкого сока пальмиры, смотрел, как юноши и девушки танцуют меж зажженных костров. Потом я понял, что пора уходить, но карма распорядилась по-другому…
Я сейчас не могу вспомнить, как, блуждая в прохладном сумраке леса, оказался на берегу речки, что питала сеть поливных каналов за околицей деревни. Ее сине-зеленая вода с разводами белой пены казалась отшлифованной поверхностью берилла, сияющей в золотой оправе солнечных лучей. Помню, как стоя у границы горячего прибрежного песка и густых изумрудных теней, я увидел девушку, выходящую из воды прямо на меня. Солнце било ей в спину, позволяя разглядеть лишь четкие контуры ее темного и плотного тела. Ноги вызывающе шлепали по искрящейся воде, словно топтали пригоршню драгоценных камней. На темном овале лица сверкнули в улыбке зубы, как гирлянда из мелких белых цветков жасмина.
Не сразу узнал я в этой открытой, уверенной в себе богине, дочку Сомасундарама — Нанди. Здесь, на речном берегу, в облаке сине-зеленых водяных бликов она держалась совершенно свободно и естественно, как небесная дева-апсара, недоступная низким помыслам смертных. Ее голова была гордо поднята на круглом стебле крепкой шеи, глаза смотрели без смущения прямо на меня и вспыхивали зеленым огнем, зыбким отблеском речной воды. (Но тогда я знал, что ни синих, ни зеленых глаз у земных людей не бывает.) Под солнцем, золотившем ее кожу, она казалась статуэткой из драгоценного сандалового дерева, крепкой и упругой, но в то же время гибкой, как лиана. Полоса мокрой синей ткани застывшей волной облегала ее грудь и бедра. Ее маленькие ножки крепко упирались в землю, а походка была легкой и грациозной, как у дикой кошки. Нет, все-таки, она мало походила на небожительницу, как показалось мне вначале. Скорее, ее породили смуглые боги леса и подземного царства, где хранятся зерна колдовских трав и россыпи драгоценных камней.
-- Мое имя Нандини означает — приносящая радость, — сказала девушка. — Я никогда раньше не видала таких молодых риши, — добавила она и, потом, без всякой связи:
-- Говорят, в городах женщинам предписано носить длинные одежды, ежедневно совершать омовения и запрещено говорить с посторонними.
Я пожал плечами:
-- Не знаю как в городе, а у нас юные девушки вообще носят только кожаные пояски, к которым прикрепляют широкие листья банана. Когда листья высыхают, они просто заменяют их новыми.
-- Боюсь, что мы мало походим на безупречных городских красавиц, — с улыбкой смущения Нанди стала разглаживать смуглыми ладонями складки мокрой ткани на своих крепких бедрах. Потом, не говоря ни слова, но улыбаясь мудро и таинственно, она ушла домой, зная, что я завороженно смотрю ей вслед. А я еще долго сидел на пылающем под солнцем речном песке. Я был в странном состоянии, напоминавшем самосозерцание, но только полный покой и отрешенность сменились жарким биением крови и жаждой действий. Краски мира обрели ясность, а формы предметов, наоборот, потеряли четкость, расплываясь перед глазами.
Река жизни изменила русло. Мир обрел новые краски. Кто из риши назвал бы мои чувства пробуждением? Но тогда что же это было?
В моем сознании картины тех дней, все детали, острые грани стерты одним сиянием памяти о Нанди. Я даже не могу вспомнить, о чем мы говорили друг с другом. Все, что сопутствовало нашему общению, превратилось потом лишь в золотисто-розовый, ничего не значащий фон, призванный выделить и сохранить в первозданной ясности главное — ее лицо, ее фигуру, выражение глаз.
Счастье, подобно золотой взвеси, искрилось, переливалось, мерцало среди цветов и деревьев моей земли. Неужели оно всегда было здесь, а я только сейчас научился видеть и принимать его щедрые дары? Почему раньше я не замечал, как много радости в самом обыденном из всех человеческих ощущений — ощущении жизни?
Ночью мне снились цветные сны. Очевидно, привычка сделала свое благое дело: ночные страхи больше не входили в мою лесную хижину. Ничья воля не налагала на меня ответственности. Ничьи злые помыслы не угрожали моему спокойствию. Если я совершенно не помню, что делал первые дни, вернувшись в лес, так как все заслонила фигура Нанди, то в последующих моих воспоминаниях ее облик почти полностью теряется, сливаясь со всем миром. Нанди — река, восторг прохлады, блеск драгоценных камней, Нанди — забродившие, как молодое вино, силы, миллион новых чувств и мыслей, миллион ярких цветов и оттенков, переходящих друг в друга, сливающихся так, что нельзя определить принадлежность форм и красок. Уподобившись вдохновенным чаранам, я сочинял тогда первую в моей жизни песню:
Голос ее — пение лесных птиц.
Изумление красотой мира в ее глазах,
Что ранними звездами взойти над вечерней зарей ее губ.
Благоухание цветов — ее дыхание.
Стан ее — гибкая ветка,
На которой тесно спелым плодам грудей.
Как жил я раньше, не зная, что весь мир —
Лишь знамение нашей встречи?
Я мысленно рисовал картины нашей будущей любви. Я уже видел, как мы рука об руку путешествуем по бесконечным дорогам среди гор и лесов, как я учу Нанди искусству ощущать дыхание мира. То, что девушка была где-то далеко в деревне со своими родителями, и, что я сам понятия не имел, как же стать риши, меня нисколько не смущало. Почему-то я был уверен, что моя судьба решена. Вся будущая жизнь представлялась мне, как прямое широкое русло равнинной реки, текущей на восход солнца. Что могло помешать моему пути?
Приходя в деревню, я с некоторым сочувствием смотрел на занятых повседневными заботами крестьян. Мне стыдно вспоминать, но я быстро свыкся с положением молодого мудреца. Не надо было заботиться о пропитании — Сомасундарам следил за тем, чтобы, когда б я ни пришел в деревню, для меня всегда был готов запас провизии. Крестьяне почтительно кланялись мне на улице и предлагали подношения. Я не очень утруждал себя размышлениями о возможной плате за такой почет.
Однако во время одной из моих прогулок с Со-масундарамом по деревне пришлось задуматься и об этом. Был вечер. Дневная жара несколько спала, и последние лучи солнца пронизывали острыми стрелами щиты слоистых облаков. Пурпурные пятна лежали на верхушках пальм. Птичий грай переплетался с журчанием воды в поливных каналах. На душе у меня было спокойно и чисто, как в пруду с белыми лотосами. На Сомасундарама окружающая красота навеяла глубокую меланхолию, и, оставшись со мной наедине, он начал сетовать:
— Люди утеряли разум. Каждый думает только о себе, забывая о том, что община сильна единством всех своих членов. — Сомасундарам с грустью указал на повалившийся забор, охраняющий посадки риса от диких кабанов.
Прошел уже месяц, а никто не чинит, надо чистить поливные каналы, которые стали заболачиваться — не могу собрать людей. Недавно сосед у соседа вывез с поля пять снопов сахарного тростника. Бессмысленное мелкое воровство — за это мы забрали у него три мешка риса. Люди не хотят работать, не могут договориться о честном обмене, предпочитая воровать. Купцы в городе, видя крестьянина, запрашивают двойную цену, торгуются, как бешеные. Кшатрии, призванные нас охранять от разбойников, ездят по деревням и попросту грабят, угоняют скот, увозят красивых девушек. Если в нашу деревню придут разбойники, то все мои односельчане запрутся в домах и будут молиться о том, чтобы ограбили соседа, а не его. Раджа твердит о процветании. Было ли так, чтобы процветание не пресекалось войной? И не ясно, кто унаследует престол в Хастинапуре…
Но ведь вы не принадлежите Хастинапу-ру… — Мы принадлежим богам и местному радже. Но начнись война и двинутся бесчисленные армии по нашим посевам. И никто не станет разбираться, кто там чей.
Надо верить в мудрость богов.. .Вы чувствуете их присутствие?
Да. Иногда они лишают нас дождя и высушивают ростки риса, а в другой раз, когда приходит время вызревать урожаю, посылают тучи и заливают все водой. Может быть, это происходит от того, что мы приносим мало жертв на их алтари. В больших городах брахманы справляют пышные обряды почитания богов. В Хастинапуре, Матхуре, Мадурае возводятся храмы. Разные боги владычествуют в этих храмах, но всем им приносят обильные жертвы масла, плодов, цветов, украшают их статуи золотом. Жрецы читают в храмах длинные заклинания, которые простым людям знать теперь не полагается,— Сомасундарам скривился. — А ведь у нас на Юге еще хранят память о том времени, когда каждый мог общаться с богами, воочию видеть смелых охотников с огненными стрелами и прекрасных апсар — хранительниц лесистых холмов и коровьих стад. Этих богов нашей земли мы почитали песнями и танцами, возжиганием костров и приношением цветов.
Я с некоторым смущением вспомнил о пригоршнях цветочных бутонов и куске ячменной лепешки, которые я оставлял у себя в деревне перед алтарем бога — защитника полей. Такие же алтари я видел и здесь. Бог обитал в большом сером камне с выбитым на нем трезубцем, обращенным к небу.
— Может не те жертвы угодны богам?
— В лесах племена чтут своих богов крова выми жертвами — режут на их алтарях коз и оле ней, даже бывает, приносятся и человеческие жер твы. Но и там боги глухи к мольбам смертных. — сказал Сомасундарам, — они проносятся на грохочущих колесницах по небу, и до нас долетают лишь их огненные стрелы. Говорят, что время от времени боги воплощаются в людей и совершают великие подвиги. Однако все это происходит где-то очень далеко и от деревни, и даже от крепости, в которой живет раджа. Вы ближе к богам. Но мо-жите ли помочь?
Я немного оторопел от такого оборота беседы, но порылся в памяти и повторил строки из Сокровенных сказаний:
— Кто может своей глубокой мудростью пре дотвратить судьбу? Бытие и небытие, счастье и не счастье — все это имеет свой корень во времени. Время приводит к зрелости существа, время их же уничтожает. Созданные временем, мы не должны отчаиваться.
Сомасундарам глубокомысленно кивнул. А что тут можно добавить? После этого разговора я с тревогой думал о будущем Нанди. Но стоило вернуться к себе в хижину и посидеть спокойно, созерцая красный костер закатного солнца, как уверенность в будущем возрождалась во мне. Мне казалось, что никакое зло не в силах ступить на мою лесную поляну. Значит, главное было не покидать ее без нужды, избегать общества других людей и привлекать Нанди к себе.
Мы гуляли в лесу среди деревьев, среди криков обязьян и щелканья птиц. Над долиной, куда уходила, змеясь, тропа высились огромные черные камни. Там под вечер грелись огромные кобры с желтой узорчатой кожей. Нанди любила лазить по этим камням — гибкая, словно ящерица, смуглая и крепкая, как эти скалы. Я шутя звал ее апсарой черных скал.
— Не гневи богов, — сердилась она, — апсары несут в себе искры небесного происхождения, а я только крестьянка, и от земли мне не оторваться.
Увы, она была права. Однажды я попытался заговорить с ней о возможностях другой жизни, о высоких полях, о могучей силе, пронизывающей мир. И, к моему удивлению, Нанди обиделась за своих односельчан. Она поняла только то, что я осуждаю их образ жизни.
Почему ты сам не хочешь жить в деревне, — спросила Нанди, капризно надув губы. — Почему ты не хочешь работать в поле? Ты молодой и сильный, тебя бы с радостью приняли в общину.
Я тружусь, тружусь каждый день.
Собираешь плоды и коренья в лесу? Это работа женщин. Наши мужчины с утра до вечера горбятся на поле, поливая посевы собственным потом, а ты сидишь у хижины и считаешь облака.
Это тоже труд. Труд ученичества. И он очень утомителен, поверь мне.
Но где плоды твоего труда?
Что я мог ей сказать? Какие доказательства привести? Ее мысли и чувства были точны и прозрачны, как маленький лесной водоем, который отражает небо и деревья. Иногда рябь переживанийдробила эту ясную картину. Среди солнечных бликов бродили темно-коричневые тени и прятали, берегли какие-то свои маленькие тайны. День за днем все глубже опускался я в омут своих мыслей и чувств, где клубились то ли обрывки снов, то ли непроявленные знаки будущего. И даже если бы я захотел, я бы не мог увлечь Нанди за собой. Поэтому я просто сказал:
Плодов моего труда нельзя ни увидеть, ни услышать, ни попробовать на вкус.
Ты смеешься надо мной, — решительно сказала Нанди и, легко поднявшись с земли, ушла не оборачиваясь, а я предался упражнениям, думая, что прорыть поливной канал легче, чем открыть в себе новые каналы для дыхания жизни, но никому в деревне этого не объяснить, даже Нанди.
Впрочем, деревне было не до меня. Под знойными лучами солнца, казалось, облупилась синяя эмаль неба. Обнажились сухие серые своды, словно мертвое ложе океана, покинутое водами. И травы, и кусты на поляне вокруг хижины, как и по всему лесу, окрасились в охристые цвета тревоги и умирания. От земли шел запах как от пепелища. В долине среди холмов оголилась красная земля, рассохлась, потрескалась, как кожа человека, брошенного на медленную смерть под полуденным солнцем. Скрылись птицы, лишь острый, грозный силуэт коршуна стоял в восходящих горячих воздушных потоках. Даже родничок меж камней, даривший мне радость своим журчанием, теперь едва сочился, процеживая сквозь мох свои животворные капли. Мне пришлось выкопать ямку и вставить туда пустые скорлупки кокосовых орехов, чтобы всегда иметь под рукой хоть небольшой запас скапливающейся в них свежей воды. Но лес начал страдать. Пальмы опускали все ниже свои огромные резные листья, как человек, сраженный отчаянием, опускает руки. Где-то в чаще тревожно кричали павлины. Иногда ветер приносил оттуда тошнотворно-сладкий запах трупов павших лесных антилоп.
Засуха обернулась страшной бедой для деревни. Солнце выжгло посевы риса. В деревне был кое-какой запас зерна, позволявший дотянуть до начала дождей. Но раджа, владевший этими землями, был полон решимости собрать причитавшуюся ему долю урожая. Однажды, гуляя у реки, в которой мы с Найди так любили купаться, я обнаружил, что вода покинула ее. Сухой белый песочек омывал костяки каких-то павших от жажды животных. Многие деревья стояли без листьев, трава потеряла мягкость и свежесть. Неподалеку от своей хижины я вдруг услышал удары барабана и заунывное пение, больше похожее на стон толпы. Пройдя через поредевший лес, я вышел к поляне и застыл в тени деревьев как вкопанный, поняв, что стал свидетелем таинства, видеть которое не дозволялось ни одному мужчине. На поляне было более двух десятков девушек в ярких, праздничных одеждах, умащенных сандаловой пастой.
Девушки танцевали — взявшись за руки, быстро шли по кругу, одновременно вскидывали руки, прогибались в талии и пели, все время пели, почти не раскрывая рта. Бой барабанчика, который держала одна из танцующих, стал все учащаться, все быстрее двигались босые ноги, изрезанные о сухую траву. Дыхание танцующих стало прерывистым, хриплым, по лицам текли капли пота, зрачки закатывались в трансе. Среди танцующих я увидел Нандини. Ее глаза сияли потусторонним страшным огнем безумства, губы покраснели, как от жарких поцелуев. Одна из девушек, не прекращая танца, сорвала с себя покрывало и, отбросив его в сторону, стала извиваться, как змея в любовном экстазе. Ее примеру последовали другие, в том числе и Нанди. Я впервые увидел ее крепкое тело — бедра, налитые женской силой, руки, вьющиеся змеями. Капли пота выступили в темно-коричневой ложбинке между зрелых грудей с задранными вверх сиреневыми сосками. Что-то тревожное, противоестественное было в этом танце любви, лишенном радости, больше похожем на человеческое жертвоприношение. Я чуть не вскрикнул, когда у Нанди подкосились ноги, и она упала голой спиной в колючую траву так, словно это было ложе из лепестков жасмина. Но она, кажется не почувствовала боли, потому что продолжала извиваться на земле, запрокидывая голову, словно в любовном томлении, прогибалась в талии и бесстыдно раздвигала ноги. Треугольник тени под нежной округлостью живота хищно кидался то вниз, то вверх.
Рядом с ней одна за другой простерлись в пыли другие девушки с оскаленными в страсти зубами и разметавшимися прядями волос. Я больше не мог смотреть на этот грубый, почти первобытный обряд, давно забытый в моей деревне и бесшумно повернул назад в чащу. Я понял, кому отдавались в страсти эти девушки, чью любовь призывали. Бог Индра — повелитель грозы и небесного огня должен был возгореться страстью при виде обнаженных девственных тел и пролить животворный дождь на иссохшуюся землю. Подобные обряды значат только одно: засуха стала нестерпимой и, если не помогут танцы, то последует кровавое жертвоприношение. Эхо барабанчика слилось с ударами сердца, заглушив все остальные звуки. В ноздрях стоял невесть откуда взявшийся запах крови. Страшные неявные предчувствия теснились в сознании до тех пор, пока оно само тихо и незаметно не пролилось из тела в манящий сумрак джунглей.
Меня нашли под вечер те самые девушки, которые исполняли ритуальный танец заклинания дождя. Нанди вместе с подругами привела меня в чувство, отвела податливого и неуклюжего, как щенка, в мою хижину и даже привела с собой какого-то крестьянина, знакомого с искусством врачевания. Он дал мне пожевать пряные зерна, а потом, насыпав на ладонь какого-то желтого порошка, вдул мне его поочередно в обе ноздри. После чего я чуть не расстался с жизнью от беспрерывного чихания. Но надо признать, что в голове у меня окончательно прояснилось, и я даже смог выпить кувшин молока, который держала наготове Нанди. Пока я смиренно лежал на циновках, девушка подмела мою хижину, залила свежено масла в светильник и сложила рядом с очагом охапку сухого хвороста. Я отстраненно следил за Нанди, хлопотавшей по дому, и думал, чем же все это кончится. Сомасундарам отпускал дочь беспрепятственно, считая, что молодой девушке в самом начале жизненного пути полезно поучиться у брахмана, стойкого в обетах, обуздывающего чувства постом и постоянными упражнениями. Хорошо, что он не догадывался, какая истинная причина заставляет его дочь проделывать такой длинный путь по обожженной солнцем тропинке к лесной хижине отшельника.
Я как-то спросил Нанди, не хочет ли она, чтоб я попросил Сомасундарама отдать ее мне в жены.
-- Это невозможно, — очень тихо сказала Нанди, прикрыв глаза длинными ресницами. — Ты принадлежишь к варне брахманов и, значит, отрешившихся от владения землей, богатством и властью. Никто из вайшьев не отдавал свою дочь замуж за брахмана. Если бы ты был крестьянином, ты бы получил меня за пару коров. Но ведь у тебя их нет! В деревне говорят, что вы унижаете своих девушек, выдавая их замуж без выкупа, просто обводя жениха и невесту вокруг священного огня. Я рассмеялся:
-- А я слышал, что кшатрии иногда забирают девушек силой, похищают невест. Как видишь, у каждого сословия свои традиции.
-- Но какая из них подходит тебе?
-- Выкупа я дать не могу, значит, остается похитить, — сказал я. — Ты согласна?
-- Нет, мы называем это — брак по способу гандхарвов. Так в легендах зовутся прекрасные полубоги, покровители музыки. Это свободный брак по взаимной любви, без всяких обрядов, втайне от родственников. Но ведь так у нас не получится. Мои родичи очень терпеливы до тех пор, пока не нарушают их обычаи.
Она была права. Стоит нам бежать, и вся деревня, пылая жаждой возмездия, с бамбуковыми палками в руках будет прочесывать лесные чащи, обыскивать каждый холм с упорством и основательностью, свойственным вайшьям. Они найдут нас и убьют обоих. Это кшатриям разрешено сходить с ума, рубиться на собственной свадьбе с другими почитателями, похищать невест.
Да, будь я кшатрием, я мог бы взять не принадлежащее мне силой, и это бы превозносилось как проявление воинской доблести. Но от брахмана такого не ждали, и переступи я дхарму, из поколения в поколение пойдет легенда о том, как молодой риши украл девущку из дома родителей. Брахманов, приходящих в деревню, будут побивать камнями еще на околице. Я думал, что все зависит только от меня, а, оказывается, мои поступки уже вплетены в кармический узор жизни людей, которых я никогда не видел. Карма, как сказал бы Учитель. Я проводил Нанди в ее деревню и лег спать в своей хижине, обессилев от сомнений и тоски.
А утром, когда я открыл глаза, то увидел Учителя, сидящего на циновке рядом со мной. Казалось, он дремал, прикрыв веки. От него веяло давно забытым покоем и надежностью. Ощутив мое пробуждение, он открыл глаза и улыбнулся:
-- Ты далеко ушел.
— Я сбился с дороги, — ответил я так, понимая, что не о моем путешествии в джунгли идет речь.
-- Я помогу тебе вернуться.
-- Ничего не получится, — с горечью сказал я.
-- Препятствия существуют только в твоем сознании. В Сокровенных сказаниях настоящим человеком называется тот, кто обуздывает чувства, не потворствуя себе, кто незлобивостью терпеливо удаляет зарождающийся гнев, подобно тому, как змея, сбрасывая старую кожу, освобождается от привязанностей. Это — истинный путь брахмана. Это твоя дхарма. Первый шаг к прозрению ты уже сделал. Ты сломал скорлупу тела, разрушил преграду, которая отделяет обычного человека от могучих потоков мира. Когда ты овладеешь брахмой, тогда ты будешь готов дарить и принимать любовь. А пока смирись и не терзай свою совесть. Даже посвященным не дано видеть всех последствий своих поступков. Но тебе пора знать, что ступив на путь дваждырожденного, ты стал звеном великой цепи, протянувшейся из прошлого в будущее. Ты стал членом братства, которому уже тысячи лет, и каждый обладатель брахмы — его бесценная часть.
-- Но почему Найди не может стать дваждырожденной? Стань и для нее Учителем.
-- Увы, ей не дано. Мы не знаем, почему одни дети рождаются способными повелевать брахмой, а другие лишены ее. Самое удивительное, что не имеет значения ни сословие, ни богатство. Можно научиться упражнениям, закаляющим тело и дух, +но нельзя заставить сердце прозреть. Женщины-дваждырожденные могут родить детей-брахманов даже в браке с обычными мужчинами. Но от простой женщины ребенок со зрячим сердцем рождается очень редко. Нас с каждым годом становится все меньше, и поэтому никто из дваждырожденных не должен вступать в браки с простыми людьми.
-- Но я-то рожден не брахманами…
-- А таких, как ты, больше и нет на сотню деревень в округе. Ты думаешь, странствующие риши бродят меж крестьянских полей без цели? Такие, как ты — искры нашего костра, случайно вспыхнувшие в затерянных уголках большого мира. Найти вас — нелегкий труд, но мы не можем позволить себе ни одной потерянной жизни дваждырожденного. То, что кажется непосильным, недостижимым для одного человека, поддается объединенным усилиям. Любовь, понимание, взаимопомощь позволяют нам открывать неистощимые источники благой силы, вдохновения. Так мы побеждаем страх смерти. Через наши прозревшие сердца течет единый поток брахмы, он не убывает, не замедляет своего течения, пока не разорвана цепь.
-- Неужели все дваждырожденные женятся только на женщинах, познавших брахму? Неужели так было всегда?
-- Нет. Ныне живущий патриарх Бхишма — один из тех, кто в Высокой сабхе решает судьбу нашего братства, родился в семействе кшатрия, понятия не имевшего о силе брахмы и полагавшегося все больше на крепость своих рук и остроту меча. Впрочем, как гласит легенда, матерью его была одна из величайших дваждырожденных по имени Ганга. Конечно, сочетаясь браком с кшатрием, она нарушила законы нашей общины. Тогда вмешался совет патриархов — Высокая сабха. Кое-кто из дваждырожденных требовал устранить ее из нашего узора. Но Ганга уверяла, что у нее от брака с непосвященным все равно родится ребенок, способный воспринимать брахму. Сабха в мудрости своей отложила решение на девять месяцев. Тогда жизнь показала, насколько иногда верным бывает предчувствие женщины-дваждырожденной. Родился мальчик, которого назвали Бхишма. Уже в детском возрасте он обнаружил способности управлять брахмой, и поэтому жрецы забрали его от отца в ашрам, обитель дваждырожденных. Бхишма оказался удивительно способным учеником. Его считали и знатоком Сокровенных сказаний, и прекрасным бойцом на мечах. Он достиг высот в искусстве созерцания и управления брахмой. Судьба даровала ему удивительно длинную жизнь. Ведь на его веку сменилось уже три поколения. Как кшатрий, он оказался связанным родственными узами с царями дома Кауравов, которые правили огромным царством со столицей в Хастинапуре.
—– Я знаю, — не выдержал я. — Это все в Кри-таюге. Чараны поют, что все были храбры и сведущи, добры и счастливы. И не было там грабителей и людей, склонных к беззаконию, и не было несчастных, и жены не были вдовами. По стране катилось колесо святого закона, установленного Бхишмой…
— Золотой век ушел от нас давным-давно, в те глубокие времена, о которых сохранились толь ко крупицы знаний в Сокровенных сказаниях и красивые песни чаранов. Как ни долго живет на свете Бхишма, но и он знает о золотом веке не больше, чем донесли до нас легенды. Тогда люди не знали соперничества, и никто не думал о пре восходстве над другими. Мысли каждого были яв ными для всех, как свет костра, а сердца, откры тые брахме, были полны любви и сочувствия.
Если бы я этот рассказ услышал на неделю раньше, я бы поверил каждому слову. Но в тот момент меня интересовало не прошлое, а будущее. А будущее без Нанди представлялось лишенным света. Об этом я и сказал Учителю.
-- Я буду любить ее даже, если не смогу взять в жены, — упорствовал я.
-- Подумай о девушке, — с ласковым терпением настаивал риши. — Тайные встречи измучают ее, повлекут к ложным целям и бесполезным жертвам.
-- Но я же чувствую, что этот путь ведет к счастью!
-- Этот путь пригоден лишь для тебя! Все, что ей надо, она уже знает — сроки созревания урожая, запах лекарственных трав, повадки тигра. Ты не в силах помочь ей выйти из скорлупы дхармы вайшьев. А если ты взломаешь эту оболочку снаружи, то зерно ее духа погибнет в новом мире. Повести девушку за собой ты пока не сможешь. Это отяготит твою собственную карму, ляжет бременем на совести. Чистая совесть и карма, свободная от злых деяний — это не просто дхарма брахмана, это необходимое условие его приобщения к огненной силе. Груз ответственности за чужую судьбу, в которой ты все равно не сможешь ничего изменить, уведет тебя в сторону от собственного пути. Ты обрекаешь себя на раздвоенность... — слова Учителя были преисполнены такого искреннего сочувствия, что я невольно попал во власть их плавного течения.
--      Ты родился среди таких же, как Нанди, тех, кто живет плодами земли и обходится тремя сотнями слов, — продолжал Учитель, — мир общины ограничивался небом и землей, дождем и засухой. И все-таки твое сердце, однажды прозрев, захотело выйти за пределы малого мира. Уже сейчас ты чувствуешь, что оболочка сорвана и могучие сквозняки новых ощущений и мыслей врываются в твою душу. Если бы ты мог вернуться на полгода назад, то не узнал бы себя. Но ведь не случайно никто из твоих друзей не ушел с нами, их время не пришло! Учитель находит тех, кто его ищет. Появись я на год раньше, и ты бы не услышал моего призыва, приди на год позже, и меня встретил бы человек, уже отчаявшийся, бросивший искания. Непостижимы законы кармы. Но какими бы ни были ее плоды — горькими или сладкими — нам приходится принимать их безропотно.
Услышав эти откровения, я не бросился к ногам риши, не возликовал. Я до сих пор помню, как болезненный бред, то удушливое ощущение собственного бессилия, которое навалилось на меня, когда я осознал замкнутый, нерасторжимый круг своей кармы. Я терял Нанди. Бесполезно было уговаривать ее родителей, тщетно искать помощи у Учителя. Любое мое действие могло привести к лавине несчастий.
Риши видел мое состояние, но не торопил с решением. Он провел со мной весь день.
— Женщина может закрыть дорогу к высоким полям даже дваждырожденному, — говорил Учитель, — если он не обуздает свои инстинкты. У соперника богов, владыки ракшасов родилось двое сыновей — Сунда и Упасунда. Им было дано умение управлять огненной силой. С детства они подвергали себя жестоким аскетическим испытаниям. В легендах говорится, что они отправились на гору Виндхья, где по обычаю всех аскетов отпустили косы на голове, оделись в мочалу, морили себя голодом, подолгу пребывая в неподвижности. И после длительного времени произошло чудо, как гласят Сокровенные сказания: накаленная за долгие годы силой их подвижничества гора Виндхья стала испускать пар. Высокая сабха, внимательно следившая за их развитием, встревожилась не на шутку. Близнецы благодаря сочетанию своих способностей становились обладателями колоссальной мощи, но, презрев законы благого поведения, оставались дикарями. Не случайно в народе таких, как они, называют ракшасами. Тогда в общине дваждырожденных царил закон ненасилия над живыми существами. Поэтому самый простой способ, который (я по глазам вижу) пришел тебе в голову — убить — для нас был неприемлем. Зато братья ракшасы не останавливались перед насилием. В легендах говорится, что они выступили с могучим и преданным войском. Истреблены были цари и дваждырожденные, исчезла торговля и рынки, прекратились браки и священные обряды. Месяц и солнце, планеты и созвездия при виде таких деяний Сунды и Удасунды предались печали. Это, конечно, легенда, но в ней есть зерно истины. Разумеется, слухи об их злодеяниях были сильно преувеличены. Они не свергали царей с тронов и не охотились за аскетами. Как ни велика была сила братьев. Высокая сабха не допустила бы таких бедствий. Сунда и Упасунда, обложив данью несколько городов и деревень, начали готовиться к захвату соседних царств. Это грозило поколебать равновесие мира. И тогда наше братство сочло необходимым вмешаться. Сломить волю братьев, пока они были вместе, было не под силу даже нашим патриархам. И неожиданно на помощь пришла одна юная апсара по имени Ти-лоттама. Она была настолько красива, словно состояла из миллиона драгоценных камней величиной с сезамово семя. И не было в ее членах ни одной мельчайшей частицы, которая не была бы наделена совершенной красотой. Говорят, даже дваждырожденные, привыкшие управлять своими чувствами, и то не могли оторвать от нее взоров. Не знаю, какой силой брахмы она обладала. Очевидно, ей были доступны только низшие поля. По крайней мере, о ее аскетических заслугах ничего не известно. Но она очень тонко чувствовала дыхание жизни и умела читать мысли мужчин. Дваждырожденные доставили ее к лесу, где основали свой временный лагерь Сунда и Упасунда. Тилот-тама, бесстрашно сбросив с себя все одежды, обернула вокруг гибкой талии красную материю, чтобы сразу привлечь внимание. Сделав вид, что она собирает в лесу цветы, она неторопливо приблизилась к тому месту, где оба великих ракшаса предавались радостям у огромного стола с кушаньями и вином. Дальше все произошло, как и предвидели патриархи. Ветер сорвал с нее легкую ткань, заменявшую одежду. Оба властелина брах-мы, просто потеряли разум от ее красоты. В легенде сказано, что они оба попытались овладеть прекрасной апсарой. Никто не хотел уступать, и, опьяненные страстью, они убили друг друга.
Чараны любят истории о кровавых поединках из-за женщин. На самом деле майя страсти, которую навела на них Тилоттама, просто лишила их сердца гармонии и покоя. Брахма, накопленная за годы аскетических упражнений, ушла из них, как вода из разбитого кувшина. Для Высокой сабхи они после этого были уже не соперники. Тилоттама с почетом вернулась в братство. Я не знаю, как сложилась дальше судьба Тидоттамы, известно только, что она отправилась странствовать в трех мирах, возжигая огонь страсти во всех, кто встречался ей на пути. Увы, мы знаем множество подобных историй. Страсть к женщине разрушает гармонию мыслей, рассеивает внимание. Сердце, пылающее страстью, никогда не примет в себя огонь брахмы: эти огни, встречаясь, тушат друг друга.
Так что же делать? — в отчаянии спросил я Учителя.
Быть верным начатому пути и не бояться потерь. Невозможно сохранить то, что имеешь, на тропе восхождения. Но ты должен воспринимать утраты как освобождение от оков привычной жизни. Все, чем ты дорожил, отдай, ибо, это — майя, которая мешает тебе стать дваждырожденным.
Но у меня не получается…
Потому, что твои мысли путаны, чувства несовершенны. Не научившись быть хозяином собственной жизни, как ты можешь брать на себя ответственность за чужую судьбу? Колесо не может катиться, если под него подложены камни, реку губит запруда, твои эмоции разрушают тебя изнутри, не находя выхода в правильном действии. Научись не думать о пище и сне, стань хозяином ненависти и любви, будь терпелив в ожидании исполнения желаний. И тогда перед тобой откроются новые миры, высокие поля, а дыхание жизни, войдя в твое сердце, будет превращаться в светлую брахму.
Но, может быть, я такой же, как все…
Нет, ты изменился, ты был уже непохожим на других в день нашей первой встречи. Ведь никто другой в общине не задавался целью сломать скорлупу привычной жизни, никто не созерцал захода солнца. Ты один решился пойти в лесную хижину…
Я пожал плечами:
Если я уже тогда отличался от других, то зачем понадобилось заточение в лесу? Зачем пытка одиночеством, чуть не помутившая мой разум?
А как иначе я мог проверить искренность и силу твоих стремлений изменить собственную жизнь? Как узнать твою готовность идти на жертвы?
Я готов на любые жертвы, только скажи, каким богам их приносить?
Причем здесь боги? — улыбнулся Учитель.
— Они не властны над твоей кармой. Только ты сам способен изменить русло жизни. Я не хочу за ставлять тебя отказаться от Нанди. Я просто пыта юсь объяснить, почему не в твоих силах удержать ее возле себя! В твоем теле забродили все жизнен ные соки, затуманили сознание. Но смятение чувств не в силах изменить тока кармы. Как бусинки че ток, нанизанные на нить, как бык с продернутой в носу веревкой, отдан человек во власть неумоли мых законов, повелевающих миром.Это и есть дхар ма. Они не добрые и не злые, эти законы, как не может быть злым или добрым дождь или ветер. Они есть, и ты можешь познать их, чтобы действовать в соответствии с их установлениями. Можешь и по пытаться пойти против них, сократив' тем самым срок своего пребывания среди живых. Может быть, в следующем воплощении ты станешь умнее. В этих рамках ты свободен выбирать.
Значит, все предрешено?
Стань хозяином собственной воли, познай дхарму, и ты обретешь возможность осмысленного выбора. Но сейчас ты волен распоряжаться своей жизнью не более, чем дерево, упавшее в середину потока. Может оно поплыть вверх по течению? Свободен ли аромат цветов идти против ветра? Тонким силам не пробиться сквозь пелену гнева, для праны нужны открытые каналы! Все важно: тело, разум, душа. Телесные соки может расстроить даже пристрастие к лакомству. Важна мера в телесных упражнениях, любовных утехах, еде, даже.сне. Дхарма ученика в первом ашраме вообще запрещала общение с женщинами. Юный брахман не должен входить в мутный поток вожделения! Сейчас времена изменились, и тебя ждет иное поприще. Поэтому я не требую от тебя, чтобы ты одевал на себя валкалу
— одежду из коры и мочалы.
— Каждому свой путь! — продолжал Учитель.
— Но ты должен открыть его сам… И тогда ты станешь брахманом. Запомни, брахман не должен внушать чувства страха ни одному из живых су ществ. Это высочайший закон общины дважды– рожденных, также как закон кшатриев — суро вость, держание скипетра и защита подданных. Ни происхождение, ни богатсво не может считаться заслугой перед нашим братством. Только труд во имя общей пользы в глазах дваждырожденных зас луживает уважения. Это должен знать, каждый ученик. Только на этом пути откроются для него врата во второе рождение. Но если ученик ведет
себя неподобающим образом, то учитель, желая проявить заботу о нем, не должен прощать его. Дела ждут меня за пределами этой деревни. Но не успеет луна потерять и половины своего света, как я вернусь. Тебя я приговариваю к смирению. Не встречайся с Нанди, выполняй предписанные обряды… Свасти! (Счастьятебе!)
Учитель ушел по дороге на север. А я остался. Очевидно, мне следовало быть окрыленным его словами. Но ничего подобного я не испытывал. Зато прибавился тревожный вопрос: почему Учитель, прощаясь со мной, употребил восклицание, положенное лишь при обряде жертвоприношения.
Как показал последующий месяц, для дурных предчувствий были серьезные основания. Засуха поразила обширные районы, и деревни были просто не в состоянии отчислять обычную часть плодов земли городам и, главное, двору раджи. По рассказам Нанди я вскоре узнал, что в ее деревню несколько раз за месяц наведывались вооруженные всадники из столицы и требовали прислать в город зерно. Крестьяне отправили пару телег, нагруженных доверху, но большую часть урожая закопали в землю, справедливо полагая, что если у них заберут все, то в деревне не окажется никого, кто сможет встретить следующий сезон дождей.
— О том, где спрятано зерно не знает никто, кроме моего отца и нескольких доверенных чле нов общины, — сказала мне Нанди, не скрывая гордости. И у меня сердце сжалось от тревоги. В последние дни я старался не заходить в деревню, наивно полагая, что беда, приближение которой я ощущал так же явственно, как стук копыт спеша щих всадников, минует меня.
Разумеется этого не случилось. Однажды на закате дня в мою ветхую хижину пришел Сома-сундарам. Он выпил воду, которую я собрал из медленно сочившего влагу источника, и уселся на сухую траву прямо перед входом в мое жилище. Я ждал, что он скажет, опасаясь, что разговор пойдет о нас с Нанди, но старейшину беспокоили совсем другие мысли:
— Если засуха не прекратится в ближайшие дни, то всадники раджи не уедут, не разграбив де ревни, — сказал Сомасундарам. — Мы много тру дились в этом году, но судьба повернулась против нас, и не в наших силах ее изменить. Жизнь де ревни повисла на тонкой нити дождя, но мы не можем повелевать небесами… Это, я слышал, до ступно только дваждырожденным… Ты — дваж– дырожденный. Поделись тайной, открой священ ные заклинания… Нам надо знать…
Я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу.
Ста смертями умру, искуплю все кармические грехи, но и тогда будет со мной горячий, липкий стыд, что породила в моей душе безоглядная, детски-доверчивая речь главы общины.
И надо было врать, ибо не было во мне — юном и окрыленном — тех сил, что позволяют человеку обрести ясность слов и чистую силу действия.
— Я не могу вам помочь, — сказал я. — Я все го лишь ученик в начале пути. (Впрочем, это была правда.)
Сомасундарам грустно кивнул:
— Ты не обманешь меня своим смирением. Я знаю, Сокровенные сказания запрещают дважды рожденным раскрывать свою силу. Карма — го ворят наши жрецы. Я бы и сам так сказал. Для этого не надо знать священные заклинания и об ряды жертвоприношений. Должен быть другой путь. Путь, достойный вайшьев, не желающих проливать кровь людей и животных, не имеющих драгоценностей, чтобы купить расположение бо гов. Только дваждырожденные знают путь к серд цам богов, — сказал Сомасундарам и, повернув шись, посмотрел мне в глаза.
Солнце огромной каплей крови сползло за далекие синие горы. Листья пальм над нашими головами сухо и безнадежно шептали слова молитвы. Глядя на солнце выцветшими сухими глазами, Сомасундарам тихо спросил:
— Как изменить карму деревни?
Вот так же совсем недавно вопрошал я Учителя и слышал в ответ: «Есть только один путь, но ты должен найти его сам… Следуй по пути изменений….»
Если б я уже прошел ашрам ученичества, то великие силы брахмы собрал бы я в своем сердце и огненный вихрь испепелил бы подлых грабителей, что угрожали моей Нанди…Почему боги не дают мне этих сил? Разве мало им моей веры, разве не благое дело собираюсь я совершить?
Что может заставить жестокого бога времени Калу ускорить свою поступь? Я знаю, я чувствую, что огненная сила где-то рядом, но сколько лет понадобится мне, чтоб досягнуть до ее тонкого ручейка, обратить его в поток, в руку моей воли и меч моего гнева?
Предчувствие силы столь тонко, трепетно, неуловимо… Не подтолкнуть, не сжать в горсти, не потревожить…Только смиренно ждать, отрешенно смотреть, молиться тому, что копится где-то в потаенной глубине сердца, назревает, обещает свершиться… Ручеек тонкой силы тек где-то за гранью чувственного опыта, едва осознаваемый прозревшей сущностью.
Нет. Ничем мои силы не могут помочь деревне. Но если не силы, то разум? Ведь я же умею переходить границы, непреодолимые для селян. Я чувствую путь кармы… Юношеская гордость, отчаяние, страстный протест против неизбежности стянули мысли и чувства в единый жгут, дохнули в лицо алым жаром, перехватили горло, насытили глаза влагой. Голова кружилась от ужаса и восторга. Теперь-то я знаю: так приходит вдохновение. А тогда я вообразил, что это бог коснулся меня своей огненной десницей.
Так или иначе, я постиг ответ и воскликнул:
— Есть путь!
Глаза Сомасундарама впились в меня, как пальцы испуганного ребенка в юбку матери. Нет ничего хуже такого взгляда!
— Мы приходим на свет, не умея ничего, наши родители учат нас возделывать землю и управлять волами, — сказал я, — Так же и кшатрии не от рож дения умеют владеть мечом и конем. Значит, меж нами нет непреодолимых стен, мы тоже можем научиться сражаться. Можно научить крестьян сра жаться против кшатриев! Да, вы должны сражать ся. Не этого ждут воины раджи, это противоречит вашей дхарме, но это — единственный путь отсто ять урожай.
Сомасундарам смотрел на меня с удивлением, которое при желдании можно прочесть в глазах рыбы, вытащенной из воды на горячий песок.
— Если ты говоришь, что так можно… Я собираю общину…
Под вечер, на закате солнца, когда крестьяне вернулись с полей и жара спала, все мужчины деревни — полноправные члены общины — собрались на центральной площади деревни. Сидели вокруг костра прямо на песке, хранившем тепло дня, и говорили, спорили до хрипоты. Я очень ясно помню, как над криками, взаимными обвинениями, спорами в безразличном покое плыли вечерние облака. В пыли искали зерна куры, где-то в соседних домах готовили еду, и запах лепешек заставлял желудок сжиматься от голода, но никто не расходился, и споры становились все жарче. И чем больше говорили, тем сильнее чувствовал я безнадежность. Возбуждение ожидания сменилось у меня удивлением, разочарованием, а потом и отчаянием. Старики просто не верили, что возможно земледельцу сменить мотыгу на боевой меч.
Впрочем, многие предлагали «более надежные» способы спасения.
Надо принести обильные жертвы богам, хранителям этой земли. И прежде всего, дикому охотнику и воину Муругану. Он защитит нас! — говорили одни.
Муруган получает в сотни раз более обильные жертвы в доме раджи. Он останется слеп и глух к нашим мольбам! — отвечали им другие.
Пусть скажет молодой отшельник, — крикнул кто-то.
Я встал, вышел на середину круга и сказал:
— Ведь именно потому, что сам человек — деятель, люди славят его, когда он добивается успеха в делах, и порицают его при неудаче. Разрывая землю плугом, мы разбрасываем семена и потом ждем дождя. Если засуха уничтожает посевы, мы в этом не повинны. Если мы не доби ваемся успеха, мы не впадаем в отчаяние, прокли ная судьбу. Мы роем поливные каналы. Наша дхар ма велит нам трудиться, и только на этом пути нас ждут благие плоды. Если бы мы только приноси ли жертвы богам и умоляли их даровать нам урожай, то поля наши были бы вечно голыми. Когда делу даже начала не положено, то можно быть уверенным, что и плодов не будет, — так говорил я в каком-то исступленном вдохновении, рожденном радостью собственного прозрения, не понимая, откуда берутся слова.
Я говорил — площадь молчала. Я не мог заставить крестьян прозреть. Они смотрели на меня со страхом и удивлением. За время жизни в лесу я успел забыть, как выглядели глаза моих земляков. Неужели я раньше просто не замечал, что они подернуты одинаковой серой дымкой, белки испещрены красными прожилками — следами горячих ветров, несущих колючий песок, а зрачки не черного, а какого-то выцветшего, болотного цвета. Влажная поверхность их напоминала обмелевший, заболоченный пруд, в котором .не осталось ничего, кроме нескольких упавших листьев. Я уже не помню, какой был взгляд у моего отца. Неужели и я сам так же смотрел на мир? Впрочем, у самого Сомасундарама в глазах чувствовалась какая-то твердая основа, словно гранитное дно проглядывало сквозь илистую воду. В тот момент, глядя на крестьян, я ясно осознал, что уже никогда не смогу вернуться к простой жизни своей общины. А что дальше? Неужели впереди у меня только лесная хижина?
Мы не можем сражаться с кшатриями, — говорили мне старики.
Ты — брахман, попроси богов о спасении.
— Жрецы могут пытаться умилостивить небожи телей. Но изменить поток реки жизни, прервать цепь поступков и воздаяний, даже боги не в си лах, — сказал я и сам удивился, откуда я это знаю.
Сомасундарам кивнул и добавил:
Да мы и сами пытаемся, как можем, заручиться милостью богов. Лепим из глины, высекаем из камня их лики, делаем подношения из цветов и фруктов, возжигаем благовония, но они все равно насылают на нас болезни и несчастья.
А может быть, надо больше жертвовать? — крикнул кто-то.
Несколько лет назад, во время великой засухи жители соседней деревни отдали все, что имели, в жертву богам, — ответил Сомасундарам.
— Дождь не пришел, и все в той деревне умерли. Да что там мы! Великие властители, я слышал, приносят великие жертвы. Десятки брахманов чи тают волю богов по звездам, поют гимны, льют в огонь топленое масло. А потом их армии сходят ся на полях сражений, и тысячи людей расплачи ваются жизнями за неугодные богам жертвы.
— Мы не можем драться с кшатриями! — вновь сказали старики.
Кто-то из молодых крестьян возразил:
-- А что нам остается? Если мы отдадим запасы, то все равно погибнем от голода.
-- Но кто-нибудь да выживет, а если не отдадим, то нас перебьют всех.
-- Мы не умеем сражаться!!
-- Надо научиться, — повторил я, — надо заставить кузнеца работать день и ночь, надо дать ему в помощь всех сильных юношей деревни, освободив их от работы в поле. Пусть куют мечи и копья. Я уверен, что это не труднее, чем сделать мотыгу.
Кто-то из стариков покачал головой, и поднявшиеся крики одобрения на той стороне, где сидели молодые крестьяне, затихли.
— Выковать хороший меч под силу только опытному оружейнику, — сказал старик. — Ору жие требует особой закалки. Многие секреты его изготовления не известны нашему кузнецу. На из готовление одного меча может уйти много дней. У нас нет времени, чтобы сделать оружие для всех, нет времени, чтобы упражняться во владении ко пьем и мечом. Кшатриев этому учат с детства…
Я увидел, как помрачнело лицо Сомасундара-ма, и он кивнул, соглашаясь. Над площадью повисло тягостное молчание. А старик продолжал:
Разве может толпа крестьян остановить колесницы? Ну, перебьют наши юноши один небольшой отряд, а потом из города придет все войско раджи, и от деревни не останется даже пепелища! Что может сделать лук, стреляющий камнями, против панциря, стоимость которого больше, чем вся наша деревня?
Так что, смиренно ждать, пока вас под пыткой заставят отдать зерно? — с горечью спросил я.
Сомасундарам взглянул мне в глаза, и я увидел там уже не безысходную тоску, а мужественную готовность принять все, что будет ниспослано судьбой.
— Карма, — сказал он. — Мы сами пожинаем плоды своих деяний…
Я вышел из круга и пошел с площади, непроизвольно ускоряя шаги, словно спеша уйти от беды, которая черной птицей кружила над склоненными головами крестьян.
Муни! — тихо окликнула меня Нанди. Она ждала меня, спрятавшись за одной из хижин. — Что случилось? — спросила она, заглядывая мне в глаза, словно стараясь сквозь пелену сумерек разглядеть дальний огонек.
Все бесполезно, — сказал я, — община меня не услышала.
Она опустила голову. До меня донесся аромат увядающих цветов, вплетенных в ее волосы. Пользуясь тем, что нас никто не видит, Нанди взяла меня за руку, и я почувствовал, как покой и теплая сила вливаются в мое сердце.
— Они, наверное, правы, — сказал я, — к обороне готовиться поздно.
Эх, если б знать заранее, что такое случится… Лет десять назад надо было начинать ковать оружие и тренировать юношей…
— А кто бы тогда трудился на полях? — шеп нула Найди.
Я не выдержал и воскликнул:
Неужели карма непреодолима… Но ведь можно изменить поток своей жизни! Я такой же крестьянин, как все, и, тем не менее, меня принимают за риши, значит, для всех нас есть пути изменения кармы! Ты веришь мне, Нанди?
Нет, — тихо сказала Нанди. — Ты — не крестьянин, хотя и уверяешь нас, что родился в деревне. Ты сам не представляешь, как сильно отличаешься от всех юношей нашей общины. Ты совсем, совсем другой. И не случайно старики обращаются к тебе за советами. Не случайно все чтят тебя. Никто другой не смог бы предложить биться с кшатриями, никто другой не сказал бы таких слов на совете общины… Да, да, я все слышала, я стояла за стеной дома и ловила твой голос… Они не смогли понять тебя, даже мой отец. Но он хотел сделать так, как предлагал ты, а другие… Они опять спрятались за свою веру в нерушимость дхармы! Но мой отец, понимает тебя! Он сильный, я знаю, он не отдаст зерно, которое принадлежит деревне…
В ее голосе опять звучала гордость за отца, но у меня сердце сжалось от предчувствия беды. На краю деревни я расстался с Нанди, пообещав прийти завтра же, чтобы хоть как-то развеять ее тревогу. Пересекая в сумерках долину между горами, я ожидал, что из-за какого-нибудь придорожного куста вырвется воин с обнаженным мечом или тигриная морда с оскаленной пастью. Боясь, как бы ночь не застала меня в пути, я почти бежал. У своей хижины я обнаружил еще теплые лепешки слоновьего помета. Среди следов, оставленных могучими ногами, были и небольшие круглые вмятины. Значит, в стаде были и маленькие слонята, что делало встречу с исполинами весьма опасной. И, тем не менее, ни слоны, ни другие звери меня не тронули. Может, прав был риши, уверявший, что чистая пища, регулярные омовения и внутреннее спокойствие отводят от отшельников угрозу диких животных? Вот только внутреннего спокойствия у меня в тот момент не было. Скорее наоборот, я был в панике. Я забился в свою хижину, подперев дверь крепкими кольями, и пытался унять мерзкий страх, холодными сквозняками тянувший силы из сердца. Мне, родившемуся в деревне, и раньше приходилось сталкиваться с дикими зверями и разбойниками. Страх приходил и уходил, как старый знакомый, не оставляя долгой памяти и переживаний. Почему же в ту ночь в хижине я не мог унять дрожи в ногах? Хорошо еще, что под рукой оказались дрова. Я торопливо поднес тлеющий трут к горке сухой травы, которую использовал для растопки. Тонкая струйка дыма потянулась к отверстию в крыше, маленький белый язычок пламени лизнул, будто пробуя, тонкие ветки, с хрустом принялся за хворост, вбирая в себя глубину цвета и плотность дерева. Искры роем алых созвездий ушли в небо, а через отверстие в крыше стекли в костер клочья густой синевы. В хижине стало светло и жарко. И в очаге вновь начал свою пляску огненный дракон, отгоняя демонов ночи и мои дневные страхи. Тревога отошла от сердца, и ко мне вернулась способность рассуждать. С горечью и стыдом признался я самому себе, что испытываю настоящий животный страх. Нечего было и помышлять о сопротивлении с оружием в руках, что было доступно любому охотнику в джунглях.
Сила брахмы? Но весь мой внутренний огонь угас при одном взгляде в красные глаза беды. Как мало оказалось во мне человеческого, и как близко, буквально на поверхности, стояла в моей душе черная вода животных страхов. А я еще гордился своим духовным превосходством над крестьянами. К каким высотам духа можно вырваться из подобного животного естества? Оставалось только молить богов даровать мне безмерную отвагу одиноких странников, бредущих пустынными дорогами, и тех, кто живет в лесных обителях под защитой неведомых мне духовных сил. Серым, мутным потоком страха и стыда пронеслись мои мысли и схлынули, обнажив сухую и беспощадную истину — я не стал сильнее от своих аскетических упражнений. Пробудившиеся во мне силы обострили ощущение опасности, боли и страха. Может быть, моя прошлая духовная слепота была в действительности благом, повязкой на глазах, не дававшей увидеть истинные границы страха и страданий, заполнивших мир.
Чтобы как-то отогнать эти мысли, я подбросил в очаг новую охапку хвороста, но явно не рассчитал: от поднявшегося жара вдруг занялись сухие пальмовые листья на крыше. Мое убежище, =до этого полное бестелесных страхов, разом наполнилось вполне реальным едким дымом. Пришлось открывать дверь на улицу, лезть на крышу, и заливать тлеющие листья остатками воды из кувшина. Борьба с огнем заняла всего несколько минут. Но за это время, перемазавшись мокрой сажей, надышавшись дымом, совершенно забыл о всех своих волнениях.
Я сидел на крыше, вдыхая свежий воздух. Подо мной была черная дыра дымохода, на дне которой далеким светом мерцали залитые водой угли очага, а над головой в ажурной рамке пальмовых крон торжественно сияло созвездие Семи Мудрецов. В песнях чаранов звезды, сложившиеся в огромный небесный ковш, представали праведниками, взятыми на Высокие поля. Мне казалось, что они спустились совсем низко и, не моргая, рассматривают меня, гадают, хватит ли у меня сил справиться… Когда я спрыгнул на землю, ноги больше не дрожали. В хижине было немного дымно, но ночной ветерок, проникающий в открытую дверь и широкую дыру в крыше, быстро наполнил ее запахами ночных цветов и трав. Я улегся на подстилку и уснул.
Проснулся я, когда солнце уже поднялось над кронами пальм, и сразу занялся починкой крыши. Дело было нелегкое, так как за пальмовыми листьями приходилось влезать на дерево и срезать их сухие черенки кинжалом. Но я радовался работе, так как она .отвлекала меня от мыслей. Когда крыша была надежно покрыта новым слоем пальмовых листьев, я совершил обряд омовения у родника и отправился к Нанди.
У хижины Сомасундарама толпился народ. Крестьяне молча расступились и пропустили меня. Я вошел в сизый сумрак. Перед глиняным богом курились благовонные палочки, и ярче обычного сиял огонек в плошке с маслом. Посреди хижины на циновке лежал сам глава общины с мокрой повязкой на голове. На коленях перед ним сидели жена и Нанди. Лица у обеих были залиты слезами. Супруга громко причитала:
— Почему у меня такая злая карма? Лучше б мне родиться презреннейшей из рабынь, чем на старости лет сносить такое… В уме ли ты, корми лец семьи?
Увидев меня, Сомасундарам чуть приподнялся, приложив руки ко лбу в знак приветствия. Я сел, скрестив ноги, на циновку рядом с ним.
Что случилось? — осторожно спросил я.
Просто убедился в бессмысленности этой жизни! — со злой горечью махнул рукой отец Нанди, снова опуская голову на циновку. — Правильно говорят брахманы, что наше существование основано на несчастье и зависимости от других. Снова приезжали всадники из города. Они сказали, что обыскивать деревню не будут, что я сам как глава общины понесу ответственность, если не будет найден запас риса. У них в столице начинается голод, и из других районов дань не поступает, там все сожгла проклятая засуха. А у нас ведь тоже лишнего ничего нет!
По его морщинистой, небритой щеке поползла мутная слеза. Если бы Нанди не сказала мне, что он на днях своими руками закапывал в потайное место излишки зерна, я бы ни на минуту не усомнился в его искренности.
Так что, я готовлюсь к смерти, — сказал старик. — Видно, такова уж моя карма — пострадать за всю общину. Что значит одна моя смерть по сравнению с тем, что деревня будет жить? Но как трудно расставаться с этим миром! — сказал он это с такой горечью, что у меня защипало в горле.
Но ведь раджа должен оберегать своих подданных от врагов и несправедливостей. Это его дхарма…
Его не интересует никакая дхарма. Он рожден для грабежа своих подданных, насилия над юными девушками и пьянства. У кого сила — у того и дхарма… Сомасундарам сделал мне знак, и я приблизился:
— Уведи Нанди в горы. В убежище риши ее никто не решится тронуть, даже слуги раджи. Пусть она переждет у тебя несколько дней, пока улягутся страсти. Я очень беспокоюсь, как бы ее не взяли заложницей. Уходите прямо сейчас и не возвращай тесь раньше, чем все разрешится… Я к вам при шлю одного из моих сыновей.
А потом продолжал громкие сетования:
Вы, брахманы, правильно предупреждаете, что с приобретением богатства наступает настоящий ад. Жил бы я, как ты, в лесу, питался бы тем, что пошлют боги, и не было бы у меня страха смерти, горечи расставания с женой и дочерью. Моя благонравная супруга никогда не доставляла мне неприятностей. А как оставить дочь? Некоторые считают, что отцы сильнее любят сыновей. Но разве не противно это здравому смыслу — любить сына больше, чем дочь? Любовь к детям безгранична и не поддается измерению и сравнению. На этом зиждятся миры, потомство и непрерывность счастья. Так говорил мне брахман, который жил в этих холмах двадцать лет назад. Тогда я многое не понимал из его слов. И вот передо мной сидишь ты — молодой риши. И ты будешь тщетно открывать истину нашим детям, но они лишь на собственных несчастьях познают твою правоту. Но тогда уже будет поздно что-либо исправлять.
Отдай зерно! Укажи стражникам потайное место! — Вдруг громким шепотом произнесла его жена. — Тогда тебе не придется оставлять ни этот мир, ни нас!
Это невозможно… — смиренно сказал он.
— У меня еще есть долг перед всей деревней.
Тут женщина сорвалась на крик:
— Оставшись вдовой и лишившись покровителя, как я буду растить сыновей, сохранять свои добродетели? Как я смогу сохранить дочь, которую будут добиваться надменные женихи из города или наши деревенские увальни, недостойные даже мыть твои ноги? Как я одна смогу направить дочь на путь предков? Обходя меня, недостойные будут ее домогаться. Если же я не пожелаю ее от дать, то какой-нибудь негодяй похитит ее, как вороны уносят жертвенное масло из храма.
Выйди снова замуж, — устало сказал Сомасундарам.
Для женщины преступить первого супруга
— величайшее беззаконие. Это мужчина может иметь несколько жен. Да и стара я…
Далее, не слушая ее, я встал с циновки, взял за руку Нанди и вывел из хижины, не говоря больше никому ни слова. Я боялся, что она не пойдет, что у меня не хватит решимости забрать ее с собой и тем самым привлечь всадников раджи к своему убежищу, боялся, что родители Нанди передумают, и вообще боялся задуматься о будущем. Нет, я не чувствовал себя готовым к борьбе. У меня даже появилась мысль, что зря я не послушал Учителя. Ведь, сиди я смиренно в лесной хижине, не было бы в моем сердце страха за Нандини, за всю деревню. Как быстро созрели кармические плоды моих поступков. Я сам лишил себя безопасности и бросил под копыта конной стражи раджи.
Думая так, я быстро шел по знакомой тропинке меж холмов, сожженных засухой. Нандини послушно шла за мной. На ее босые ноги ложилась серая горячая пыль. Пронзительная жалость заставила сильнее забиться мое сердце, придала решимости. Я привел ее в свою хижину. В глиняной плошке, которую я оставлял у родника, собралось немного воды. Я предложил ее Нанди. Измученная переживаниями и дорогой, девушка почти сразу уснула, свернувшись клубком в полумраке хижины. А я, несмотря на зной, отправился в лес в поисках еды, ругая себя за то, что впопыхах забыл захватить припас из деревни. Лес переживал трудные времена. Куда-то улетели птицы. Исхудавшие антилопы бросали скудные взгляды на небо, жевали сухие колючие ветви погибающих от жажды деревьев. Я блуждал несколько часов и нашел лишь несколько съедобных кореньев, которые можно было испечь в костре. Впрочем, волнение заглушило чувство голода. Когда я вернулся в хижину, уже смеркалось. Было душно, но жестокий зной отступил. Нанди стояла у родника на коленях, пригоршнями брала воду, скопившуюся в чаше, и бросала ее себе на лицо и плечи.
Прости, я истратила всю воду, но так хотелось, чтобы ты видел меня свежей.
Ничего, — я заставил себя улыбнуться, — вода скоро наберется.
Полночи я промучился от жажды. Впрочем, бессонницей я был обязан и страху, что вот-вот у моей хижины застучат копыта. Ведь кому-нибудь из слуг раджи может прийти в голову мысль взять дочь строптивого Сомасундарама в заложницы. Я лежал на циновке, прислушивался к сонному дыханию Нанди и сжимал потными пальцами рукоятку кинжала. Потом усталость взяла свое, и во сне я увидел холодные серебряные капли ниспадающего дождя. Сияющие молнии беззвучно рвали темноту, и свежей струей вливалась в мое сердце отвага.
На рассвете я вышел из хижины и сел среди выгоревшей травы лицом к долине. Через некоторое время мое сознание успокоилось и я начал нащупывать незримые нити, связывающие меня со страдающим лесом, обожженными холмами и беспощадным небом. Как жалел я, что не обладаю силой великих подвижников, способных притягивать облака и вызывать дождь. Я все отдал бы за ничтожную крупицу власти над природой. Но мир, окружающий меня, молчал. Сколько просидел, созерцая долину, не помню. Да и какая теперь разница, если обшаривая глазами фиолетовые скалы, я вдруг заметил белые мордочки кучевых облаков. Они стояли низконизко над застывшей грядой базальта и, казалось, с любопытством разглядывали красную потрескавшуюся землю долины. «Если правда все, что я слышал о всепроникающем дыхании жизни, то между нами должна быть невидимая связь, тончайший ток сил, подобный прозрачной паутинке, — подумал я,
— но как нащупать ее?» Вот когда я действительно попытался достичь неподвижности! Это была пыт ка. Даже звук собственного дыхания и удары сердца мешали сосредоточиться. Касания ветра и солнеч ного луча притупляли внутреннюю чуткость. Не по мню, сколько времени продолжалась борьба, но в конце концов я смог отсечь весь окружающий мир. И когда уже ничего не оставалось между мной и рых лой громадой облаков, тонкие их силы вошли в меня. Для управления ими требовалось не больше усилий, чем для того, чтобы заставить себя дышать. Впро чем, тогда я этого не осознавал. Все мои чувства и мысли стянулись в невидимый луч воли, по которо му, все возрастая, бежала в небо тонкая огненная сила моего призыва.
Мир полон совпадений. В них проще поверить. Иначе придется объяснять, почему как раз в тот момент одно облако осторожно, как белая козочка на водопое, сошло с вершины и двинулось ко мне. Я видел, как его серая тень легко и плавно скользит по земле. Боясь шелохнуться, я сидел и ждал, пойдут ли за ним остальные облака. Потом сделал вдох и почувствовал, как устал. Какая там отрешенная созерцательность! Паутина порвалась! Я мог теперь лишь беззвучно кричать наивные заговоры деревенских колдунов, умолять ветер подтолкнуть облака, падать на колени перед безучастным небом… Облака двинулись в долину, наливаясь темной тяжелой силой. Через час они покрыли небо.
За своей спиной я услышал восторженное восклицание и, обернувшись, увидел Нанди. Она стояла на коленях и улыбалась мне сквозь слезы:
— Я видела, как ты притянул облака к нам в долину. Это чудо! Чудо! — повторяла Нанди, гля дя на меня горящими от возбуждения глазами. — Ты действительно обладаешь брахмой.
При других обстоятельствах эти слова были бы амритой для моего сердца, но в тот момент они лишь напомнили мне о собственной беспомощности.
Я не брахман. Я крестьянин, удравший из дома.
Нет, ты — брахман, — упрямо возразила она.
— Если бы ты видел себя со стороны, ты бы по нял, как ты не похож на других людей. Какое это чудо — видеть твои отрешенные глаза, устремлен ные в небо, способные повелевать облаками…
Это чистая случайность, как ты не понимаешь! — воскликнул я.
А почему тогда я кожей ощущаю твое присутствие, даже когда не вижу глазами. От тебя идут токи теплой, доброй силы…
И вдруг в ее глазах, обращенных ко мне отразился страх. Я мгновенно обернулся, нашаривая рукой кинжал… Но это оказался всего лишь младший брат Нанди, несмотря на жару прибежавший из деревни. Он захлебывался горячим воздухом, смахивал грязной рукой пот с бровей и мучительно пытался что-то выговорить, но язык ему не повиновался. Я усадил парня на циновку и дал ему глотнуть свежей воды. Тогда он выговорил, с трудом преодолевая спазм в горле:
— Стражники убили отца!
Горестно вскрикнула Найди. Мальчишка тяжело сглотнул и продолжал:
— Они все еще в деревне. Приехали утром и грозились запалить хижины, если мы не скажем, где зерно.
Я представил себе, как ярко горит сухой тростник, покрывающий крыши домов.
— Отец все равно ничего не сказал. Тогда его стали бить, а потом их главный мечом отсек… — парень бросил взгляд на сестру и запнулся. — По том пошел дождь. Если бы он пошел раньше, мож но было бы отдать зерно… Засуха кончилась, но после убийства отца никто все равно говорить не стал. Они все еще там. Сказали, что не уйдут, пока все не обыщут. Страшно! Во всех словно всели лись ракшасы. Женщины плачут! Мужчин, как скотину, согнали в одну хижину. Кшатрий, что убил отца, грозится перебить всех. Меня послали к вам крестьяне. Вы ведь брахман, может, вас сол даты послушаются или испугаются.
Мальчишка замолчал. В тишине было слышно, как за моей спиной всхлипывает Нанди. Я отрицательно покачал головой:
— Я не в силах помочь.
Что я еще мог им сказать? Ни мудрости, ни сил не хватит у меня, чтобы вынудить воинов покинуть деревню. Моя палка не собьет с седла всадника, кинжал не пробьет доспехов. Если крестьяне сами не могут схватиться за топоры, то что могу я? Учить их этому уже поздно. Давно уже поздно — это чувствовал Сомасундарам. Да и бесполезно сопротивляться, даже если бы крестьяне перебили этот отряд, из города подойдет подкрепление, и тогда уже не пощадят никого. Это и есть жестокая непреодолимость кармы. Но как объяснить это Нанди и этому мальчишке, ждущим от меня чуда?
— Мы никуда не пойдем, — сказал я. — И ты оставайся. Переждем.
Парень презрительно скривил губы, молча встал и, не глядя ни на меня, ни на сестру, вышел из хижины. Я смотрел, как его темная фигурка медленно удаляется, растворяясь среди холмов. На том конце долины на низких дождевых тучах метались красные блики, и я с ужасом подумал, что это пылает деревня. Но, приглядевшись, понял, что это редкие лучи заходящего солнца пробиваются среди облаков, как яркие языки огромного погребального костра.
Я вернулся в хижину и сел около очага. Нанди лежала на циновке, отвернувшись к стене. Я сидел в полудремотном настороженном состоянии у очага, поддерживая огонь. Смотрел, как алые языки пламени, то поднимаясь, то опадая, стараются развеять темноту предчувствий. Ожидание беды становилось нестерпимым, и, можете мне поверить, я почти обрадовался, когда сквозь треск костра и ночные шорохи за дверью хижины раздался звон оружия и ржание лошади. Вздрогнула Нанди, обернулась ко мне, широко распахнув глаза, в которых застыло отчаяние. Я вскочил на ноги и, подняв кинжал, метнулся из хижины. Непроницаемая тьма упруго подалась моему напору, затрепетала, стекла под ноги, открыв два чадящих факела над моей головой, красные блики, как брызги крови на шлемах и щитах. Кто это был? Сколько их? Я не думал об этом, желая только одного — убивать. Мой вскинутый кинжал поймал красный жгучий блик факела. Над головой взвизгнул клинок, вылетающий из ножен. Я шагнул в темноту навстречу фигурам, в которых не было ничего человеческого. Это были просто сгустки мрака, оживленные злой волей. Черные тени меня больше не пугали. Всхрапнула лошадь, чей-то хриплый голос выкрикнул проклятья, в зарослях жутко и протяжно вскрикнул павлин. Всадники поворотили коней, и только стук копыт указал направление их бегства. До сих пор не совсем понимаю, почему меня не зарубили. Может быть, в неверном пламени факелов я показался им лесным ракшасом с оскаленными зубами, жаждой убийства в глазах и огненным кинжалом. Как б ы то ни было, опасность миновала, и я, опустив оружие, вошел в хижину, где меня ждала Нанди. Опустившись на циновку, я покровительственно улыбнулся ей. И тут ощутил, как озноб покрыл мою спину гусиной кожей.
Сидя у жаркого очага, я трясся, как от холода. Нанди порывисто вскочила и подала мне скорлупу кокосового ореха с водой. Потом села, поджав колени, и смотрела на огонь дремотными глазами, распахнутыми, как черные крылья ночной бабочки, летящей на огонь. Холодный липкий пот выступил у меня на лбу и никак не стирался руками. А в душе клубился страх, словно предощущение смерти. Я сидел перед чадящим тусклым костром и дрожал, подавленный внезапно открывшейся мне простой истиной. Могучий поток высшей воли обернулся цепью случайностей. Вокруг была тьма, и я не знал, куда идти. Измученный собственными страхами, я провалился в черную бездну сна.
Проснувшись от резкого стука, я сначала не понял, где нахожусь. Ночь отступила. Сквозь щели в хижину пробивались тонкие струи солнечного света. Рядом со мной разметавшись в тревожном порыве спала Нанди. Скорбные морщинки у края губ делали выражение ее лица торжественным и мудрым. Неутомимая маленькая ящерица — гекон, не успевшая закончить ночную охоту, бегала по стропилам за какими-то не видимыми мне насекомыми, азартно покрякивая. В дверь нетерпеливо постучали.
Осадок вчерашних страхов всколыхнулся в груди и опал. Я поднял кинжал, пролежавший всю ночь у моего изголовья, и убрал кол, подпиравший дверь. Она, скрипнув, открылась сама собой, словно волна солнечного света снаружи давила на нее. На границе света и полумрака моей хижины в рое золотых пылинок стоял человек, по воле которого я очутился в этом лесу. Прошедшие месяцы не изменили его облика. По-прежнему сияли серебряным светом волосы. Так же спокойно смотрели из-под седых бровей проницательные глаза, та же отрешенная улыбка пряталась в его бороде. Шкура антилопы служила ему плащом, а длинная ветка баньяна — посохом. Он бросил взгляд на мою правую руку и сказал:
— Значит, я вовремя…
Я пригласил его в хижину. Предложил ему утолить жажду и занялся растопкой костра, чтобы как-то скрыть смущение. Мне почему-то стало казаться, что он догадывается о моем вчерашнем состоянии, И мне было стыдно за многие свои мысли… Только тут я заметил, что за его спиной стоит младший брат Нанди, тот самый, что прибегал вчера звать меня на помощь.
«Значит, Учитель уже все знает», — подумал я с острым чувством стыда. Склонив голову, чтобы они не видели моих глаз, я пригласил их в хижину. Нанди проснулась и поднялась со своей циновки. Ни о чем не спрашивая, она поднесла гостям воды. А я, нарушая все правила приличия, задал вопрос, всю ночь мучавший меня кошмарами:
-- Что в деревне?
-- Воины ее покинули, — сказал Учитель.
-- Это вы их заставили?
-- Конечно. Они не хотели внять голосу разума, и я их заставил…
-- Ха! Вы бы видели это! — вдруг воскликнул, не сдержавшись, младший брат Нанди. — Риши говорил, что нельзя забирать урожай, что нельзя правителю творить беззаконие, а кшатрий, тот, который командовал, не стал слушать. Он замахнулся мечом на самого дваждырожденного! Я же говорил, что в него вселился ракшас. И тогда с ним что-то такое сделалось, и он упал, и кровь полилась изо рта. Его воины подумали, что кто-то пустил стрелу ему в спину, перевернули его, но никаких ран на теле небыло. Тогда все опустились на колени, устрашенные могуществом брахмы. А потом все сели на коней и ускакали…
Учитель жестом остановил парня:
— Все остальное ты расскажешь сестре по пути в деревню. Спешите, вас ждет мать.
Нанди, не глядя на меня, вышла. Я не пытался с ней заговорить. Какое это, оказывается, облегчение отдать нить своей судьбы в руки Учителя.
Ну, вот и все, — вырвалось у меня, когда я с порога хижины смотрел вслед уходящим.
Все еще только начинается, — тихо сказал за моей спиной Учитель.
Вы думаете, я еще могу стать дваждырож-денным? — спросил я.
Да.
А если я хочу остаться в деревне?
Поздно. На этом пути нет возврата.
Но ведь ничто не помешало мне уйти из деревни. Почему же я снова не могу перейти границу? Жизнь потечет по другому руслу. Все реки впадают в один океан.
Но ни одна не может побежать вспять! Ты не можешь уйти обратно в деревню и забыть о брах-ме, так же кшатрий не способен закопать мечи и заняться торговлей скотом. Даже я могу выйти на дорогу не лечить, а грабить проезжих. Но тогда каждому придется нарушить дхарму привычных представлений о добре и зле, предать соратников, опозорить родных. Это страшнее, чем смерть, ибо смерть может быть продолжением дела всей жизни, очередной ступенью в будущие воплощения, а отказ от дхармы равносилен уничтожению не только настоящего, но и прошлого и будущего человека. Когда мы покидаем тела, что остается от нас? Лишь сгусток тонких сил, искра брахмы, неуничтожимое зерно духа, хранящее весь опыт, все пережитое и постигнутое тобой в минувших воплощениях. От того, что успел и что не успел постичь, зависит облик, в котором тебе предстоит вернуться на землю. Если не сойдешь с праведного пути даже переживая страдания, значит поднимешься на новую ступень постижения мира. Что бы ни подстерегало тебя на пути — все ниспослано тебе собственной кармой. Враги нужны для воспитания мужества, боль — чтобы научиться сочувствовать другим существам. Неудачи склонят тебя к терпению и кротости. Но это только до тех пор, пока ты не изменил пути дхармы.
Может моя дхарма в любви?
— Мудрый ощущает карму предписанного пути, как лучи солнца кожей и сердцем, — терпе ливо сказал риши. — Любое изменение в жизни ставит человека или в направлении потока кармы, или против него. В последнем случае посвящен ный в знание чувствует ошибочность своего пути так же ясно, как разницу между ровной тропинкой и колючими исхоженными зарослями. Твой первый шаг — уход из обычной жизни — был предначер тан твоими стремлениями, потоком жизни. Ты был несчастлив, и только перейдя границу, ощутил пол ноту бытия. Теперь опять нужно выбирать. Погру зись в созерцание своего истинного Я. Мысленно проживи несколько лет в этой деревне. (Я не стал признаваться, что уже много раз пытался идти с Нанди по лучу будущего. Там ничего для меня не было.) Если свернешь с намеченного пути сейчас, то обретешь лишь горечь несбывшегося. Сможет ли твоя молодая жена своим красивым телом зас лонить другие миры, которых ты из-за нее лишишь ся? Простишь ли ты ей такую жертву?
— Учитель, вы знали, что так будет? Зачем было подвергать меня страданиям?
Риши ответил вопросом:
Как сделать человека сильным и независимым, исключить при этом самовлюбленность, спесь, научить обуздывать свои чувства и владеть желаниями, не ломая принуждением его волю? Наши сердца закованы в доспехи духа, как в скорлупу. Окрепший дух должен сам сломать эту скорлупу и вырваться наружу. Чужое вмешательство может погубить его. Поэтому и понадобилась твоя жизнь в лесу. Оставшись один на один с миром, ты смог ощутить его дыхание. Это и был первый обряд посвящения в ученики — твой первый ашрам.
Что такое ашрам?
Ашрам — это обитель дваждырожденных. И в то же время — порядок ступеней духовного роста. Первый ашрам для тебя начался в лесной хижине. Второй ашрам — жизнь среди людей: выполнение долга перед детьми и супругой, собирание богатств. Третий ащрам для тех, кто, познав тщетность привязанностей, отказывается от плодов своего труда и странствует по святым местам. И последний, четвертый, ашрам — для тех, кто укротил свою душу и живет ради высших целей, ничего не взыскуя в человеческом мире.
Я содрогнулся, представив весь этот долгий путь. Впрочем, после всего прошедшего я не мог долго беспокоиться о будущем. Оно не имело значения. Ничто не имело значения перед открывшейся мне картиной мира — огромной зияющей могилой, куда время-пастух подгоняло всех живущих. Мир был чужд и бесприютен, навсегда утратив безопасность. Теперь я видел беззащитность людей перед могучими силами зла, воплощающимися то в виде засухи, то в обличье вооруженных до зубов врагов. Даже мысль о карме не помогала. А вдруг моя карма сейчас притягивает невидимую опасность? И никакая брахманская сила не поможет… Да и есть ли она? Может быть, это тоже майя?
Вопросы и предчувствия роились в моей голове, но Учителя я спросил только:
Когда я стану дваждырожденным?
Когда будешь чувствовать чужую боль острее, чем свою собственную.
«О какой чужой боли он говорит? — с горечью подумал я. — Разве может быть что-то больнее воспоминаний о потерянной любви?» Дальние страны, верхние миры, мудрые риши — все это заслонила от меня Нанди. Она все больше представала перед моим внутренним взором такой, какой я увидел ее впервые купающейся в реке. Вот она смеется, плещет на меня водой, и в брызгах над ее головой встает на мгновение прозрачная радуга. Нанди дурачится, кувыркается в воде, подставляя солнцу налитые смуглые бедра, груди, икры. А потом греется у трескучего костра, пытается помешать угли прутиком, обжигается и, ойкнув, сует обожженные пальцы в рот. На глазах слезы, а губы уже непроизвольно расходятся в улыбке.
Я не боюсь признать, что долгое время в неподвижном равновесии качались чащи весов: на одной — Нанди на корточках у костра, на другой — все братство дваждырожденных, ждущих меня, чтобы принять и поделиться всем, что имеет.
Просеивая песок прожитых дней, я вновь нахожу золотые крупицы первой любви. Именно они прояснили мой внутренний взор, научили различать среди святых огней свет женского сердца.
И радостно мне думать, что где-то, пусть на короткий миг (а что такое вся череда воплощений наших, как не миг в бесконечной тьме) вновь вспыхивает золотая искра любви. От сердца к сердцу бежит бесплотный огонь. В ночи от звезды возгорается звезда.
Глава 3. Ашрам
События нескольких последующих дней безнадежно перепутались в моей памяти. Кажется, мы двинулись в путь на следующее утро. Я даже не оглянулся на хижину, три долгих сезона бывшую моим домом. Кто поселится в ней после меня? Куда лежит моя дорога? Снова и снова я спрашивал себя, зачем было бросать деревню, рисковать разумом и жизнью в диком лесу, лезть с ножом на кшатриев, голодать, сходить с ума от одиночества и страха? Сидел бы я сейчас в просторной хижине, пил горячее молоко, вел неспешную беседу с братьями. И девушку бы я нашел себе дома в своей или соседней деревне, и все в моей жизни было бы ясно и спокойно, а напасти и труды — привычными и действительно достойными меня. Я же взвалил себе на плечи чью-то чужую карму и в награду получил, как и заслуживал, бесконечную череду тягот, страданий и острое, незаживающее чувство собственного несоответствия избранному пути.
Вот оно мое высокое предназначение — ломота в ногах, грязь дороги, страх перед буду щим и тоска по дому. Учитель говорил, что я обрету свободу, но вместо этого меня несло, как щепку в потоке событий. Куда? Неизвестно. Ос тавалось надеяться, что путь ясен Учителю. Не видя ничего вокруг, я покорно шел за ним следом, и перед глазами моими была… нет, уже не улыб ка Нанди, а серая стена, бескрайний занавес, ма рево тумана.
И внезапно сквозь эту мутную пелену меня пронзила новая боль. Я ощутил ее так остро, что от неожиданности упал на колени, сдирая кожу об острые камешки тропинки. Сквозь боль, пульсиру
ющую в висках и обжигающую глаза, я увидел, как Учитель резко обернулся. Он подбежал ко мне, концы его одежды вскидывались, как крылья огромной испуганной птицы. Учитель наклонился надо мной, ровел своей шершавой теплой ладонью по моему лбу, и боль отступила, но где-то в мозгу еще звучали стоны, всхлипы, мольбы о помощи. Честно говоря, я решил, что это воспоминания о Нанди прорвали последние плотины воли и излились наружу потоком страдания, но Учитель был обеспокоен не моим состоянием. Поднявшись в полный рост, он начал оглядывать кусты, словно вожак волчьей стаи, почуявший добычу, потом с быстротой и решительностью, которые никак не вязались с его преклонными годами, зашагал сквозь заросли в сторону от тропинки. Я поднялся с земли и последовал за ним. Боль почти отпустила. И вдруг я услышал стоны, только уже не в сознании, а наяву, из-под низкой колючей акации, рядом с которой склонился Учитель. В высокой траве лежал запрокинув голову молодой человек приблизительно моих лет, в дорогой одежде, которая, как я представлял, могла принадлежать придворному. Правда, она была безжалостно изодрана и испачкана кровью. У меня, не привычного к виду ран, тошнотворный комок подкатился к горлу. Учитель с сомнением рассматривал раненого.
Он умрет? — осторожно спросил я.
Нет, — ответил Учитель. — Но мы должны унести его с собой, — добавил он, думая о чем-то своем…
Огонь в треножнике плыл перед глазами, как чаша, полная сверкающей силы. Свет широким потоком входил в меня, струился по жилам, согревая руки, затопляя сознание. Учитель плеснул жертвенное масло — на алтаре с громким шипением взметнулся, как кобра в момент атаки, огонь. И вслед за ним я начал шептать слова древнего гимна:
«Алый дракон, посланец земли, гривой коснись холодного света звезд, напейся солнца, принеси мне частицу его силы, чтобы я стал хранителем огня его».
Наш ашрам оказался большой пещерой в теле красной горы, одиноко стоящей среди равнины.
Тот год, проведенный в обители, оставил в памяти появляются красные огни жертвенного костра, звездное небо над скалами и всегда спокойный умиротворяющий голос Учителя: 36
— Впусти огонь в себя, научись возжигать егов своем сердце, он — старший брат невидимых лу чей брахмы. Учись распознавать его. Есть огонь, служащий человеку — огонь жертвенника, очага и погребального костра. Есть огонь, повелевающий, дающий жизнь всему сущему. Есть и жестоко ка рающие стрелы Индры, небесные драконы и под земный огонь гнева, пожирающий города и горы, а также холодный целительный огонь луны и звезд.
Учитель говорил распевно, словно читая заклинание. Блики огня отражались в бездонных колодцах черных глаз. Резкие тени перемежались с глубокими тонами пурпурных бликов, отблески пламени трепетали, как волны, струящиеся перед лицом, а, может, это и были волны брахмы? Но лицо Учителя в ауре серебристо-белых волос непроницаемо, неподвижно. Оно не меняло своего выражения, и иногда мне казалось, что это маска. Двигались только губы, неторопливо разворачивая передо мной ошеломляющие картины неведомых миров, соседствующих рядом с человеком, но бесконечно далеких от тех, кто не обладает внутренним зрением.
Впрочем, я еще не был дваждырожденным. Я был послушником ашрама Красной горы, куда попал по воле моего Учителя. Здесь, в пещерах, древнее время стояло неподвижно, как подернувшаяся ряской вода заросшего пруда. Пахло сыростью, пометом летучих мышей и дымом давно сгоревших благовоний. Сюда мы принесли найденного в лесу человека. Всю дорогу он был без сознания. Потом, когда мы внесли его в пещеру, на минуту открыл глаза и попытался заговорить. Но Учитель прижал ладонь колбу молодого кшатрия, и тот погрузился в сон.
— Посмотри за ним, пока он спит, — велел мне Учитель.
Я остался сидеть рядом с раненым. Некоторое время он спокойно дышал, потом наморщил лоб. Мне показалось, что я слышу далекую невнятную речь. Вот только губы его оставались сомкнутыми. Нетелесный голос продолжал что-то бормотать торопливо, сбивчиво, словно отчитывался перед командиром. А потом молодой кшатрий снова задышал спокойно. Я тоже погрузился в дремоту, которую прервал приход Учителя.
— Пора будить нашего бойца, — улыбнулся он, — из деревни принесли ячменные лепешки и молоко.
Раненый был без сознания, но когда Учитель возложил ему руки на лоб, юноша открыл глаза, в которых отразились серые стены нашего убежища.
— Где я? — спросил он. Вопрос был вполне естественным, но зачем его рука лихорадочно ищет что-то у левого бедра?
Он поел и, не произнеся ни слова благодарности, опять закрыл глаза.
По богатой отделке одежды и знакам, вышитым на ней, я понял, что молодой кшатрий служит в войске раджи. Скорее всего, он был из тех, кто приезжал грабить деревню, и, значит, был соучастником убийства отца Нанди. Но кто же тогда напал на него? Может, крестьяне все-таки взялись за оружие и перебили отряд? Тогда почему карма пощадила этого грабителя мирных земледельцев?
Этот парень пролежал два дня в объятиях уютного мрака нашей пещеры. Иногда он приходил в себя, покорно ел то , что ему приносили, вяло озирался по сторонам и вновь соскальзывал в туманную страну ведений. Как видно его сущность предпочитала пока путешествовать подальше от тела, принесшего ей столько боли и страданий.
Потом из карих глаз под густой черной шевелюрой проглянула настороженная осмысленность, а рот с нелепой требовательностью повелел предоставить ему меч и коня, чтобы ехать мстить…
Все, что нам удалось узнать о нем в перерывах между проклятьями и приказами, так это то, что его имя — Митра, а был он ранен своими собственными сотоварищами (дети шакалов и вонючих ракшасов!), которым и рвался мстить.
Вот оно кшатрийское безрассудство! Сам едва жив остался, а снова со слезами на глазах рвется в драку, мечтает о смерти. Учитель вместо того, чтобы снова возложить ему ладонь на лоб, начал терпеливо объяснять, что он в безопасности, среди друзей, и прошлые беды уже миновали.
Нет, на мне клеймо скверны.. .дхарма кшатрия требует смыть кровью… куда вы дели мой меч?
Да что он все о мече толкует? — почти возопил я, заражаясь лихорадочным нетерпением незнакомца и еще больше раздражаясь от этого.
Воин живет оружием и служением господину, — с мягкой задумчивостью сказал Учитель, — Этот, похоже, потерял господина… Так что его мир сейчас сужен до размеров клинка… — и добавил снисходительно, обращаясь к войну, — но все-таки кусок полированной бронзы остается ничтожным лоскутом майи, каким бы таинственным смыслом не наделяли его кшатрии.
Высокомерный взгляд сузившихся глаз, выгнутые губы, невнятное шевеление тела — вот и все, чем смог этот парень выразить свое возмущение. Но даже это выражение гордого протеста его вконец измотало и он снова забросил свой разум в темную яму забытья. А Учитель еще долго сидел у его изголовья, чуть наморщив лоб, словно силился что-то понять.
* * *
Риши говорил, что я должен осознавать свою связь со всеми живыми существами и, как следствие, любить их. Но имел ли он ввиду и этого молодого кшатрия, который, валяясь на циновках в нашей пещере, обращался со мной, как с одним из своих слуг? Если да, то значит я — плохой ученик, неумеющий обуздывать в себе гордыню и гнев.
Злясь на себя, я пытался разобраться в нитях, связавших меня с Митрой. Сначала я его ненавидел, потому что он мог быть повинен в гибели отца Нанди, и жалел, потому что он страдал от ран. Теперь я как-то уверился, что к убийствам крестьян он не причастен. Но и его раны больше не кровоточили. Поэтому, глядя на высокомерную гримасу этого высокородного юнца мне становилось все труднее вызывать в своей душе теплое озарение благости.
А он опять требует меч…
Твой меч забрали враги, если только ты сам не потерял его в стычке, — спокойно пояснил Учитель. Митра вздохнул и откинулся на подушку, которую мы подложили ему под голову.
Я его даже из ножен не успел вытащить, — процедил он сквозь зубы.
Мне показалось, что в уголках его глаз блеснули слезы. И тут вдруг я понял, что он едва сдерживается, чтобы не заплакать от слабости, боли в ранах и безысходной тоски. Я мысленно посочувствовал ему, хоть и не испытывал симпатии.
Ты не готов к возвращению, — тихо сказал Учитель кшатрию, — побудь пока в нашем мире.
А что у вас еще и свой мир есть? Эта пещера или та пальма у входа, которой вы по утрам молитесь?
Наверное, этот парень видел, как я совершал обряд почитания деревьев у тропы, ведущей в наш ашрам. Видел, но ничего по своей кшатрийской тупости не постиг! Вознегодовав, я начал придумывать резкий ответ, но Учитель только улыбнулся уголками губ, мягко налагая– свою волю, как теплую руку на плечо. Я сразу расслабился. Прозревшие сердца были связаны тончайшими нитями, невидимыми для кшатрия. Мое преимущество стало очевидным для меня самого. Наделив молодого война мускулами и гордостью, судьба лишила его способности воспринимать мир. Митра не мог прозреть даже сущность деревьев, почти пробудившихся к разуму от долгого соседства с ашрамом. Поэтому я подготовил более снисходительный ответ:
В мире действует больше сил и разума, чем ты себе представляешь. Никому не зазорно чтить их в любом обличий.
Что? Чтить деревья? Так, это ж, все остальное придется забросить. Их же в лесу не перечесть! — то ли недоуменно, то ли негодующе сказал Митра, обращаясь не ко мне, а к Учителю.
Ну зачем же — все деревья? — добродушно ответил риши, сегодня особенно склонный к долгим беседам. Мне бы он посоветовал самому найти ответ на нелепый вопрос, а к этому — новому — проявлял непонятную мне благосклонность. — Не обязательно ходить от дерева к дереву, чтобы постичь его сущность. У деревьев одна сущность, одна у гор, у рек, зверей и птиц. Все вокруг тебя, да и ты сам — лишь формы, в которые облеклась Вселенская душа.
Бог, что ли, Шива? — наморщил лоб кшатрий.
У вас его называют Шивой, но представь себе, что это просто океан, а мы все-рыбы в этом океане и через него мы все соединены, и он — в нас , а мы — в нем… Воздавай почести рекам и деревьям, поверь, что есть божественная искра в каждом человеке, например, в нас с Муни, так ты почтишь и самого Шиву. Служи людям и это обрадует твоего бога больше, чем приношение меда и масла в храме.
Митра покосился на меня и, очевидно, не обнаружив особого сходства с Шивой, недоверчиво хмыкнул. Впрочем, и я в тот момент не видел в нем частицы божественной сущности, хоть и очень старался.
Ты, когда лежал в кустах, звал нас на помощь? — неожиданно спросил риши.
Нет, я впервые вас увидел здесь, в пещере… увидел и подумал, что я уже в подземном царстве. — Мы похожи на ракшасов? — не очень любезно поинтересовался я.
Да нет, я просто не переношу эти каменные своды. Ваша пещера наполнена смятением, тоской и болью…
Пещера чиста — сказал риши,наполнено твое сознание.
Может, старик, ты и прав…А чего мне ра доваться? После того, что мы учинили в деревне, меня ждут жуткие плоды кармы. Наверное, в следующей жизни будут одни муки и унижения… Воплощусь каким-нибудь зачуханным вайшьей и буду прислуживать. (Это он так себя унижал!)
Карма создается человеком, — заметил я.
Ничего подобного! — почти огрызнулся Митра. — Сам посуди: нападая на беззащитных крестьян, я нарушал запрет убивать безоружных. Отказавшись —– изменил своему господину, нарушил клятву верности, предал товарищей. Ну вот, и созрели быстренько плоды кармы, ведь кшатрии не прощают измены… Далеко уйти мне не дали. Мои бывшие товарищи, посланные вдогонку, рубили меня с остервенением…
.. .Порожденным нечистой совестью, — добавил риши. — Они знали, что губят свою карму и ненавидели тебя, себя, раджу, да вообще весь мир. Будь они поспокойнее, ничто бы не помешало им довести дело до конца.
И лучше бы я погиб! Смерть в бою не так страшна, как эта нескончаемая пытка позором. Я предал дхарму кшатрия, изменил своему долгу… (А ведь только что стенал, что погубил карму убийством!)
Учитель покачал головой:
— Это твой раджа нарушил дхарму властели на. В народе верят, что от царя исходит священ ная сила, оберегающая государство от бед и воин. Эта же сила изливается на поле боя и ведет доб лестных воинов к победе. Но раджа, обративший свою силу во зло против подданных, не может почитаться ими. Твое сердце отвратилось от него раньше, чем разум, но именно это спасло тебя не только от смерти, но и от кровавого следа пролитой невинной крови, который протянулся бы за тобой из воплощения в воплощение…
Учитель не успел договорить. Под горой раздались крики, послышалось бряцание оружия. Я выскочил на каменный карниз и, посмотрев вниз, увидел отряд всадников с длинными копьями, на которых ветер трепал пыльные флажки. Впереди отряда на могучем коне сидел, задрав голову, человек в роскошных одеждах и блестящем шлеме. Я услышал, как за мной скорее выдохнул, чем сказал Митра:
Это же сам раджа… А я безоружен.
Что вам надо? — крикнул я всадникам.
Мне надо моего слугу, заслуживающего смерти, — ответил пышно разодетый всадник.
И тогда из пещеры вышел Учитель. Прищурившись, он мгновение смотрел на раджу, словно оценивал его силы, а потом сказал:
— Взойди к нам.
И, о чудо, воин бросил поводья своим телохранителям и, спустившись с коня, неспешно стал подниматься ко входу в ашрам.
Они встретились на каменном карнизе: риши в простой серой накидке, ниспадающей с плеч до обутых в сандалии ног, и повелитель в пурпурном плаще с вычурной золотой застежкой и золоченом шлеме с огромным изумрудом над сурово сведенными бровями. На бронзовых латах сияли символы власти, самоцветами был украшен его пояс и рукоять длинного меча. Даже короткая белая юбка всадника была расшита золотыми нитями. Держался он надменно и властно.
Отдай мне моего слугу, — вновь сказал раджа, встав, широко расставив ноги, напротив Учителя.
Вашего слуги больше нет, — ответил риши, — вы его убили. Теперь есть мой ученик, но дваж-дырожденные учеников не отдают.
Раджа грозно сдвинул брови, и его лицо словно опалило гневом:
— Здесь повелеваю я.
Признаться, мне стало жутко в этот момент, глядя на могучего воина в сияющих латах, но по-прежнему спокойно стоял перед ним Учитель, смиренно сложив руки на посохе. Лишь ярче вспыхнули глаза угрожающим тайным огнем. Я впервые видел отблеск гнева на лице дваждырожденного и устрашился. В деревне риши просто поглядел на кшатрия, и тот лишился жизни. Этот рассказ брата Нанди я хорошо помнил. Думаю, что и радже об этом чуде уже поведали. Поэтому он держался крайне осторожно.
— Мы, повелители полей брахмы, — громко и внятно сказал риши, — не подчиняемся никому. Наша сила проникает всюду, и ни щитом, ни мо– –литвой не спасешься от нее. Приведи хоть тысячи воинов под стены ашрама, и все равно от невидимой стрелы падешь именно ты.
Могу поклясться, что на лицах воинов, окружающих раджу, я ясно увидел облегчение. Думаю, что они до этого опасались, как бы раджа не захотел испытать способности риши на ком-нибудь из них.
Зато сам раджа перестал спесиво кривить рот, а посмотрел прямо в глаза риши с некоторым недоумением. Но гордость еще могла толкнуть его на безумный шаг. Я буквально увидел, на какой тонкой нити висят наши жизни.
Учитель улыбнулся одними глазами и жестом руки пригласил раджу сесть на циновку, которую торопливо вынес один из слуг ашрама.
— Оставьте нам жизнь, о повелитель людей, — неожиданно смиренно сказал Учитель.
И раджа сразу овладел собой. К нему вернулась уверенность, а заодно и благодушное настроение. Это я тоже ощутил так же ясно, как перемену ветра. Он уселся на циновку, скрестив ноги, и кивнул головой.
— Ладно, забирайте кшатрия, нарушившего дхарму. Нам он противен. Владейте теперь его жиз нью, но уходите с моих земель вы и ваши ученики.
Учитель ответил низким поклоном. Правда, мне на мгновение показалось, что он как бы нисходит к низко сидящему радже для того, чтобы лучше слышать его слова.
Укажи мне область, полностью подчиненную твоей воле, и мы уйдем из нее, — смиренно сказал Учитель.
Всем известны мои земли, мои деревни, — сказал раджа и вдруг, посмотрев в глаза, полные понимания и сочувствия, помедлил, задумавшись, может быть, впервые в своей жизни. — Но деревни бунтуют… Воины, — он оглянулся на телохранителей и красноречиво пожал плечами, — они служат за золото и, как я вижу, могут предать. Семья?… Боюсь, в унаследованной от отца земле не найдется и клочка, полностью подвластного моей воле…
Раджа поднялся с циновки и с презрительной улыбкой оглядел землю, которая простиралась под его ногами.
— Я понял тебя, дваждырожденный, живи, где хочешь.
Больше не говоря ни слова, раджа спустился по каменным ступеням, вскочил в седло и, хлестнув коня плеткой, поскакал прочь от ашрама. За ним, уставив копья в небо, гремя доспехами, устремились его воины. Учитель тяжело вздохнул и провел ладонью по лицу, словно стирая пыль. Потом обернулся ко мне и вышедшему из пещеры Митре:
Ты останешься здесь. Залечишь раны, отдохнешь, потом сам решишь…
Мой путь кшатрия…
Пока ты не очень на нем преуспел… Может быть это указание богов, что тебе пора попробывать иной путь. Учитель помедлил, потом качнул головой, словно отметая какой-то соблазн:
— Будешь жить с нами. В этом для тебя будет больше смысла, чем в махании мечом в малярийных джунглях…
Митра попытался протестовать, но Учитель уложил его на циновку, и через мгновение послышалось ровное дыхание спящего.
Я пошел в свою келью и бросился в сон, как в теплую воду лесного омута.
* * *
Утром мы с учителем и слугами, пришедшими из деревни, начали наводить порядок в пещере. Вернее, Учитель указывал, а мы собирали дрова для очага, мыли каменный пол и натирали его коровьим навозом, заливали масло в светильники. Митра, праздно лежа на циновке, поинтересовался, чем это так мерзко воняет. Ему, видите ли, не понравился запах навоза. Но зато босым ногам не холодно ходить по полу, натертому этим самым навозом. К тому же, когда корова питается свежей чистой травой, ее навоз пахнет свежескошенным сеном и никак не может оскорбить обоняние даже тех, кто живет при дворце. Я объяснил это Митре, но он все равно морщил нос. Во время еды он заявил, что от ячменных лепешек и родниковой воды протянет ноги. Впрочем, надо признать, что на его стенания ни я, ни Учитель не обращали особого внимания. Правда, по разным причинам. Глубокого внутреннего покоя Учителя, похоже, вообще ничто не могло поколебать. А я настолько был переполнен сожалениями о несбывшемся, что жил , как в полусне. Учитель мало разговаривал со мной в те первые дни в обители. Он учил меня обрядам, призванным укрепить волю и развить душевную чуткость, а помимо этого старался измучить меня работой. Потом я понял, что именно это и было проявлением милосердия. Усталость в считанные дни освободила меня от всех острых переживаний, вернув способность жить быстро-ускользающими мгновениями настоящего.
* * *
Прошло несколько дней и наша жизнь наладилась. Боль моей утраты утихла. Зарубцевались раны и на теле Митры. Учитель попросил его помогать нам по хозяйству.
Разумеется, этот кшатрий очень скоро начал тяготиться простой жизнью ашрама. Руки, привыкшие держать меч, были неловки, когда дело касалось приготовления пищи или плетения циновок. Воинственный дух тщетно бурлил в тесных сводах ритуалов пещерного храма, не находя выхода в медленном потоке дней, наполненных молитвами и размышлениями. Чувство благодарности за спасенную жизнь лишь на несколько дней
отсрочило вспышку протеста. И вот однажды, получив указание Учителя помочь слугам с приготовлением пищи, Митра отверз уста:
Это унизительно для кшатрия.
Зато полезно для ученика, — ответил риши и прекратил разговор.
Ну и суров наш дед, — не очень почтительно заметил Митра, когда мы остались одни, — Говорит вроде ласково и с сочувствием, а сам давит потяжелее, чем командир наших всадников. Даром, что не кричит.
Нет духовного восхождения без дисциплины,
— повторил я истину, уже заученную в ашраме.
Во, во! Точно также и наш командир выражался. . .И еще плеткой потом для большей наглядности…Все они одинаковы, все знают как надо и готовы из тебя душу вынуть, если не следуешь за ними.
Кто тебя заставляет идти за Учителем? В ашраме никто не держит… — с раздражением ответил я.
Вот, вот и мой командир говорил также. Конечно, меня и у раджи поначалу никто не держал. А только, куда пойдешь, если нет у тебя ни мудрости, ни денег, ни родичей? Учителя! Кто же так учит? Ты мне растолкуй свою истину, чтоб я понял. Да не величайся, не дави на меня… Вы все про любовь говорите, а где она, ваша любовь? Все команды да наставления…
Признаться, я внутренне смутился. Мне и в голову не приходило задаться вопросом о правильности обучения. Духовное превосходство риши было для меня столь очевидным, что устраняло всякие сомнения.
По счастью в этот момент к нам заглянул Учитель, слышавший последние слова Митры. Он с легким укором взглянул на дерзкого юношу и покачал головой. Но этого кшатрия не так-то просто было смутить. Он поднял горящие, как угли, глаза на риши и заговорил, не очень убедительно притворяясь почтительным:
— Я знал, что дваждырожденные хранят свои тайны от непосвященных. Но вы бы могли научить меня мудрости и какой-то там брахманской силе. А что мне приходится делать? Разве это путь кшат рия? Для того чтобы твердить молитвы и готовить еду вам хватит и двух слуг с Муни. Любая дере венщина обучена подчинению. А я — воин…
Учитель жестом удержал меня от резкого ответа. Может быть, и правда, моей главной добродетелью была привычка подчиняться. Я подавил закипающий гнев и, забыв об оскорблении, приготовился слушать Учителя.
— Ты считаешь, что я тебя неправильно учу?
— спокойно спросил он. — А как правильно? Мо жет ты знаешь? Не видя цели, ты уже оспарива ешь выбор пути, сделанный ведущим. Тогда учи тель — ты.
— Вы насмехаетесь..
— Пока нет. Но ты, и правда, достоин насмешки, ценя себя не выше послушной куклы в руках другого человека?
— Я не кукла!
— Но тогда, почему ты просишь, чтобы я управлял тобой?
— ???
Вскинутые брови, огонь возмущения в глазах. До чего горды эти кшатрии! Но Учитель, словно не замечает бурления чувств. Он продолжает увещевать.
— …Иначе, как объяснить твое раздражение, мол, со мною не так обращаются, не то и не так вкладывают в голову… Ты что, глыба мрамора, ко торая ждет, что кто-то начнет высекать из тебя изоб ражение бога? Никто из тебя ничего не сделает. Человек сам господин своей жизни, своей сущнос ти. Я могу только привлечь твое внимание к неко торым законам и явлениям мира. Но никто не на учит мыслить, желать, ощущать бога. Это твой труд и твоя свобода. А питаться чужими духовными открытиями ты можешь ничуть не больше, чем насыщаться пищей, поглощаемой другим.
С удовлетворением, недостойным послушника ашрама, я увидел, как угас боевой пыл юного кшатрия.
Значит, опять — долг, обязанности? А вы еще говорите о свободе? Ну так знайте, что свободу кшатрий ценит больше всего на свете.
Не обманывай себя. Ты, конечно, свободен оставаться невежественным воином, но эта твоя свобода обернется рабством скудных мыслей и неразвитых, необузданных чувств. Отвергни дисциплину ученичества и кичись свободой незрячего…
Кшатрий упрямо дернул головой, уподобившись на мгновение волу в упряжке:
Я не мальчишка, чтобы слепо верить всякому, кто утверждает, что может быть моим поводырем.
Так ты зрячий? Но скажи нам, где твой мир? Как ты найдешь обратную дорогу к радже? Да и есть ли она для тебя? Скорее, уж, это дорога к смерти.
Учитель говорил без торжества и укоризны. Он просто терпеливо объяснял истинное положение дел. Тут я с удивлением обнаружил, что начинаю жалеть одинокого юношу, чьи настороженные чувства топорщились подобно иглам дикобраза. Торжественный гимн свободе, казавшийся мне еще несколько мгновений назад свидетельством кшатрий-ской силы и решимости, предстал пустой похвальбой, скрывающей страх. Поистине, у этого юноши не было пути назад. А думать, выбирая путь вперед, его никто никогда не учил. А меня? У меня был риши. Именно Учитель сказал мне, что делать. Но ведь и у кшатрия теперь есть риши…
Меня словно окатила вода прозрения. Этот юный воин даже не догадывается, что именно сейчас он совершенно свободно решает обретет ли он Учителя. Решает не осознавая этого. Несмотря на вечернюю духоту, я почувствовал холод в спине. Мне уже дано было понять, какой кармический выбор делает наш гость. Откажись он принять высшее водительство, и станет его уделом полная свобода, свобода идти на все четыре стороны, так и не узнав, чего лишился. Но можно ли ЗАСТАВИТЬ человека пожелать мудрости? Что же более жестоко? Продолжать череду испытаний, ожидая, что кшатрий изменится и будет готов слушать советы? Пусть страдает и прозревает? Или пусть уходит? Надо ли вмешиваться в узор его кармы?
Сунь руку в огонь, — вдруг резким, не допускающим возражения, тоном сказал учитель. Митра повиновался, то ли не понимая, что делает, то ли ожидая чуда. Чуда не произошло. Вскрикнув, он отдернул обожженную руку и с обиженным изумлением уставился на Учителя. Риши спокойно улыбнулся и удовлетворенно кивнул седой головой.
Понимаешь, — сказал он, — большинство людей совершенно искренне считают, что боли и неудачи проистекают от неправильности мира. То есть они сами-то добродетельны и гармоничны, а вот мир вокруг них несовершенен. Получив ожег, ты готов обвинить в случившемся и огонь и меня. Но ведь боль — результат твоего действия. Люди предпочитают об этом не помнить. Куда проще найти виноватого и обнажить против него меч. Отсюда и попытки изменять не себя, а мир. Попытки подчас просто героические, но тщетные. Ибо, даже богам не под силу поколебать вселенские законы. Учиться — означает изменяться самому. Твое сердце должно научиться вмещать все больше людей и явлений, пока не достигнет полной тождественности миру. Творец поместил нас в ЕДИНОЕ ПОЛЕ, открыв тем самым путь к познанию для каждого обособленного «Я». Но этот путь постижения каждая душа проходит самостоятельно. Учитель не в силах помочь.
И это говорите мне вы сразу после того, как заставили меня увидеть истину! — с благоговением воскликнул Митра. (За этот восторг я простил ему даже непочтительное отношение к собственной особе.) — Я готов служить вашим богам.
— Путь дваждырожденного — вмещение мира, — безмятежно продолжал Учитель. — Доб родетелью мы почитаем, не славословия богам, а постижение своей связи с миром. Постигая обы денное, достигаем вершин. Какая разница, чем ты занят? Вот глиняная плошка. Вмести ее. Поразись искусству гончара, ощути гармонию его движений, теплый свет его таланта. Все это здесь, в этой вещи. Сколько поколений назад был изобретен гончарный круг? Чья мысль принесла на нашу зем лю колесо и колесницу? Кто пустил первую стре лу? На нашем языке познать — означает пережить.
Митра присмирел. Начал помогать по хозяйству. Характер у него оказался не такой скверный, как показалось мне вначале. К тому же, проснувшееся в тот злополучный день в деревне сострадание к живым существам угнездилось в его сердце, сделав его более привлекательным для общения и уязвимым для угрызений совести. Мы начали беседовать, и понемногу я узнал много нового о том мире, в который не был допущен в силу своего рождения. Он вспоминал о деревянных кроватях, застланных мягкими шкурами и тканями, утоляя голод горстью ячменя на банановом листе, рассказывал мне о пирах во дворце раджи, вздыхал по поводу отсутствия утонченного общества придворных и поэтов. Можете себе представить, как приятно все это было мне выслушивать. Я-то всегда считал циновку лучшей постелью, а о царских дворцах, придворных и угощениях слышал только туманные легенды. Узнав из наших разговоров о том, что я родился в деревне, Митра заважничал:
Ты, Муни — счастливый человек, потому что по крестьянской своей принадлежности привык повиноваться не рассуждая, да и что ты видел, кроме хижины да пещеры…Вот если б тебя отправить во дворец..
Где уж нам, бедным вайшьям, — язвительно отвечал я. — Зато сколько бы ты дней прожил один в лесу и на какой день сошел с ума от одиночества?
Подумаешь, отшельник! Ты бы помотался по коридорам дворца, поулыбался вельможам, — так тебе кобры показались бы средоточием любви и благожелательности, а лес — самым безопасным местом на свете… Но… — тут Митра обычно прищуривал глаза, словно стараясь разглядеть что-то вдали, и сладкая, почему-то ненавистная мне улыбка, делала его лицо похожим на морду пьяного рак-шаса. — Если бы ты видел как в праздник под песнь свирелей выходят храмовые танцовщицы, красотой подобные небесным девам-апсарам. Как они нежны с воинами, уходящими в поход! У меня была одна… Да знаешь ли ты, что такое любовь?! Или у вас в деревне… Эй, что с тобой, Муни?
Я услышал искреннее беспокойство в словах Митры, и шероховатая боль пробужденных воспоминаний сменилась бархатным прикосновением чужого сочувствия.
В конце концов Митра понятия не имеет о том, что я пережил, и поэтому винить его за насмешку просто глупо… Но ведь я ему ничего не сказал, что ж он так взволновался? Я изобразил на своем лице улыбку:
— Я просто задумался. Причем здесь твои сло ва?
Митра поморщился:
— Неужели Учитель тебе не сообщил, что врать нехорошо?
— Но почему ты решил, что именно твои слова меня задели?
— Потому что почувствовал твою боль! Имен но от моих слов! Прости! Ты знаешь, я иногда люблю немного подразнить, но это не со зла. Мит ра замолчал. Я, пожалуй, впервые отметил четкие правильные черты его лица, умные, хоть и на смешливые, глаза. Он ждал моего ответа — как некого знака взаимного доверия. Промолчать — означало оттлокнуть. Поэтому я сказал:
.— У меня там осталась девушка, отца которой убили твои друзья.
— А что же ты?
— А что я! Я же не воин, как ты.
Когда я рассказал, как было дело, Митра вскочило циновки и тигром заметался по пещере.
Эх, был бы я с тобой! Я бы разогнал их своим мечом. Мой меч! (Кажется, он не мог долго думать о чем-нибудь кроме оружия.) Еще одна потеря. Тебе не понять, Муни, как я заботился о нем! У меня было волшебное снадобье, настоенное на рогах козы, помете летучих мышей и травах со священной горы Химавата. Торговец, который продал мне его за золотой браслет, говорил, что если натирать клинок этим снадобьем каждый день и произносить священные заклинание, то меч будет разрубать камни!
Ну как, разрубал? — спросил я, радуясь, что сменилась тема разговора.
Я еще не сошел с ума, чтоб подвергнуть свое оружие такому испытанию. Впрочем, теперь это лишь воспоминания. Мой клинок валяется где-нибудь в лесу. Но тебе, Муни, не нужно оружие — у тебя же есть брахма.
— У меня ее нет, — грустно сказал я.
— Как это нет? Есть. Я же чувствую, — сказал Митра и осекся, глядя на изменившееся выражение моего лица. — Ты считаешь?…пробормотал он.
— Спроси Учителя, зачем бы иначе он стал с тобой возиться.
В этот момент в келью вошел риши. Я взглянул в его глаза и понял, что угадал правильно. Сердце Митры было зрячим.
— Удивительно, что он сам никогда об этом не подозревал, — сказал Учитель, — впрочем, во дворце слишком шумно, чтобы услышать соб ственный внутренний голос. Ты, Митра, мог бы дожить до глубокой старости, так и не узнав, что загубил в себе дваждырожденного. Понадобилось полежать в джунглях без сознания и пообщаться с двумя брахманами, чтобы в ответ на наши при зывы в тебе пробудилось эхо.
Тут мой Учитель повернулся ко мне:
— Что с тобой, Муни?
Учитель всегда так чутко улавливал мои настроения. Но разве мог я признать, что низкая, недостойная дваждырожденного, мысль пробудилась в моем сознании. Почему беспощадная власть кармы подарила внутреннее зрение Митре — самоуверенному, довольному жизнью наемнику? Почему этот дар не получила моя Нанди — чистая, чуткая душа, бьющаяся в серых сетях дхармы своей общины? Митра и так был счастлив, для чего ему еще и это? А потом мне стало стыдно за свои мысли. Разве Митра виноват в том, что случилось с Нанди.
Нет, — внятно сказал Учитель, — никто ни в чем не виноват. Было время, когда все люди обладали брахмой. В Сокровенных сказаниях упоминаются существовавшие до нас иные расы. Они были подобны богам.
Это как? — не выдержал Митра.
Они не отделяли себя от окружающих предметов, живых существ, явлений и постигали их сущности путем коротких или длительных воплощений. Каждый был всеми, и во всех жила частица каждого. Поэтому не прерывалось накопление знаний, не спадало напряжение поля брахмы, и не было смерти в нашем понимании этого слова, ведь никто не исчезал бесследно.
А сейчас кто-нибудь из тех остался?… — с надеждой спросил я.
Учитель покачал головой:
Говорят, в горах на севере еще есть ашрамы владык брахмы, чьи сердца способны вмещать весь мир. Их называют Махатмами — Великими сердцами. Они хранят силы и мудрость ушедших рас. Нам же передались в наследство лишь чакры, словно потухшие очаги предков, в которых мы еще иногда можем разжечь свой огонь.
А куда делись эти люди? — спросил я.
Их землю поглотил океан. И все, что осталось от них — легенды, песни чаранов. Можем ли мы поверить им? — и, прикрыв глаза, будто вспоминая, он на распев произнес:
«Не было человеческой деятельности. Стоило лишь помыслить, и результат — вот он». Так в Сокровенных сказаниях описываются способности наших предков. Тех, кто спасся после того, как вода поглотила наши южные земли, осталось слишком мало. Общее поле брахмы, накрывавшее все страны благим зонтом, было нарушено. Как можно понять из Сокровенных сказаний, оставшиеся в живых люди-боги вдруг обнаружили, что в лесах и горах обитает масса людей, неспособная воспринимать брахму, лишенная света знаний, но сильная и жизнеспособная. И представители старой расы начали учить людей возделывать поля и рыть каналы, брали в жены девушек молодых народов, рассеиваясь среди них, забывая законы погибшей земли. Они пригоняли тучи, чтобы спасти землю от засухи, учили людей строить города. А люди в этих городах сооружали дворцы и тюрьмы. Научившись выращивать злаки, они, тем не менее, продолжали охотиться на животных. Очевидно, прошло некоторое время, пока две расы смешались. Все меньше стало рождаться детей, способных ощущать брахму. Страшная беда духовного одичания ударила, как карающая молния, и по тем, кто правил, и по тем, кто возделывал землю. Начались войны. Многие погибли. Очевидно, тогда и была создана Высокая сабха, объединившая в общину оставшихся в живых обладателей брахмы. Из прошлого в будущее протянулась блистающая цепь преемственности. Для нее по всей земле мы ищем детей, наделенных брахмой. Для нас драгоценен каждый, кто способен увидеть свет, независимо от того, в каком роду он воплотился. Мы все в узоре равны на пути к совершенству. И Митра — один из нас — он твой и мой брат.
* * *
Мы жили в ашраме впятером: Учитель, двое послушников, кухарка и сторож. Двое последних были выходцами из деревни, крыши которой мы видели в ясную погоду из нашей обители. Они часто ходили туда за продуктами или на деревенские праздники. Иногда к подножию горы приходили местные жители, нуждавшиеся в мудром совете или врачевании. Тогда они ожидали в тени пальм у родника, пока к ним спустится Учитель, всегда терпеливо выслушивавший их и оказывавший необходимую помощь. Нам с Митрой общаться с пришельцами из внешнего мира не запрещалось, но Учитель объяснил , что пока мы не научимся управлять пробудившейся в нас брахмой, любое влияние извне может оказаться разрушительным. Кроме того, мы и сами в этот период могли представлять собой угрозу для окружающих, так как неосознанно вторгались в чужое сознание, нарушая гармонию. Впрочем, тогда я слабо представлял, что это значит. После убогой лесной хижины каменные стены моей кельи казались мне чертогами дворца. Циновка, брошенная на охапку сухих душистых трав, дарила сладкий сон. Сквозняки свободно гуляли по каменному полу, неся прохладу даже в самые жаркие дни. Просыпаясь с восходом солнца, я неизменно вставал отдохнувшим и свежим. Затем мы с Митрой сбегали вниз по каменным ступеням к роднику, совершали омовение его ледяной водой, чистили зубы веточкой баньяна, росшего неподалеку. Потом в прохладном полумраке пещеры мы выполняли предписанные Учителем физические упражнения, принимая различные позы, чувствовали, как кипение жизни приобретает упорядоченный могучий ритм. Сила наполняла все тело радостным чистым потоком. Потом мы пили коровье молоко и ели пресные рисовые лепешки — итли, которые готовила вставшая еще раньше нас кухарка. После этого начинался день, полный обычных житейских трудов: сбор хвороста, поиск лечебных трав и плодов, мытье полов в наших кельях и большом зале. Учитель эти обыденные труды называл йогой и часто повторял:
— Труд превращается в способ совершенства и развития, если вы делаете его не по принуждению, а с мыслями о целях своего служения, если каждое, даже самое слабое, усилие превращается в испытание воли и умение подчиняться… После дневной еды, состоявшей в основном из сваренных овощей и риса, обильно сдобренного специями, Учитель беседовал с нами, разъясняя законы, по которым живут люди в разных странах, рассказывал о путях звезд и рек, о разных традициях и языках людей. Митра, хоть и воспитывался при дворе, но тоже, как и я, плохо представлял себе образ жизни людей, не принадлежавших к его сословию. Он понятия не имел ни о храмовых обрядах, ни о труде земледельца.
От нас чаще требовали возносить хвалы нашему радже, а приносить жертвы собственному желудку, — смущенно признавался Митра, — и распевали мы не священные гимны, а солдатские песни для поднятия духа. Но ведь такова дхарма кшатрия.
Как видно, ты сделал много добрых дел в прошлой жизни, раз карма вырвала тебя из этого праздника и привела к нам, — заметил я.
При чем здесь карма? Это был только случай, — передернул плечами Митра, — если бы вы шли по лесу другой дорогой, то мои кости сейчас уже расклевали стервятники.
Но мы не пошли другой дорогой, — улыбнувшись, ответил Учитель.
Ив том, что ты — кшатрий, ощутивший в себе брахму, оказался здесь с нами, я тоже вижу действие высшего закона. Из малых совпадений сплетаются нити непреложности. Все явления в известных нам мирах связаны неразрывной цепью причин и следствий.
Но мои-то порывы случайны и неожиданны даже для меня! — воскликнул Митра.
Учитель утвердительно склонил голову:
Конечно, ты сам себе преподносишь много неожиданностей. Но даже твои прихоти тоже легко предсказать, как и их плоды. Мелкие случайности изо дня в день слагаются в цепь закономерностей. Цепь дурных поступков и их следствий с годами становится все прочнее, и однажды ты вдруг обнаружишь, что она тянет тебя за собой, превратив в безвольного раба.
А почему же беды валятся на головы невинных? — воскликнул Митра. — Где воздаяние за дурные дела? Почему молния не поразила раджу, приславшего солдат в деревню? Почему погиб Со-масундарам? Он же не для себя прятал зерно!
Зло и добро — человеческие понятия, — сказал Учитель. — Мы не знаем, какая кара постигнет раджу. Дети разоренных крестьян возьмут штурмом крепость и перебьют его потомков или одна из служанок воздаст ему за жестокость отравленным вином. Отзвук поступка может идти из прошлого в будущее, из воплощения в воплощение. Мы даже забываем, какое деяние породило это эхо. Волны от павшего в воду камня расходятся кругами, отражаются от берегов, от других предметов, возвращаются.
Так я свободен или нет? Вы раньше говорили что-то о свободе, мол, я ее не понимаю! Так в чем же моя свобода? — с раздражающим меня упорством продолжал вопрошать Митра. И безмятежно улыбающийся Учитель вновь принимался объяснять юному кшатрию то, что он, казалось бы, мог давно понять и сам.
Конечно, Митра, свободен! Плоды твоей кармы вызревают не где-нибудь, а на полях твоих помыслов и чувств. Даже боги не властны ускорить их рост.
Боги не властны???
Да. Люди свободны в выборе кармы. Но эта свобода слишком страшна для них. Им роднее мысль о бессилии перед судьбой, поэтому и ведут себя в этой жизни как слуги, забравшиеся тайком на хозяйскую кухню. Спешат набить свой живот, пока их не прогнали. А потом молятся богам о спасении. Прозрейте! Поймите, что силы, необходимые для вашего восхождения, уже хранятся в вас, только за суетой и шумом вы не в состоянии уловить их.
Учитель помолчал, успокаивая сердце, потом добавил вполне обыденным тоном:
— Кстати, для прозрения этих истин и пред назначены ашрамы.
Он встал и сделал нам знак идти следом. Что-то изменилось в его взоре. Я ощутил, как сгустился и нагрелся воздух вокруг нас. Только это был не воздух. Невидимые волны силы поднимались и опадали в тесном пространстве пещеры. Удары пульса в ушах заглушали шаги. Как в полусне я последовал за Учителем в пещерный зал с серебристыми стенами.
Огонь очага вспыхивал, отражаясь от их неровной зернистой поверхности. В глубине пещеры стали заметны странные знаки. Среди них — вырезанная в стене пятиконечная звезда, устремившая пятый луч вверх к тяжелому своду пещеры. Издалека казалось, что это изображение человека, разбросавшего руки и ноги и задравшего голову к небесам. Учитель объяснил нам, что это древний символ восхождения из хаоса. Но такая же звезда с лучом, обращенным в землю, словно стремящаяся сорваться с небес — символ Калию-ги — эры падения человеческого духа. Рядом со звездой были изображения спиралей.
У этих простых символов, вырубленных в камне, может быть, тысячелетия назад, Учитель объяснял нам безмерную сложность устройства нашего мира. Пытался заставить почувствовать сердцем то, что невозможно было представить в мыслях. Яйцо — символ Космоса или бога Брахмы, творящего миры. А спираль символизировала переход миров на более высокие уровни, стремление человека к высшим полям, неизбежное разрушение и возрождение.
Учитель говорил:
— Как пчелы находят путь к цветам по запаху, растворенному в воздухе, так и человек на первых ступенях приближения к высшим полям выверяет свой путь по символам, пробуждающим чувства. Лишь когда откроется третий глаз и про-зреет сердце, предстанет перед вами во всем блеске жизнь невидимого тонкого мира, безграничные просторы высших полей брахмы.
Сейчас, перечитывая написанное, я снова и снова сожалею о скудности своей памяти, удержавшей лишь ничтожные крохи знаний, переданных мне Учителем во время наших неспешных бесед, Он умел нанизывать слова, как бусины четок, ритмично и беспрерывно, так, что их неспешный бег завораживал слух и будил мысли. Тогда казалось, что все услышанное отпечатывалось в моем сознании так же крепко и выпукло, как барельефы, вырезанные на сводах пещерного храма. А теперь мне остались лишь обрывки знаний да легенды, как осколки некогда прекрасной мозаики.
Этот период своей жизни я помню очень смутно. Не было больше ни ярких переживаний, ни бурных событий. Неизменный распорядок дня: привычная еда, затверженные повороты и спуски в лабиринте пещер — все больше походило на непрерывный храмовый ритуал. Среди каменных стен, отгородивших нас от мира, стали притупляться чувства.
Настороженность, приобретенная в джунглях, здесь теряла смысл. В каменных чашах пещер стоял покой, и, повинуясь ему, уходили из сердца страхи и волнения, отдыхали глаза и слух, словно в мягкие ножны сна опускались обычно обнаженные мечи чувств, помогавшие мне выжить в диком лесу.
Сейчас трудно даже представить, как можно прожить полгода в полной изоляции от мира, но, если память меня не подводит, то в ашраме я не скучал и не очень-то стремился изменить свой быт. Упражнения были не столь изнуряющими, как это можно было бы предположить по легендам, которые я слушал в детстве. (Сейчас о йоге судачат все, кому не лень, поэтому не хочу вступать в споры об истинности тех или иных предписаний. Замечу только, что уже во времена возмужания Арджуны Кришна сетовал, что истинная йога утрачена.)
Учитель часто говорил нам с Митрой:
— Йога — это путь восхождения духа к высшим полям, единение с вечным источником негасимого огня жизни. Без надежной опоры в собственном теле ваш дух бессилен. Поэтому, как гласят Сокровенные сказания, богом Шивой были дарованы людям особые позы и дыхательные упражнения. Каждая поза помогает открыть в человеческом теле нужные каналы, создать напряжение или вибрацию во внутренних органах, чтобы направить потоки тонких сил к чакрам. Именно в чакрах прана, поступающая с дыханием, превращается в брахму — тончайшую материю огня.
Может быть, я и забыл что-то очень важное из откровений Учителя, но, по крайней мере, ясно помню, что никто не заставлял нас с Митрой месяцами стоять на одной ноге и питаться одним лишь воздухом. Хотя и в этом случае песни чара-нов хранили крупицы истинного знания.
Учитель объяснял, что в полной неподвижности проще ощутить движение силы внутри тела. А воздержание в пище каким-то непостижимым для нас образом освобождало мысли от суеты и соблазнов.
Даже Митра со временем перестал вспоминать о жареных павлинах, дорогих винах и бараньих ногах, без которых, якобы, не обходился ни один праздник во дворце. (Кстати, позже я начал понимать, что эти рассказы о роскошной жизни были простым порождением его фантазии.) Все же Митре приходилось куда труднее, чем мне. Его прошлое было богаче моего, поэтому и отказаться от него оказалось намного труднее. Может быть поэтому, он однажды не выдержал.
Я не понимаю, как можно познать мир, не высовывая носа из пещеры, — заявил он нам с Учителем. — Я уже больше месяца пытаюсь пробиться вглубь своих мыслей, но меня выталкивает нечто, как вода ныряльщика. Там невидимая преграда, упругий мрак. Что там, на дне, да и есть ли дно? Может, там бесконечный ужас былых низших воплощений в зверином обличье? Я не хочу продолжать этот путь. Боги сделали меня кшатрием, а не брахманом, значит, моя дхарма — сражаться. Сидя здесь, я просто гублю свою карму.
Ты испугался, Митра, — сурово сказал Учитель. — Но страх прогоняют знанием. Не бывают тщетными благие усилия. Великое заблуждение считать, что человек обречен жить так, как жили его родители. Каждый сам создает свою карму, сам и расплачивается за нее в бесконечной цепи перерождений. Дитя человеческое рождается одинаково открытым и злу и добру. Это окружающие заставляют нас обращаться к свету или тонуть во тьме.
Тут вмешался я:
— А как же вы позволили мне столько време ни жить в лесу? Вы не боялись, что я пойду по ложной дороге?
Риши повернулся ко мне:
— Возможно, это была ошибка. Кто мог пре дусмотреть, что ты влюбишься в Нанди и окажешь ся втянутым в карму дерени? Я спешил, но смер тельная угроза ускорила твое пробуждение. Ты ожи дал, что брахма станет живительным огнем на ал таре, а она обернулась смертельно ядовитым змеем, который чуть не взял власть над тобой.
??? — подумал я.
— Да. Медитация могла оказаться вратами бе зумия. Не восторг молитвы, а молния страха про будила в тебе брахму.
Увидев мой протестующий жест, он покачал головой:
Той ночью, когда ты защищал Нанди… Ты думаешь, что это твой тонкий кинжал вселил ужас в кшатриев раджи? Нет, огненный змей, рожденный твоей силой, взглянул на них своими страшными очами. Счастливая случайность, что он спас тебя, не лишив рассудка. Он мог смести плотину сознания, скрутить в судорогах твое тело. Ты, Муни, мог бы погибнуть от собственной силы, если бы я еще немного промедлил. Без знаний и поддержки Учителей путь пробуждения брахмы ведет лишь с страданиям.
А почему бы вам не поделиться этим и со всеми остальными? — сказал Митра, — Впрочем, у вас, как и повсюду. Раджа хранит свою казну, вы — знания. Каждый бережет свое и каждый требует полной покорности.
Учитель не рассердился. Океан терпения разливался в его проницательных глазах:
— Наши знания — не мешок с сокровищами, который может схватить любая проворная рука. Мы готовы давать, но не каждый способен при нять. В основе жизни дваждырожденного лежат три святых понятия: брахма, община и жертва. Брахма — это сила постижения и творения . Че рез эту силу мы можем приближаться к ощуще нию ее первоисточника. Посмотри на себя. Ты привык действовать, сражаться, принимать удары. Твое тело, разум, чувства обратились в доспехи. Они защищают тебя от враждебных выпадов, но и лишают способности ощущать брахму. Ведь эта огненная сила — порождение мира духовного. Со кровенные сказания утверждают: «Брахма всегда пребывает в жертве». Это означает, что надо от казаться от страстей и соблазнов, от собственной воли, ярости, гордыни. Только жертва, великий отказ позволяют соединить мир телесных форм с миром духа.
Древесный лист, плывущий по реке, ничего не знает о таинственных глубинах. Также и твой разум скользит по миру форм, не в силах ощутить глубину причин, породивших течение. Чтобы уйти в глубину, надо оставить этот привычный мир. Поэтому мы говорим о жертве.
Если в тебе слишком сильна тяга к богатству и власти, ты не сможешь настроить свой разум на глубины духа, если слишком дорожишь телом, не познаешь огня брахмы в своем сердце.
А ваш ученик из деревни, он уже принес жертву? — не очень любезно, мотнув в мою сторону головой, осведомился Митра. Я промолчал, но струна гордости взяла высокую ноту, нарушая покой моего разума.
Пока нет, — ответил риши. (Неужели он забыл про мой отказ от благополучия сельской общины, или ни во что не ставит все, что случилось в лесной хижине?)
Уход из деревни в ашрам — это не жертва, уход из дворца — тем более. Эта здравая попытка вырваться к спасению из замкнутых кругов жизни. Жертва — означает отдавать самое дорогое…
Мы, кшатрии, всегда готовы пожертвовать даже жизнью, — непреклонно ответил Митра.
Жизнью? — понимающе улыбнулся Учитель, — Как можно пожертвовать тем, что тебе не принадлежит. Твоя жизнь принадлежит радже, душа — во власти храмого жреца. Разве ты накопил мудрость, опыт прозрений? Что может понадобиться мне или братству в твоей жизни? Сокровенные сказания утверждают, что жертву совершают имуществом , подвигом, постижением мудрости. Там ничего не сказано об обретении духовных заслуг такой дешевой ценой как жизнь.
Митра, насупившись, замолчал, а я решился задать вопрос:
Учитель вы не сочли мой отказ от пути предков жертвой. Но как же можно считать жертвой постижение мудрости?
Сокровенные сказания называют путь мудрости самым, сложным ибо он полностью объем-лет все дела человеческие. Мудростью, словно мечом, рассекается мгла сомнений. Мудрый действует бескорыстно, отказавшись от плодов деяний. Отбросив все желания, достигнув равновесия разума, мудрец всюду видит одно: ощущает свое тождество с вечно изменяющимся миром.
Надо признаться, что из этих слов я понял немногое. В конце концов, я же еще не принес свою жертву мудрости. Странно, что и Митра не захотел дальше спорить, а молча смотрел на учителя глазами, полными невысказанного благоговения.
— Способность чувствовать брахму еще не де лает человека дваждырожденным, так же, как и надетые доспехи не превращают крестьянина в кшатрия. Необходимо долгое обучение, суровая дисциплина. Дело не только в безопасности уче ника. Человек, постигший могущество брахмы, может натворить страшные беды, если не побо рет в себе ракшасов зависти, ненависти, жестоко сти. Брахма может пробудиться и в недостойном.
Митра кусал губы, упрямо избегая взгляда Учителя. Риши продолжал:
— Эта сила дает нам возможность преодоле вать ограниченность телесных форм, связывая свои сущности в единый венок общины. Никто не может сам научиться управлять брахмой. Обрете ние собственного опыта при поиске вслепую зай мет всю жизнь. Поэтому нужны учителя, без ко торых нет пути восхождения. Община и есть сли яние сил всех учителей. Разделение — величай шее зло. Каждый человек незримыми струнами связан с другими людьми, с землями, в которых никогда не бывал, с богами, о которых не слышал, даже с небесными светилами. Он не слышит виб рации тонких сил, не замечает диссонансов до тех пор, пока нарушение гармонии не проявит себя на поле материального мира.
— Но какой же остротой слуха надо обладать, чтобы услышать все мелодии? Какому разуму под силу проследить все связи? — обреченно вздох нул Митра.
Учитель кивнул:
— Ты уловил главное: разуму это не под силу. Есть иной путь постижения — духоразумение. Не все можно высказать словами, не все постичь мыс лью. Но каждый из нас с детства наделен способ ностью воплощаться в предметы и явления, пости гая суть и связи. К сожалению, когда человек ста новится взрослым, он все больше доверяет обыден ному опыту, теряя способность к внутреннему ви дению. Закрывшись в коконе своих заблуждений, он теряет способность к расширению сознания. Дваждырожденный же открывает себя миру, стре мясь вместить все разнообразие его проявленных и непроявленных форм. Мы сплетены сиянием на ших сердец в единый узор. Нам не надо запасать знания, каждому члену узора доступно все, достиг нутое братством. Отдав все, мы обретаем силы и мудрость всей общины.
Митра пожал плечами:
— Я не видел общины, я не понимаю жертвы, а брахму я не чувствую… Как видно, не дано. Так какой смысл продолжать учение?
Да, я вижу… — он задумался на мгновение, прошептал, видно советуясь с самим собой, — чувственный опыт…время посвящения…. — и добавил уже громче, — ладно, я окуну вас в волны сил, накатывающиеся из невообразимых глубин Космоса.Тебя, Митра, может удержать в ашраме только второе рождение.
И что, для этого снова лезть в утробу матери? — поинтересовался Митра.
Меня покоробила его грубость, но Учитель лишь снисходительно улыбнулся:
О нет, просто надо отбросить все, что ты приобрел с момента рождения, выкинуть из головы все страсти и заблуждения.
Это и есть жертва? — задумчиво кивнул Митра, — потерять свое прошлое.
Учитель кивнул, на этот раз совершенно серьезно:
— Ты прав, от вас потребуется жертва отрече ния. Здесь, в глубине горы есть система пещер, в которые не проникает ни один луч света, ни один звук снаружи. Там вы проведете в полном одино честве некоторое время, как младенцы в утробе матери. Бессмысленно растрачиваемые ранее чув ства, как потоки масла, пролитые на алтарь, воз жигают внутренний огонь, разгоняющий мрак не вежества и страх смерти. Тогда вам откроются ис тинные краски мира, вы поймете, что были слепы ми младенцами… Появятся новые мысли, новые цели, новый свет… Но и тяжелое бремя ответствен ности за себя и за других, и неизбывная боль со страдания, и оковы долга перед нашим братством. Навсегда покинет вас безмятежность непонимания.
Учитель замолчал и долго сидел, прикрыв глаза, спокойно ожидая, чтобы смысл сказанного дошел до нас. Потом он взглянул в наши глаза и там прочитал ответ. Но все равно спросил:
Муни и Митра, за вами право выбора. Делая шаг в мир брахмы, готовы ли вы к тому, что вас ждет?
Да, Учитель, — хором ответили мы, всерьез думая, что самые большие тяготы нам предстоит вынести во время обряда посвящения…
* * *
Да, второе рождение не было легким. Ведь ему предшествовала смерть. Как еще можно назвать месячное заточение в абсолютно темной пещере? Лишь раз в день открывалось в стене узкое окошечко, через которое молчаливые слуги протягивали мне кувшин с водой и несколько пресных лепешек. Но чувство голода быстро притупилось, как и все другие чувства, кроме страха. Я растворялся во мраке и тишине, забывал, как выглядит свет, как звучит человеческий голос. В кромешной темноте я не видел даже собственного тела, и временами мне начинало казаться, что и оно уже поглощено темнотой. Я — только тонкая струйка мыслей, бестелесный ветерок, скользящий по равнодушным холодным камням. Весь мой мир сузился до узкой, дрожащей полоски воспоминаний где-то на границе яви и бреда. А потом и эту светлую кайму захлестнули страх и отчаяние, и в безумии я корчился на полу пещеры, сжав голову руками в невыносимой муке второго рождения. Но я не сошел с ума. Я выдержал.
В темноте и неподвижности потеряли смысл привычные органы чувств. Только тогда сущность стала искать иной способ постижения мира. Лучи брахмы, как руки слепого, потянулись сквозь чакры во внешнее пространство. Зерно духа стало познавать мир непосредственно, минуя телесную форму. Это и было прозрение. Боль, как яркая молния, пронзила мое тело, разорвала темноту в клочья и смыла их, как чистая вода грязь и глину с песчаного дна. После страданий пришел сон, потом голод. Я нашел в темноте кувшин с холодной водой и жадно выпил ее, радуясь каждой капле, словно божественному нектару прозрения. Странная легкость ощущалась во всем теле, мерцающая и звонкая пустота. Мерно, спокойно билось сердце. Мрак не слепил, а ласково обнимал глаза, которые, казалось, обратились к какому-то дальнему, неверному свету в бесконечной дали моего сознания. И этот свет не гас, он набирал тепло и силу, дарил недоступное мне раньше ощущение ясности и покоя. В непроницаемых гранитных стенах кельи мне было тепло и уютно, как младенцу в руках матери. В лесной хижине я научился ощущать дыхание жизни, идущее от неба и земли, деревьев и живых существ.
Здесь, в нерушимом покое каменного панциря горы, я учился слушать собственные мысли, чувствовать первые тонкие струи брахмы, пробивающиеся в пустой неподвижной оболочке собственного тела.
А потом пришел Учитель и, открыв дверь кельи, повлек меня за собой к дальнему, чуть розоватому свету выхода из пещеры. Я встал на карнизе, чуть не ослепнув от алой полоски заката на западной стороне неба. Голова кружилась от ветра, на-стоенного на свежих травах. Я дышал полной грудью, чуть не плача от счастья. Вслед за Учителем из другой кельи ко мне поднялся Митра.
За дни заточения неузнаваемо изменился мой друг. Насмешливые складки по углам губ разгладились. Ушла затаенная тоска из глаз, и на осунувшемся лице они сияли спокойной силой, как светильники перед изображением божества. Мы сидели у входа в пещеру. Под нами, сколько хватало глаз, простиралась широкая равнина, кое-где изрезанная квадратами рисовых полей. Над макушками пальм стояли прозрачные золотые короны — подарок уходящего солнца. У подножия нашей горы распустило оранжевые душистые цветы дерево кадамба. Чуть подальше розовели побеги яблони джамбу, плескались на теплом ветру ветви ашоковых деревьев. Мы беседовали, наслаждаясь торжеством зелени в начале сезона дождей.
Скоро развезет дороги так, что не проехать… — сказал Митра и, поймав мой встревоженный взгляд, поспешно добавил:
Нет, нет, я никуда не уеду! Да вы ведь знали, Учитель, что так будет?
Учитель кивнул. В его глазах вспыхивали и гасли радостные искры.
Так все-таки я свободен или нет? — не выдержал Митра, — неужели вы знаете все, что я сделаю в следующее мгновение? Неужели все предрешено кармой?
Нет, — спокойно ответил Учитель. — Карма лишь определяет последствия поступков и воздаяние за них. Для человека так же невозможно предугадать результаты деяний, как предвидеть направление полета упавшего с неба пера. Проклятье или дар свободного выбора всегда остается с нами… Но я знал, что ты не уйдешь от нас, потому что и до посвящения ты уже был дваждырожденным. Как и Муни.
Но ведь Муни тоже попал к вам совсем недавно. Почему же он так смиренен и благостен, впору позавидовать…
Муни впитал эти качества так же естественно, как законы общины. Его не надо учить тождественности. Любой крестьянин внутренне сливается со своей землей, соседями, родным очагом. Для живущего на земле мир един. Ему и в голову не придет пытаться изменить его.
Ну а если все-таки придет? — заметил Митра.
— Тогда он уходит к нам, — ответил риши, — Кшатрий от рождения полагается только на себя. Его гордость подобно доспехам делит весь мир на своих и чужих. Каждый из вашей варны внутрен не уверен, что меч может стать орудием достиже ния счастья. Тебе еще только предстоит понять, что мы не властны над миром. И все силы, отпу щенные тебе богами, лучше направить на то, что бы изменить себя. Посвещение должно было толь ко оторвать вас от привычного мира форм, дать почувствовать как текуче, подвижно ваше созна ние. Потеряв связь с окружающим, вы впервые по лучили ощущение внутренней сущности. Пока что только в себе. Но скоро вы научитесь видеть ее и в других. Мы называем это вмещением мира.
Но тут тревожная мысль заставила меня прервать Учителя:
— Если я научусь чувствовать боль каждого, то не захлебнусь ли я в этом океане страданий? Чем станет моя жизнь?
Учитель успокаивающе поднял руку:
— Ты торопишься. Не о страдании идет речь. Страдания — удел непрозревших. Раз мы говорим об обуздании чувств, значит, и страданию ты бу дешь неподвластен. Когда человек открывает свое сердце брахме, ее огонь уничтожает перегородку между природой и сознанием. Ум уходит от мыс лей и видений и вступает в область непосредствен ного испытания. Расширяясь, сознание дважды– рожденного включает в сияние своей брахмы все больше людей. Это единение выше, чем симпа тия, дружба и даже любовь. Это — взаимопроник новение. Истинные брахманы в своих действиях и мыслях руководствуются уже не долгом и со чувствием, они просто воспринимают себя в не разрывном единстве со всеми окружающими. Так что не к обостренному чувству сострадания, а к пониманию истинной связи всего сущего в мире должно стремиться твое сердце. И жар его сам по себе — лишь частица мирового костра. Скоро вы это поймете!
* * *
Мы поняли, но не скоро. Наше обучение продолжалось. Время было светлым и тягучим, как дикий мед. Бежала по небу блистающая колесница творящего свет Сурьи. Сменяли друг друга стражи утренней и вечерней зари — Ашвины, мелькали спицы в колесах их колесниц. Насыщаясь звездным нектаром, жирел властитель ночи Сома. А потом снова шла на убыль его сила. Иссушался, истончался профиль, исчезало его сытое благодушие, и он угрожал подступающей тьме острыми крутыми рогами.
Как ни напрягаю память, не могу отличить один день от другого, чтобы сказать: «Вот тогда мы прозрели».
Воспоминания об ашраме отлились в устойчивый образ подъема по нескончаемой лестнице, прорубленной во чреве горы от ее корней до блещущей вершины. И все тянутся вверх однообразные ступени, течет вниз лента серой стены, и воздух пахнет сгоревшим маслом и летучими мышами. Я монотонно переставляю ноги со ступеньки на ступеньку, уже не думая о конечной цели, а просто подчиняясь привычке. Вокруг гулкая пустота и мрак. Но на этой бесконечной лестнице я не один. Бок о бок со мной, неотступный, как тень на стене, вверх взбиралется Митра. А где-то впереди виднеется фигура Учителя. Он идет, неторопясь, опустив голову, сосредоточив все свое внимание на бусинах сердоликовых четок. Камешки мелодично постукивают друг о друга, ловят в темноте рассеянные блики света, и кажется, что старческие пальцы перебирают горящие угольки, или от их прикосновения воспламеняется сам воздух пещерного тоннеля. Мы с Митрой спешим за этими всплесками света в руках Учителя и не можем догнать. Он не оборачивается, но мы чувствуем его заботу и внимание, неслышный зов, что не позволяет нам сесть отдохнуть или повернуть в отчаянии назад, ринуться вниз в темноту к привычной и надежной земле, из которой вышла и эта бесконечная лестница, и сама гора. А потом вдруг пришел момент, и мы почувствовали перемену. Ветер в лицо принес запахи жизни и простора, и алые полосы легли на стены пещеры, словно сверху протянуло нам свои руки негасимое солнце.
* * *
Однажды мирное течение нашей жизни нарушили неожиданные гости. Два всадника — мужчина и женщина, расседлав своих коней у подножия горы, поднялись по каменным ступеням к нашей пещере. Худой, горбоносый мужчина был одет в боевой панцирь, крепкий кожаный плащ, на широком ремне у левого бедра — ножны, отделанные серебром. Я принял его за кшатрия, живущего при дворе какого-нибудь великого владыки. Потом я взглянул на женщину. Не помню, какие одежды она носила, и были ли на ней украшения. Меня потряс необычайно белый тон кожи и черные брови, изогнутые, словно концы боевого лука, чуть продолговатые глаза, ясно смотревшие на мир из-под полуопущенных век. Впрочем, нас с Митрой они, кажется, не замечали. С Учителем прибывшие встретились, как со старым знакомым. Слуги поднесли путникам ключевую воду, помогли мужчине снять доспехи и проводили в одну из келий.
— Видал! Вот какие жены достаются настоящим воинам, — сказал Митра.
Почему-то меня эти слова разозлили.
Когда наступили сумерки, мы расселись кружком на циновках в пещерном зале, едва освещенном огнем очага. У каждого были глиняные чаши с медовым напитком. В пещеру тянуло сыростью, но путешественники уже успели переодеться в теплое и сухое, а огонь очага если и не мог растолкать ночную тьму, то, по крайней мере, позволял на время забыть о неудобствах сезона дождей. Пока риши беседовал с гостями, мы с Митрой могли спокойно разглядеть их. Впрочем, женщина почти не принимала участия в разговоре. Она сидела очень прямо, подогнув под себя ноги. Белые одежды в отблесках очага делали ее похожей на луч лунного све-та.Черные волосы были стянуты жемчужной нитью в тугой пучок и опущены на левое плечо. На лбу мерцала тонкая серебряная диадема.
— Ты уже не расстаешься с оружием, Ашват– тхаман?
Вопрос Учителя заставил меня взглянуть на мужчину. Блики пламени высвечивали тонкие линии рукояти его меча. Воин прикрыл оружие концом кожаного плаща и передернул плечами:
Предосторожность не мешает. Пока мы ехали с севера на юг, я везде видел знаки беды: селенья обносятся частоколом, поля зарастают колючками, на перекрестках дорог трезубцы Шивы. Везде тревога и ожидание войны.
А что думают об этом в Хастинапуре? — спросил Учитель.
Там спорят о наследии. Видура в зале собраний напомнил о приметах Калиюги, названных в Сокровенных сказаниях: «Люди становятся лживыми, стараются наживать богатство, брахманы нарушают обеты, женщины не хранят верность мужьям, а мужья отвращаются от закона». По-моему, приметы сходятся.
Да, нас ждут серьезные испытания, — вздохнул Учитель. — Но звезды не изменяют своего пути, дожди в срок пробуждают зерно, солнце по-прежнему дарит свет. Значит, беду несут люди…
Признаться, я слушал краем уха, так как все мое внимание было обращено на гостью с севера. У нас, на юге, никто бы не поверил, что человеческая кожа может быть цветом и нежностью похожей на цветок лотоса. Я даже не пытался оценить красоту этой женщины, далекой и совершенной, как богиня, просто любовался ею, запечатлевая в памяти ее черты: высокие скулы, чуть впалые, как от голода, щеки, прямой тонкий нос, гордо сомкнутые губы. Я мысленно попытался представить себя в роли ее спутника. Конечно, не в крестьянской юбке, а в плаще, доспехах, с медными браслетами на запястьях. Но ее отделяло от нас с Митрой не одеяние, а некий скрытый внутренний огонь, который чувствовался и в ее взгляде, и в почти невидимом серебряном сиянии, исходящем от ее тела.
— И брахманы нарушают обеты… — долетел до меня голос нашего гостя. — В городах остает ся все меньше учителей и врачевателей из дваж– дырожденных. Зато строится все больше храмов. Жрецы, называющие себя брахманами, но лишен ные способностей чувствовать брахму, привлекают паломников жертвенными огнями перед каменными идолами, пышными процессиями и громким чтением мантр. Сложные ритуалы оказываются более притягательными и для царей и для пахарей, чем наши р&суждения об истине.
— Наше учение могут понять лишь ищущие знания. А у какого крестьянина хватит терпения и сил постигать его? И какой кшатрий покинет дворец ради пещеры? — воскликнул воин.
Мы с Митрой сочли себя одинаково оскорбленными и выпрямили спины, словно призывая рассмотреть нас повнимательнее. Глядя на нас, Учитель грустно улыбнулся и прочитал нараспев слова из давней песни чаранов:
Все, кто ищут прозренья,
Будь то воин, крестьянин иль нищий,
Все стремятся к великому свету
Негасимого сердца вселенной
— Так все реки текут к океану..
Но северянин, казалось, уже прочитал наши мысли и повернул к нам лицо с горящими, как угли, глазами:
Но вас только двое! Когда я был молод, в этом ашраме обучались десять учеников. А сейчас у нас не хватает учителей даже для подготовки тех немногих, кто попадает в наш узор. А сколько способных овладеть брахмой так и умирают, не узнав, что были рождены для жизни в двух мирах. Страшные, невосполнимые потери…
Тогда почему вы тратите время на овладение оружием? — как мне показалось, с горечью спросил Учитель. — Почему не помогаете нам искать и обучать? Сколько сил тратится на придворные интриги и воинские забавы!
Но мы должны уметь защищаться. Иначе нас просто уничтожат. Ведь ты знаешь, что использовать брахму для боя запрещено. Да и ее благое поле слабеет день ото дня.
Ив этом виноваты вы. Брахма не может удержаться в сердцах, пораженных злобой и властолюбием. Наш священный узор грозит распасться из-за того, что вы, думая о выгодах, отягощаете карму нашего братства. Учение об истине нельзя распространить так же, как царские приказы или песни чаранов. Мы даем умение управлять мыслями и чувствами. А для этого нужно время. Хотя я понимаю, — с вызовом сказал Учитель, — отшельничество не так приятно, как скачки на бешеных колесницах и пиры во дворце.
Кшатрий промолчал. Может быть, ему нечего было возразить. Но тут в разговор вступила женщина. Голосом, глубоким и нежным, как вдох, она сказала:
— Вы же знаете, Учитель, что мы не принад лежим себе. Я могу только мечтать об одном из наших убежищ. Как было бы хорошо успокоить мысли, собрать силы, восстановить утерянную гармонию. Вы давно не были в городах. Над не которыми из них вражда и подозрительность висят черным дымом. Крепости, как чаши, до краев полны ненавистью и жаждой убийства. Удивительно, как земля еще не разверзлась и не поглотила людей, желающих друг другу погибели. А вы говорите, что надо искать учеников. Надо, конечно, надо, но поздно. Сейчас только мудрость Высокой сабхи и острые мечи наших братьев, взявших на себя бремя кшатрийской дхармы, могут помочь выжить дваждырожденным.
— Неужели дела так плохи? — тревожно спро сил Учитель.
Ашваттхаман успокоительно улыбнулся:
— Наш оплот — Хастинапур — остается не приступной твердыней. Дхритарашта, как и все цари лунной династии, покровительствует наше му братству. По-прежнему живут при его дворе Бхишма, Видура и другие патриархи. Хастинапур — наша надежда. Только там мы еще сохранили надежный союз с кшатрийскими родами, там при слушиваются к советам брахманов…
— Но какой ценой мы этого достигли! — вздохнул Учитель. — Дваждырожденные начали гордиться своим влиянием на царей, они почув ствовали вкус власти над людьми. Вы даже и не замечаете, как меняетесь сами.
Женщина не ответила, но мне показалось, что уголки ее гордых губ скорбно опустились. Ее спутник стукнул себя кулаком по колену.
Сейчас не время спорить о правильности пути. Я чувствую поток кармы, увлекающий наше братство к неизвестному исходу. Все, кто связан великой цепью, скоро будут втянуты в борьбу. Истекает срок изгнания Пандавов. Высокой сабхе снова предстоит выбор, кого предпочесть: Юдхиш-тхиру или Дурьодхану. Оба — дваждырожденные. Оба претендуют на престол. Но Дурьодхана — сын Дхритарашты. И царь, скорее всего, пожелает передать трон своему прямому наследнику.
Юдхиштхира считается самым лучшим знатоком закона. Даже в Хастинапуре его почитают как воплощение бога Дхармы, — смиренно заметил Учитель.
Многие говорят, что он возжаждал власти и пошел против Высокой Сабхи, — сказал гость с севера.
Майя уже занавесила правду о событиях десятилетней давности, — страстно возразила женщина своему спутнику. — Это враги Пандавов наговаривают, будто Юдхиштхира хотел покорить весь мир. Когда он получил царство со столицей Индрапрастхой, он совершил подобающие обряды — раджасую и ашвамедху. В глазах подданных без этих обрядов посвящения на царство никакая власть не будет прочной и долгой. Поэтому в древности раджасуя могла продолжаться больше двух лет. У Пандавов не было ни времени, ни возможности в точности соблюдать все ритуалы, но все же они постарались, чтобы обряд посвящения на царство прошел как можно более величественно и помог укрепить в подданных веру в законность и священность власти нового царя. Так предписывает традиция, и этого же требует здравый смысл. Юдхиштхира исправно приносил огню все надлежащие жертвоприношения, вел обязательные беседы с брахманами, бросал кости из камня вайдурья на резную доску в ритуальной игре, участвовал в колесничьих состязаниях и совершил жертвоприношение коня — ритуал, при котором лучшего коня царских конюшен выпускают бродить на свободе, а за ним следует царь, открывая для себя новые земли…
— А за царем следует войско, — криво улы баясь, добавил ее спутник. — И это войско взы– мает дань с той земли, на которую ступили копы та царского коня. Поэтому Высокая сабха и поня ла планы Юдхиштхиры.
Женщина подняла руку отстраняющим жестом:
Мы снова начинаем этот бесконечный спор. Я говорила Высокой сабхе и утверждаю сейчас: Юдхиштхира мечтает об объединении всех царств под благим зонтом нашего братства, он не ищет власти и славы. И ашвамедха с раджасуей хоть и дают царю титул «всепобеждающий», тем не менее, — всего лишь обряды. Куда пойдет освобожденный конь, не может предугадать никто. Разве так планируют военный поход? Следование за конем — такой же способ выбора, как и бросание игральных костей. В обоих случаях человек отказывается от собственной воли и целиком полагается на карму. Нет, не пути военных походов, а дорогу к объединению искал Юдхиштхира. Это Кауравы во главе с Дурьодханой готовы в любой момент прибегнуть к военной силе. Не случайно они так вцепились в казну и армию Хастинапура. А Высокая сабха все не может решить, кого выбрать.
Самым простым было бы поддержать Кау-равов, — неожиданно для меня сказал Учитель. — Они и так уже управляют Хастинапуром. Под их державным зонтом благоденствуют дважды-рожденные. Ты сама сказала, что у них власть и деньги. Поддержав же Пандавов, Высокая сабха может вызвать междоусобицу. Кауравы могут не отдать трон своего отца, а тогда — война между дваждырожденными.
Значит, вы, Учитель, допускаете, что Кауравы пойдут против Высокой сабхи! — воскликнула женщина. — И вы считаете разумным их поддерживать?
Я сказал, что поддержать Кауравов было бы самым простым для Высокой сабхи. Я не сказал, что это было бы разумным. Скорее всего, разумного решения здесь быть не может. Все равно — раскол. Мы действительно в потоке кармы. Это — воздаяние за то, что мы обагрили руки кровью, разрешили брахманам взяться за оружие.
Так распорядилась жизнь, — пожал плечами воин. — Если бы дваждырожденные не стали воинами, то сейчас от нашего братства остались бы только светлые легенды.
А теперь, я боюсь, эти легенды будут черными, — тихо молвил риши, — Мы не сможем противостоять карме, которая из века в век умаляет ряды дваждырожденных. Лишь зря прольем невинную кровь…
Невинную? — глаза воина гневно сверкнули, но он смотрел не на Учителя, а куда-то вдаль сквозь стены пещеры, словно в пламя минувшей битвы. — Вы не видели брошенных ашрамов?! А разгромленные обители лесных отшельников?! Вы не испытывали жуткого одиночества в городах, где не осталось ни одного дваждырожденного и угас свет благой человеческой мысли! Мы должны защищаться! Высокая сабха тоже так считает. Патриархи поняли, что необходимо поставить во главе государства дваждырожденного из царского рода. И тогда община получит могучую поддержку.
Когда-то Высокая сабха осудила Аурву за подобные же планы, — сказал Учитель.
Со времени жертвоприношения ракшасов многое изменилось в мире.
Жаль, что в братстве не осталось никого способного, как Аурва, сжигать города огнем подвижнического пыла. Теперь дваждырожденным приходится использовать силу войска и сокровищ.
Это и есть знамение нашего ложного пути. Неужели вы не видите, что мы теряем власть над брахмой не случайно! Какой-то неведомый закон удерживает нас от самого страшного преступления! Вдумайтесь: огонь прозревших сердец обращен в оружие! Еще три века назад мы могли остановить ураган, отвести тучу саранчи от полей, даже погасить начинающуюся войну. Да, теперь мы, кого в народе считают полубогами, вынуждены учиться разрубать плоть мечом. Споры возникают внутри общины, волны устремленной воли гасят друг друга, и наша брахма истаивает, как туман под лучами солнца.
А могло ли быть по-иному? — неожиданно вырвалось у меня. Гость повернулся ко мне и покачал головой:
Невозможно требовать от мужчин, даже если они дваждырожденные, чтобы они не сопротивлялись попыткам забрать их жен и детей, уничтожить ашрамы, надругаться над законами. Мы не можем винить наших предков за тот выбор между смирением и борьбой, который они в конце концов сделали. И вы не правы, Учитель, осуждая нас за то, что мы взялись за оружие. Брахма, направленная на уничтожение, несет смерть, не разбирая дорог. И мы знаем это. Именно для того, чтобы не прибегать к брахме, мы учимся владеть луком, мечом, колесницей. Мы учимся этому у кшатриев.
— Да, вы сражаетесь не хуже кшатриев, я знаю, — сказал Учитель. — Подчас невозможно понять, с кем имеешь дело — то ли с брахманом, превратившимся в кшатрия, то ли с кшатрием, поднявшимся до овладения брахмой. Многие кшатрии из дваждырожденных начинают считать войну чуть ли не своей дхармой — разумеется, справедливую войну. Но, боюсь, скоро вы назовете любую войну справедливой. За пределами наших ашрамов все реже звучит запрет убивать. Остерегайтесь: оружие, взятое для самозащиты, может разрезать руку, держащую его. Пока ваши мечи обращены вовне. Но стоит произойти расколу — и пойдет брат на брата.
Я заметил, что женщина зябко передернула плечами. Пламя очага почти потеряло силу, и густые тени тянули свои щупальца из углов пещеры. Но по-прежнему неукротимым огнем сияли глаза воина, и спокойная сила мерцающим ореолом окутывала Учителя и женщину.
Так каков же ваш совет? — спросил наш гость, — Что передать сабхе?
Передайте, что великий океан имеет приливы и отливы, вслед за весной неизбежно приходит осень, несущая увядание всему живому. Может ли трава противиться приходу холодов? Я думаю, что наша раса стареет. Поэтому любые мудрые планы оказываются тщетными. Нам придется уступить эту землю новой расе. И чем скорее уйдут ученики из дворцов в заповедные леса и тайные убежища, тем лучше. Может быть, удастся кого-то спасти…
Гость с севера склонил голову:
— Ваше мнение будут знать патриархи. Но я думаю, нам надо принять вызов времени. Укло ниться уже не удастся, так давайте примем созрев шие плоды нашей кармы. Молодых дваждырож денных ждут просторные залы дворцов и боевые колесницы.
Я увидел, как глаза Митры зажглись радостным нетерпением. Он уставился на воина, словно ждал команды. А я вдруг ощутил острое нежелание покидать ашрам. Раньше я не встречал дваждырожденных кроме Учителя. Но он был подобен пришельцу из другого мира. А эти двое были такие же люди, как и я. И все-таки, они как будто принадлежали к другой расе. И дело было не только в более светлой коже и совершенных линиях тел. Я почти физически ощущал жар силы, окутывающей их подобием панциря. Но, может быть, они со страхом ждут будущего? Внешне это не проявлялось, но я вдруг ясно понял, что так оно и есть. А что ждало меня? Крестьянину надлежит оставаться в своей деревне, где сама земля и души предков охраняют его от зла. А я пошел наперекор дхарме и уподобился щепке в водовороте. Не случайно эти дваждырожденные обращают на меня внимания не больше, чем на корявые тени в углу. Грустные мысли настолько заполнили мое сознание, что я перестал слышать разговор. Впрочем, беседа сама собой вскоре угасла, как угли в оставленном очаге. Гости с севера переночевали в ашраме и утром, оседлав коней, вновь отправились по неведомому мне пути…
Посещение нашей обители дваждырожденны-ми нарушило ровную спокойную жизнь, к которой мы так привыкли. Я с некоторым удивлением заметил, что мои сны стали короче и неспокойнее, к тому же, в них время от времени появлялось женское лицо, окруженное серебряным сиянием. Митра тоже не находил себе места. Он теперь чаще выходил из пещеры и с карниза устремлялся взором на затянутый тучами горизонт. Я понял, что моего друга позвал большой мир, и границы ашрама стали тесны для проснувшейся в нем жажды действия.
Узнав, что Ашваттхаман приходится сыном самому Дроне, Митра все время рассуждал о том, как бы хорошо податься к нему в ученики. Меня больше заинтересовала женщина, но я стеснялся даже спросить Учителя как ее звали.
Митра все не мог успокоиться:
— Вот это истинный властелин! Охранитель царств! И как почтительно он держался…
-- О, Учитель, я только сейчас понимаю с каким великими людьми нас сводит карма, — благоговейно сказал Митра. — Каждое слово дваждырожденнных — шаг по тропе мудрости. В этом есть что-то нечеловеческое, непостижимое для нас.
Риши взглянул на Митру со снисходительной улыбкой:
Просто ты научился слышать и понимать. Да и ореол величия вокруг властелинов и риши заставляет тебя сосредотачиваться на наших речах.
Но вы своим существованием как бы заключаете мир в гирлянду из цветов, придает святость и возвышенность всему, чего касаетесь.
Все в мире создано божественной волей. В любых, даже незначительных поступках и мыслях есть отблеск высшей истины. Неважно, кто изрек ее — я или Муни. Важно — готов ли ты услышать. Ячмень в котле — крестьянская пища, ячмень на алтаре — святая жертва. Если ты готов учиться, то твоим учителем может стать пальма у тропинки, тело горы, огонь и даже котелок с кашей. Мир полон учителей.
—...А мы сидим здесь, как связанные, — неожиданно сказал Митра, — я хочу в большой мир! Муни может все время блуждать по лабиринту собственных мыслей. А я уже готов к действию. Пошлите меня с каким-нибудь поручением к одному из властелинов. Я все выполню, клянусь…
-- Митра хочет во дворец, — не очень любезно заметил я.
-- Я хочу в жизнь! — огрызнулся мой друг, — да и тебе бы не помешало увидеть что-нибудь кроме деревни.
-- Если б на то была моя воля, я не позволил бы вступать во дворцы ни одному юному дваждырожденному, — сказал Учитель. — Вы не готовы к столкновению, к подлости и предательству.
Брахма сделала вас чуткими и, потому, более уязвимыми. Ваша сила в тайном горении брахмы, в нарастающем напряжении тонких сил, невидимых лучей, протянувшихся от сердца, и других чакр к явным и еще не открытым для вас полям. Ваши силы подобны коням. Если неумелый возница не сможет удержать вожжи разума, то могучие силы, как взбесившиеся кони, разобьют колесницу. Вы будете страдать!
— Мы все перенесем! — весьма легкомыслен но ответил Митра.
Учитель опустил голову:
-- Боюсь, и тебе и Муни все равно скоро придется покинуть ашрам. Время действий пришло. Не для собственного развлечения посланцы Высокой сабхи пересекают нашу землю с севера на юг.
-- Но я так и не понял, что они хотели передать. Лишь какие-то туманные пророчества, — сказал Митра.
-- Как же вы не поняли! Соперничество Пандавов и Кауравов грозит расколоть нашу общину. А патриархи еще надеются сохранить единство. Надвигается новый потоп, порожденный человеческой жестокостью. Нас ждут страшные испытания!
-- Неужели, зная это, вы ничего не делаете? — спросил Митра, с тревогой оглядывая землю, на которую уже опустилась густая ночная мгла.
Звезды погасли, затянутые тучами. Ветер был наполнен ожиданием дождя, и мне показалось, что нашу гору обступают какие-то неясные мрачные формы, словно волны надвигающегося потопа. Митра смотрел вокруг с неменьшей тревогой. И только присутствие Учителя внушало нам спокойствие и надежду. В свете очага его белые одеяния и седые волосы, казалось, излучали серебристый свет. Такой же чистый и далекий, как свет звезд. Учитель был спокоен. И он устранял страх неторопливым рассказом о великих подвигах, о самопожертвованиях героев давно минувших дней.
— Наша община не бездействует. Мы ведем на стоящую борьбу за свою жизнь. Три поколения на зад у нас еще существовал закон, запрещающий убийство. Высокая сабха считала, что лучшей за щитой странствующего риши будут кротость и сми рение. Дваждырожденным предписывалось не но сить оружия, не вступать в споры, ни при каких об стоятельствах не применять брахму в ущерб лю дям. Даже те из наших братьев, которые были со ветниками при царях в больших и малых государ ствах, и те подчинялись этому установлению. Это му же учили и в наших ашрамах. И вот однажды один раджа испугался, что дваждырожденные, об ладающие большей мудростью, могут возжелать его трон. И он велел казнить всех брахманов, нахо дившихся при дворе. Я думаю, что он сошел с ума. Ведь не было случая, чтобы дваждырожденные стремились к власти. Но он все равно боялся рас тущего влияния нашей общины. За убийствами со ветников в этом царстве последовал разгром нескольких наших ашрамов. Как повествуют легенды, брахманов сажали на колья вдоль дорог, закапывали по горло в землю, пуская на них стадо слонов. Тогда молодые дваждырожденные призвали использовать силу брахмы для спасения своих братьев. Но большинство патриархов не хотели предавать закона, завещанного предками.
Тех, кто желал перемен, возглавил некий молодой брахман по имени Аурва. Его отец несколько лет назад был убит во время стычки с кшатриями из-за того, что не захотел применить оружие брахмы и смиренно ждал смерти. Аурва сказал патриархам, что в изменившемся мире нельзя придерживаться старых законов. Тем не менее, Высокая сабха, очевидно, не понимая размеров бедствия, призвала Аур-ву отказаться от мести. Он ответил патриархам так: «Когда злодей нигде не встречает карателя, тогда много их стоит на свете в злых делах. Кто, обладая силой, не пресечет зла, хоть и знает о нем, тот становится причастным ко злу». И многие молодые брахманы поддержали его, требуя покарать убийц. И еще Аурва сказал: «Если я, став властителем, не пресеку зла, у людей вновь возникнет великий страх перед насилием». Эти слова донесли до нас Сокровенные сказания как первый шаг дваждырожденных в борьбе за власть. Аурва, собрав несколько десятков своих единомышленников, пришел в то царство, где избивали брахманов. На огромной поляне перед крепостью, где засел раджа, они развели три высоких костра, и Аурва сел посередине пылающего треугольника в позе глубокого сосредоточения. Он смог впустить в сердце жар трех костров и сделался сам подобным огню. В это время из ворот крепости выехал многочисленный отряд кшатриев и направился к дваждырожденным. Против них и обратил Аурва первую волну своей брахмы. Те, кто видел это, потом рассказывали, как могучие воины катались по земле, вопя от боли. Они срывали со своих голов шлемы, зажимали уши руками, извивались, будто ужаленные змеями. Потом Аурва бросил огонь своего гнева на дворец раджи. Охранники и слуги, жены и танцовщицы падали без чувств, бились на мозаичном полу, на четвереньках ползли из покоев на улицу. Над городом стоял рев обезумевшей толпы. Тогда к Аурве пришли посланцы Высокой сабхи с призывом прекратить мучения людей. «Это не люди, — сказал им Аурва. — Это ракшасы. И то, что я делаю, — жертвоприношение ракшасов во имя спасения людей.»
Но посланцы Высокой сабхи наделили его дивным оком, чтобы увидел он как много невинных гибнет в огне брахмы. Когда Аурва понял весь ужас последствий своей мести, он уже не в силах был остановить огонь разбушевавшейся брахмы. И, чтобы отвести его от города, Аурва направил огонь на близлежащий лес. И, говорят, лес вспыхнул…
— А что стало с раджой? Ведь это из-за него пострадали невинные, — спросил Митра.
— С раджой? Его разорвали на улице прибли женные. В отчаянии они решили так умилости вить брахманов. Что ж, он пожал плоды своей кар мы. Но наша община тогда отвратилась от Аурвы. Еще раз Высокая сабха повелела не применять брахму против людей. А этого уже больше и не требовалось. Ведь страшные рассказы о гневе дваждырожденных разнеслись с быстротой лес ного пожара по всем сопредельным царствам, и кшатрии с тех пор стали кроткими и предупреди тельными со странствующими риши.
Так, за прихотливым узором вымысла, за дымкой времени вдруг появлялись живые люди и дела их. Струящийся по руслу нашей памяти ручеек сказаний вдруг превратился в бездонный омут. Словно в ровной монолитной стене открылась потайная дверь, ведущая в солнечную долину или черный бездонный колодец. То, что казалось близким дном лесного ручейка, вдруг обернулось только бликами света на воде, а дно ушло, растворилось, открывая бездну, скрывавшуюся за иллюзией. Я невольно поеживался, представляя себе жизнь в большом мире. А Митра, казалось, не был обескуражен. Судя по его горящим глазам, он уже представлял себя в блещущих доспехах на несущейся колеснице. Я, не имевший власти ни над одним живым существом кроме, пожалуй, быков, на которых пахал землю, не очень понимал рассказы о соперничестве царей и тонкостях управления государством. А Митра изо дня в день обсуждал с Учителем хитросплетения военных союзов, линии наследования престолов, столкновение великих армий. Меня эти разговоры о властелинах, доблестно посылавших тысячи преданных воинов на смерть, совсем не радовали. Слишком уж легко представлял я себя в этом кровавом месиве. А Митра, словно забыв, что он дваждырож-денный, увлеченно рассказывал, что в такой-то славной битве были зарублены сотни кшатриев, и люди стояли по колено в крови, как крестьяне в воде рисового поля.
Почему посланцы говорят притчами, а не скажут, кого надо рубить? — вопрошал он.
Ну, а что бы ты хотел, Митра? — сказал Учитель. — Услышать зов боевой раковины? Но кто враг? Высокая сабха не может выбрать правильный путь, ибо раскол прошел через сердца дваждырожденных. На чью бы сторону ни встала Высокая сабха, война неизбежна. Бхишма приходится дедом и Пандавам, и Кауравам. И те, и другие — члены нашего братства. Поэтому патриархи боятся нарушить неустойчивое равновесие между соперниками.
— Надо помогать Пандавам, — сказал Митра. —А почему? — пожал плечами Учитель. —
Вы же с Муни не видели ни тех, ни других.
— Мне нравится как поют о них чараны, — улыбнулся Митра. — Я еще в детстве восхищал ся описаниями подвигов Арджуны:
«Стрелы из его лука Гандивы заполнили все небо, как туча саранчи. И, как поле, попавшее под саранчиную стаю, поредело вражеское войско…»
Но откуда у Арджуны столько стрел? — прервал я. Митра радостно воспользовался случаем показать нам свою осведомленость:
Арджуна получил свой лук у владыки вод Ва-руны. Дело в том, что он помог богу Агни сжечь один лес… Ну вот, за это Агни и уговорил Вару-ну… Это оружие, расширяющее пределы царств, все разукрашено золотыми цветами, и тетива его во время выстрела ревет носорогом. Еще Варуна подарил Арджуне два неистощимых колчана со стрелами и колесницу. Над этой колесницей развевается знамя с изображением бога обезьян Ханумана.
Учитель с улыбкой покачал головой:
— Вряд ли песни можно считать надежным свидетельством в военных делах. Арджуна, на сколько я знаю, своих тайн не выдает. Думаю, что Кауравы не пожалели бы и тысячу коров, чтоб най ти ответ на вопрос, заданный Муни. Ведь Арджу на вместе с Бхимасеной — главная опора Юдхиш– тхиры в борьбе за трон Хастинапура.
Митра мечтательно поднял глаза к потолку пещеры:
А если мы узнаем тайну Арджуны, наши колчаны тоже станут неистощимы, эх…
Видишь, как просто ты решаешь вопросы, от которых зависит будущее, — сказал Учитель. — Я тоже считаю, что Юдхиштхира более достоин занять трон в Хастинапуре. Но сейчас реальная власть у Кауравов. Если Высокая сабха поддержит их, то Пандавы, которые двенадцать лет провели в изгнании, не смогут набрать сторонников и начать войну за престол. Таким образом, может быть удастся избежать войны.
Иными словами, проще и быстрее перебить Пандавов, чем втягиваться в долгую войну на их стороне против Кауравов и великого царства Хастинапура. Неужели это называется справедливостью?! — воскликнул я.
Митра рассмеялся:
А Муни начинает разбираться в государственных делах.
Увы, то, что он сказал, может оказаться истиной, — вздохнул Учитель. — И тогда следующий вестник с севера привезет не пророчество, а приказ выступить против опальных принцев. И по закону сабхи вы встанете в ряды войска нынешних хозяев Хастинапура.
Не хотелось бы, — поежился Митра.
Я промолчал, но холодная волна предчувствия плеснула мне на сердце. Я точно знал, что не хочу участвовать в войне ни на чьей стороне, тем более, что совершенно не умел сражаться, Учитель ощутил мое настроение и сказал:
— Вам пора узнать, как родилось соперниче ство между Пандавами и Кауравами. Тогда вы сами сможете решить, на чью сторону встать. Две человеческие жизни назад династия лунных царей рода куру чуть не прервалась из-за спора о престолонаследии. Три царевича претендовали на трон: Дхритараштра, Панду и Видура. Но первый был слепым от рождения. Видура появился на свет из чрева прислужницы, и в глазах простого народа его воцарение противоречило бы традициям.
И Панду, и Дхритараштра, и Видура были наделены способностью воспринимать брахму. Но только Видура прошел обучение в нашем ашраме и стал настоящим дваждырожденным. Высокая сабха считала, что надо найти двум другим царевичам таких жен, от которых бы родились дети со зрячими сердцами. И вот Бхишма привез в жены Дхритараштре дочь царя Субалы — Гандхари. Это была невысокая крепкогрудая девушка с широкими бедрами, которые наводили на мысль о многочисленном потомстве. Хоть и была она из царского рода, но в ней дремала непробудившаяся сила брахмы. Впрочем, и разумом ее природа не обделила. Узнав о том, что ее будущий муж слеп, она, не колеблясь, завязала себе глаза куском материи, сказав, что не желает ни в чем превосходить своего мужа. Других мужчин она вообще не воспринимала, не разговаривала и даже не отвечала на приветствия. Поначалу это многих раздражало, но потом, когда все привыкли к Гандхари, то начали находить, что скромность, доведенная до крайней степени, придает ей прелесть, резко выделяя из круга других женщин. Второй царевич, Панду, на сваямваре был избран мужем царевны Кунти.
Но ведь на сваямваре именно женщина выбирает мужа. Как же Высокая сабха могла повлиять на ее решение? — спросил Митра.
Я вижу, ты хорошо знаешь кшатриев, — улыбнулся Учитель. — Да, на сваямваре царевны выбирают себе мужа среди доблестных воинов, отличившихся в искусстве стрелять из лука, биться на мечах и палицах. Кшатрийские цари считают унизительным отдавать женщин за выкуп. Зато им кажется пристойным превращать сватовство в кровавый поединок. Но это не значит, что приз — невеста — достается самому сильному. Женщины в кшатрийских семьях горды и независимы. И за ними остается последнее слово. Поэтому, я уверен, что Кунти была заранее сговорена за Панду, хотя, конечно, ничем этого не проявила. Так или иначе, она выбрала Панду. Была она скромна видом, умела изящно взять прах от ног странствующего риши, но при этом обладала сильным характером и поистине брахманской мудростью, которые очень пригодились ей потом. Правда, была одна тень в ее прошлом, которая омрачала радость свадьбы. Откуда-то появилась легенда о том, что к ней до замужества снизошел сам лучезарный бог Сурья, его в наших краях еще называют Савитаром. Панду обещал отыскать того чарана, который сочинил эту пее-ню, порочащую честь царевны, и повесить его вниз головой. Но при дворце Кунти полюбили, и скоро клевета забылась. Хотя многие женщины сочли бы за счастье принять в свои объятия бога. Вскоре Панду взял себе и вторую жену — Мадри, дочь царя мадров. Это никак внешне не нарушило его гармонию с первой супругой, которую Мадри благоразумно почитала за старшую сестру. Как поют чара-ны, Дхритараштра, Панду и Видура охранялись Бхишмой как его собственные сыновья. Это и понятно, ведь от того, как сложатся их отношения с дваждырожденными, зависела судьба нашей общины. Поэтому Бхишма лично следил, чтобы они изучали Сокровенные сказания, тренировали не только тело, но и ум. Разумеется, царевичи были хорошо обучены искусству владеть луком, сражаться на палицах, управлять колесницей и слонами. Самым сильным был Дхритараштра, а самым опытным в законах — Видура. Вскоре Видура был взят в один из наших ашрамов. Но два других царевича, наследники престола, остались в Хастинапуре. Дхритараштра, будучи слепым, не претендовал на престол, и поэтому на трон был посажен Панду. Казалось бы, воплощаются планы Высокой сабхи. Но наши братья, искушенные в вопросах врачевания, предрекли ему раннюю смерть из-за слабого сердца. Панду, следуя их советам, пытался преодолеть недуг. Как гласят Сказания, он оставил сытую и благополучную жизнь дворца, поселился в лесу, ел только чистую пищу и купался в прохладной реке. Тяжелым испытанием для молодого царя было воздержание от любовных утех со своими женами. И хотя дваждырожденные предупреждали его о важности соблюдения обета воздержания — брахма-чарии, судя по тому, что у него родилось пять сыновей, кое-какие нарушения он себе позволял. В народе, правда, тут же сложились легенды, что дети зачаты не им, а богами. Скоро все пять остались сиротами. Однажды, гуляя со своей младшей супругой Мадри, Панду ощутил желание и, отбросив страх, почти насильно сочетался с любимой. «Мысль его стала влечением», и сердце сгорело в пламени страсти. Эта смерть нарушила планы нашей общины. Если бы старший сын Панду Юдхиш-тхира был постарше, он бы унаследовал престол отца. Но тогда пришлось провозгласить царем Дхритараштру. Он заверял Высокую сабху, что со временем передаст престол Юдхиштхире…
Учитель рассказывал долго, но мы с Митрой слушали, как зачарованные, забыв о времени. Кое-что из этого рассказа мы уже знали по песням ча-ранов, по легендам. Но впервые все эти яркие, сказочные повествования сложились для нас в единую живую картину реальной жизни, полной подвигов, вражды, небесных помыслов и земных страстей.
Под царственным зонтом Дхритараштры богател Хастинапур и расцветало все могучее государство. Среди детей Дхритараштры особой силой и доблестью выделялся старший — Дурьод-хана. Он отлично разбирался в делах государства и со временем стал доверенным помощником своего венценосного родителя. Остальные братья Ка-уравы полностью признавали его превосходство. Но пятеро сыновей Панду, которых в народе называли Пандавами, держались особняком. По силе и умению обращаться с оружием и Бхимасена и Арджуна превосходили всех царевичей Кауравов, а Юдхиштхира уже в юности доказал, что ум и знание законов делают его достойным наследником царского трона Хастинапура. Многие горожане считали, что наступает время, когда Дхритараш-тра должен определить наследника престола. В собраниях и на улице звучали слова: «Нынешний владыка Хастинапура хоть и обладает оком знания, но его слепота затрудняет правление. Бхиш-ма, сын Шантану, непреклонный в обетах, никогда не примет царства. Надо помазать на царство по установленному обычаю старшего Пандаву — Юдхиштхиру, юного, но с нравом взрослого, справедливого и чуткого к несчастным». Разумеется, такие речи не нравились Дурьодхане. Он всячески склонял своего отца избавиться от Пандавов. Высокая сабха, опасаясь ненужного соперничества между царевичами, решила, что Пандавам лучше на время покинуть столицу, и они вместе со своей матерью Кунти отбыли в Варанавату — город, славившийся своим богатством и благополучием. Когда Пандавы покидали Хастинапур, вместе с толпой родственников и любопытных их вышел провожать один из патриархов — дядя Видура. Обращаясь к Юдхиштхире, он сказал: «Правильно понимающий закон и пользу людей — мудрый. Мудрый поймет мудрого. Кто знает оружие, рассекающее тело, того не убьют враги. Будь бдителен…» Выйдя из города и видя, что они остались одни, Кунти спросила своего старшего сына: «Что сказал тебе Видура? Все, что он говорил, и даже твой ответ „хорошо“ остались для нас непонятными. Если можешь, объясни, что он советовал». Юдхиштхира ответил: «Он предупреждал… Ду-рьодхана — дваждырожденный, и он не станет замышлять смерти членам братства, но среди его сторонников есть люди с низкими мыслями. Надо быть настороже!» В Варанавате их встретили как царей. Заблаговременно посланный в город придворный Дхритараштры Пурочана приготовил для них роскошный дворец, который горожане называли «счастливый». Десять дней Пандавы пировали в своем новом доме. Один Юдхиштхира старался сохранять трезвый ум. Он заметил, что дворец сделан на скорую руку из бамбука и тростника и весь пропитан смолой. Мысль о пожаре заставила сжаться его сердце недобрым предчувствием. Он нанял землекопов, чтобы они втайне ото всех выкопали подземный ход из покоев дворца наружу. Поистине, боги берегли Юдхиштхиру, а через него и всю его семью. Однажды дом действительно загорелся. То ли загулявшие гости небрежно обращались с огнем, то ли кто-то нарочно поджег. Злые языки говорят, что это сделал сам советник Пурочана, но я сомневаюсь, ведь он вместе с несколькими людьми, оставшимися после пира, погиб в пожаре. А Пандавы смогли спастись благодаря предосторожностям Юдхиштхиры. Впрочем, тогда об этом никто не знал, так как не будучи уверенным, что поджог не был результатом злого умысла, Пандавы сочли за благо на время скрыться с глаз всех своих возможных недоброжелателей. Они пошли на юг в густые леса, где спокойно могла затеряться не только царская семья, но и вся армия Хастинапура. Они шли много дней, не зная отдыха. Время от времени Бхимасена тащил на себе тех, кто выбился из сил. Ча-раны, воспевшие этот подвиг Пандавов в своих песнях, уверяют, что они шли через недоступные человеку места, где царили хищные звери. Сумерки сделались страшными, все страны света погружались во тьму, дули неурочные ветры, неистовствовали звери и птицы. Но Пандавы продолжали свой путь. Однажды, когда все расположились на отдых, Бхима пошел на поиски воды и набрел на лесное озерцо, где сладостно кричали журавли, легко скользя по его хрустальной поверхности. Он сорвал с себя одежду и зачерпнул ей воду. Когда же он вернулся к своим, то обнаружил, что все уже спят мертвым сном на голой земле. И видя свою мать, знавшую до этого лишь мягкие царские постели, спящей на охапке травы, подложив под голову узелок с пожитками, Бхимасена ощутил лютую злобу и едва не отправился обратно в Хастинапур, чтобы своими руками убить тех, кто повинен в их изгнании. Но выучка дваждырожденного взяла свое. Бхима заставил себя успокоить сердце. Он застыл в неподвижности, глядя на далекие звезды и вспоминая наши заповеди о долге и здравомыслии. Так он и провел полночи, охраняя сон самых дорогих ему на свете людей. Возможно, что бдительность Бхимы спасла им всем жизнь. По соседству в лесных дебрях обитало племя людоедов. Кто-то из этих дикарей выследил спящих Пандавов и прибежал к вождю, которого звали Хидим-ба. Пока людоеды совещались, как лучше напасть на путников, сестра вождя, молодая дикарка, пошла взглянуть на чужаков. Скрытая зарослями, она смогла подробно рассмотреть Бхимасену, стоящего на страже, и он возбудил в ней чувства более острые и глубокие, чем голод. Она пожалела его и захотела спасти. Живя в лесу, она никогда не видела таких юношей: без бороды, с аккуратно подстриженными волосами, в дорогих одеждах, делающих его могучую фигуру божественно красивой. Дикарка вышла из зарослей и подошла к Бхи-масене, жестами показывая, что оставаться здесь ему небезопасно. Бхимасена мало что понял из ее жестов. Но зато даже при свете звезд разглядел, что она красива. Узкая в талии, с сильными плечами и бедрами, она, наверное, показалась ему божеством леса. Темная, почти черная ее кожа блестела в лунных бликах. Длинные цвета вороньего жеством леса. Темная, почти черная ее кожа блестела в лунных бликах. Длинные цвета вороньего крыла волосы окутывали плечи и грудь. Бхима обнаружил, что несмотря на долгий путь и питание одними кореньями и плодами, у него осталось еще много неистраченных сил. Но как только он протянул к ней руки, на поляну вылез ее старший брат — вождь племени. Очевидно, в его дикарский ум все же закралось подозрение, куда пропала его юная сестра. Он нашел ее, но потерял жизнь. Неистовый Врикодара, увидев вылезающего из зарослей дикаря с каменным топором и тонкими человечьими костями в прическе, размахнулся палицей и вышиб примитивное оружие из его рук. Обезоружив врага, Бхима, может быть, этим бы и ограничился, но не ведавший благого поведения людоед схватил девушку, которая уже успела приглянуться Бхиме, и потащил ее за руку в чащу. Оба они так орали, что могли разбудить спавших, и это усилило раздражение героя. Бхима отложил палицу и схватил дикаря за скользкий торс, натертый маслом и растительными красками.
Они начали бороться. Тут проснулись братья и с удивлением воззрились на поединок. Арджу-на даже позволил себе язвительно поинтересоваться: «Не хочет ли Бхима, чтобы его подменили? Ведь уже несколько минут он тщетно пытается одолеть необученного дикаря». Тут Бхима обозлился не на шутку, и сжав бока Хидимбы могучими своими руками, бросил его на землю. А затем, придавив коленом его спину, схватил одной рукой за горло, а второй — за набедренную повязку. Испускавшего дикие крики людоеда Пан-дава согнул пополам и сломал ему хребет. Видя все это, лесная девушка разрыдалась. Бхима, раздосадованный насмешками братьев, приказал ей убираться, но она, наверное, побоялась возвращаться к своему племени, лишенному по ее милости и вождя, и ужина. Припав к ногам Кунти, она, заливаясь слезами, стала что-то лопотать на своем языке. Кунти, как и все женщины в таких случаях, расчувствовалась, видя кого-то еще более несчастного, чем она, и приласкала дикарку. Когда же в лесном озерце с девушки смыли краску и грязь, то оказалось, что она действительно красива, и Юдхиштхира приказал ей идти за ними следом. Надо было торопиться, пока не нагрянули остальные члены племени. Девушку они назвали Хидимба, поскольку это слово она произнесла несколько раз, стукнув кулачком себя в крепкую грудь. На следующем привале Юдхиштхира несмотря на протесты нетерпеливого Бхимасены, занялся изучением ее языка. Оказалось, что некоторые слова весьма просты, и, показывая на различные предметы и повторяя за ней странные тягучие звуки, больше похожие на шелест листвы под ветром, Юдхиштхира смог даже составить пару фраз. Девушка тоже оказалась понятливой и выучила несколько наиболее употребляемых слов вроде: есть, пить, да и нет. Так что, когда Бхима с наступлением темноты приблизился к ней и знаками пригласил следовать в кусты дикого жасмина, где из охапок пахучих трав он уже соорудил ложе, она вполне сознательно ответила ему «да». Можно представить, как хороша была дикарка по сравнению с изнеженными, избалованными женщинами дворца. Ведь, живя в лесу, она была все время в движении — бегала, лазала по деревьям, купалась в озере. Чараны говорили, что ее тело было словно налито гибкой, тугой силой… Но чараны не знали, что она действительно имела необычную внутреннюю силу, сродни скрытому огню дваждырожденных. В ее неутомимости скоро пришлось убедиться самому Бхиме, которого она каждый день, пока они отдыхали в лагере, уводила в лесные чащи… Правда, благоразумный Юдхиштхира настоял, чтобы ночью они все-таки были в лагере. Арджуна пошутил, что Бхима иногда был вроде бы и рад получать передышку от Хидимбы.
Около месяца после этих событий прожили Пандавы в лесах — выжидали, пока улягутся страсти после их «гибели». За это время у них отросли длинные волосы, которые они заплетали в косы, как было принято у лесных отшельников. Их одежда истрепалась, и они переоделись в мочальные набедренные повязки — валкалу и шкуры антилоп. Когда облик царевичей стал совершенно неузнаваемым, было решено продолжать путь. Хи-димбу они поселили в одной лесной деревушке, жители которой взяли ее в свою общину, чтобы умилостивить богов леса, о чем их настоятельно просили пять странствующих риши. Бхимасена тепло простился с возлюбленной. Как оказалось впоследствии, их союз принес плод — ребенка, способного управлять брахмой.
Про его рождение узнали как-то случайно через несколько лет. Но Бхиме все эти годы было не до него, к тому же ни община, ни сама Хидимба не были намерены отдавать его в ашрам. Теперь он стал членом братства. Говорят, что с виду он страшен — ростом и силой превосходит даже своего могучего отца, совершенно лишен волос на теле, за что и получил имя Гхатоткача, что значит «плешивый, как кувшин». По всем законам дваждырожденных Гхатоткача — ракшас, но несмотря на свой отталкивающий вид и полное отсутствие знаний, он был предан Пандавам, молился своему отцу, как богу, и поэтому Высокая сабха отнеслась к нему снисходительно. Думаю, что скитания по лесам пошли на пользу Пандавам. Теперь они не по рассказам узнали тяготы простой жизни. Ну, а в Хастинапуре тоже шло время, и многие стали забывать царевичей. Тем не менее, Видура каким-то только ему известным способом узнал, что Пандавы живы, а может, он просто верил в их счастливую звезду. Трудно сказать, какую силу применил другой пат-
риарх Вьяса, но он смог буквально ощупать своими мыслями огромную территорию вокруг Ха-стинапура и дальше на юг и, в конце концов, обнаружил Пандавов. Они вернулись в Хастинапур, получил в дар от дяди землю и построили там свою столицу Индрапрастху.
Помню, что когда я впервые услышал об этих событиях от Учителя, то не подумал, что мне самому придется принимать в них участие. И если бы кто-нибудь спросил меня, хочу ли я этого, то сказал бы — нет. Мир за стенами нашей пещеры представился огромным перекрестком ночных дорог, где царят пронзительные ветры и неумолимые звезды бога войны Картикеи. Я боялся будущего, не знал пути и не видел в черном небе знаков надежды. Высокая сабха казалась не сияющей горной вершиной, а сухим деревом, расщепленным молнией. А боги не были добры и снисходительны, как думал я в детстве, поднося им плоды и цветы. Боги жаждали крови. Но Учитель не спрашивал нас о наших желаниях. Он знал, что могучий поток событий уже подхватил нас в свои волны, и просто продолжал рассказывать своим спокойным, даже безмятежным тоном то, что последние годы тяжелым камнем предчувствий и волнений лежало на его сердце.
— Теперь, по прошествии десятилетий, люди в Хастинапуре уже забыли об обещании Дхрита-раштры уступить трон племяннику. Меж тем Юд-хиштхира, хоть и уступает Арджуне и Бхимасене в силе, познал сложнейшие законы нашего братства. Он обладает главными качествами, необходимыми властелину: милосердием, разумом и осторожностью. Впрочем, и Дурьодхана — воспитанник нашего братства. Для Бхишмы и других патриархов важно посадить на престол дважды-рожденного, но самим Кауравам и Пандавам отнюдь не безразлично, кто из них взойдет на трон. Дело, конечно, не в том, что им хочется власти, в этом их не заподозрил бы ни один дваждырожден-ный. Но с высоты трона Хастинапура открываются широкие возможности. Юдхиштхира надеется основать государство брахманов с мощной армией. Только под ее защитой, считает он, Высокая сабха сможет воспитывать учеников в ашрамах, протягивать руки помощи нашим братьям в соседних царствах. Это созвучно взглядам самого Бхишмы, мечтающего о царе-дваждырожденном. Тогда наша община перестала бы зависеть от кшатрий-ских династий — гордых, вспыльчивых, скорых на расправу. Но сам Бхишма считает, что Панда-вы слишком много надежд возлагают на военную силу, в то время как Кауравы представляются более смиренными, послушными руководству патриархов. Боюсь, это только видимость. Сейчас ожесточились и те, и другие. Жуткий, предательский мир. Мне страшно выпускать вас в него.
— А мне бы хотелось посмотреть, — улыбнулся Митра.

Скоро посмотришь, — сказал Учитель. — Сейчас в братстве каждый человек на счету. Для дваждырожденных нет пытки страшнее, чем находиться в толпе среди водоворота враждебных мыслей, среди стихии чувств. Ты еще вспомнишь эту келью, как мечту о покое и счастье. Но даже если бы я постарался вас удержать, мне бы это не удалось. Вас скоро оторвет неумолимое течение кармы от чистого ключа познаний и бросит в мутный поток дел человеческих. Те, кто встал на путь действий во имя власти, теряют возможность приобщиться к той мудрости, которую еще хранит память патриархов. Вам собирать горькие плоды деяний прошлых поколений.
Неужели никого нельзя убедить? — воскликнул Митра. — Я же пришел в ашрам.
Но для этого понадобилось, чтобы тебя отделали твои же товарищи по оружию, — напомнил ему я, — и еще немало месяцев, чтоб вытряхнуть тебя из воспоминаний о придворной жизни.
Митра вдруг посерьезнел:
— Здесь, в ашраме, думая, что жизнь моя за кончена, я вдруг нашел в себе то самое зерно духа, из которого вырастет росток новых стремлений. Я снова почувствовал себя куском глины, из кото рого какая-то внутренняя сила заново начала ле пить мой образ…
Митра тряхнул своими блестящими черными волосами, и в глазах его вспыхнули всегдашние насмешливые искры:
Может быть, если каждого властелина в этом мире бить дубиной по голове, а потом насильно запирать в ашрам, то у людей появятся просвещенные правители?
Увы, это не поможет, — вздохнул Учитель.
Но разве есть мудрость в спокойном созерцании гибели! — воскликнул Митра.
Мы не созерцаем, мы делаем, что можем. Мы даем знания тем, кто в них нуждается.
А как быть с теми, кем овладели ракшасы? — настаивал Митра. — Мы же видим, что надвигается потоп. Так почему не заставим людей спасти самих себя?
— Как раз насилием мы и вызовем потоп. Сколько народу придется перебить, прежде чем ос тальные позволят заняться их спасением? Все при меты указывают, что приходит срок Калиюги — черной эры. Эра справедливости — Сатьяюга, ос танется только детским сном человечества, грус тным преданием о потерянной силе и гармонии. Может статься, что вы — последние, лучи света, ушедшие из этого ашрама. Мы так мало успели вам дать.
Я почувствовал, как у меня перехватило горло от подступивших слез. Склоняясь к ногам Учителя, мы с Митрой сказали в один голос:
— Вы дали нам бесценное сокровище — второе рождение, и никогда нам не расплатиться за это признательностью и любовью.
Глава 4. Дворец
Как озаряет комнату зажженный светильник,
Так и тела озаряет атман.
Какие б ни совершал человек дела в прежних
воплощениях,
Хорошие иль дурные,
Плод всех невольно он вкусит.
Махабхарата
Пришла пора весенних дождей и буйного цветения фруктовых деревьев. Днем все жарче припекало солнце, а ночами тревожно кричали птицы и мерцали, угасая, звезды. Я мало спал в эти дни. Мне казалось, что кровь закипает в теле, вместе с соками деревьев устремляясь к какой-то неведомой пока цели. Это было предчувствие, которому я уже привык доверять, весть без слов, пришедшая из темных бездн моего сердца, оттуда, где кончались все цвета, формы, звуки. Бесшумная волна накатывала, сметая мысли, сокрушая стену моей воли. И неслись, обретая плотность и силу, по полям моего воображения образы колесниц, всадников, развевающихся знамен.
Однажды среди ночи я вскочил на своей жесткой циновке и при свете огня светильника увидел, что глаза Митры тоже открыты. Он неподвижно лежал у другого края комнаты с сосредоточенным выражением лица, словно прислушиваясь к внутренним голосам. Встретившись со мной взглядом, он сказал:
— Ну вот, мы в узоре, — потом, поморщившись, добавил, — я вижу, тебе эта весть тоже не достави ла радости. У меня такое ощущение, что молния ударила с небес и расколола доспехи черепа.
Я мог только кивнуть в ответ. Голова болела нестерпимо, в душе уже зарождалась тревога — пришла весть, и мы должны откликнуться. Значит, предстоит все бросить в этой, ставшей привычной, жизни и окунуться в события, которые до этого были не больше, чем легенда.
У стен кельи я услышал мягкие шаги, и со светильником в руке к нам вошел Учитель.
— На этот раз Матхура, — сказал он, и мне показалось, что в его глазах блеснули слезы. — Вас призывают.
Раннее утро в первозданности красок и звуков, чуть сглаженных прозрачными лоскутьями прерванных снов, щедро раскрыло прозрачные обьятья нашим трепещущим сердцам. Розовые лучи солнца, как перья в хвосте павлина, веером развернулись на восточной стороне неба. Мгла и туман синей водой стояли у подножья горы. Голоса слуг, которые привели нам коней из деревни, доносились смутно и глухо, словно из глубины.
Учитель, помогавший нам собираться в дорогу, был внешне спокоен, но только говорил больше обычного. Мне показалось, что он пытается и в эти последние минуты предостеречь нас от будущих неизбежных ошибок.
Матхура взята штурмом… Наш ашрам, который находился неподалеку от города, уничтожен. Высокая сабха призывает дваждырожденных, не обремененных долгом перед учениками и властью, идти на помощь. В Матхуру отправится и Арджуна. Он окажет вам покровительство.
Но как он узнает нас?
Теперь вы — часть нашего братства, и Арджуна узнает вас так же неизбежно по вашим мыслям, как если бы вы написали на щитах свои имена. Слуги уже оседлали коней. Спускайтесь вниз. Доедете по северной дороге до границ гор, потом за перевалом найдете истоки реки. От них два дня пути до наших застав.
А вам, Учитель, ничего здесь не угрожает? — с тревогой спросили мы.
Он пожал плечами:
— Разбойники не отважатся потревожить аш рам. Местный раджа пока еще не отравлен нена вистью к мудрым. А если случится какая-нибудь беда, то я пошлю зов, и все дваждырожденные, находящиеся поблизости, поспешат на помощь.
Уже отъехав от ашрама, мы с Митрой остановили коней и обернулись. Предрассветная сизая дымка еще окутывала землю, но восход уже позолотил верхушки пальм, и гора, в недрах которой скрывался ашрам, была окрашена кроваво-красным светом, как стены крепости после яростного штурма.
Потом все мое внимание поглотила дорога. У меня почти не было опыта езды верхом, и я все не мог попасть в такт легкой рыси коня. Но постепенно мы привыкли друг к другу. Нелегкое это было путешествие. Неспешные беседы у очага, споры о будущем мира никак не подготовили меня к хлюпающей грязи под копытами, боли в ногах, более привычных к жесткой циновке, чем к крутым конским бокам. И все это время, словно эхо, звучал в нашем сознании далекий зов, стягивающий мысли дваждырожденных к единому центру — объятой пожарами Матхуре. Наше путешествие продолжалось дней пять, и все это время сигнал тревоги не давал нам покоя. А потом вдруг пришло успокоение.
Помню, что мы с Митрой тогда устроили короткий привал.
— Все, — сказал мой друг, растягиваясь на подстилке из травы, с которой недавно поднялся было, собираясь седлать коней. — Не знаю, как это называется, но для нас пора скачки миновала. И, признаться, я рад этому. Седло с непривычки заставило страдать не только твою…
Впрочем, долго нам отдыхать не пришлось. Из пелены листвы, что окружала нашу тропинку неслышно выехал всадник на могучем боевом жеребце. На боку у него висел меч в красных кожаных ножнах. Грудь и спину прикрывал бронзовый панцирь. Большего я тогда рассмотреть не успел, мысленно прикидывая, степень опасности.
Не торопясь, воин спрыгнул с седла и привязал поводья к ветке дерева. Потом, поприветствовав нас небрежным поклоном, спокойно сел на траву напротив, словно не замечая наших кинжалов, наполовину вытащенных из ножен.
— Отдохнули? — спросил он, — я послан за вами. В Матхуре вам уже делать нечего. Живых увели в безопасное место, погибших предали погребальному огню. Дваждырожденным на этот раз удалось отбросить врагов. Но мы пришли слишком поздно.
Предвидя наши нетерпеливые вопросы, он покачал головой:
— Нет-нет, у нас еще будет время наговориться.
Мне поручено проводить вас на запад, в Двараку. Арджуна с телохранителями движется туда.
Я услышал, как облегченно вздохнул за моей спиной Митра. Мои пальцы на рукояти кинжала тоже расслабились, но все равно настороженность не пропала. Слишком много страшных рассказов услышал я в ашраме. У незнакомца был широкий, покатый лоб, высокие выдающиеся скулы, рельефные надбровные дуги, нависавшие над темными, глубоко посаженными глазами. Широкие плечи и царственная осанка вызывали мысли о горе, чреватой громами и лавинами. Короче говоря, он мало походил на нашего риши.
Откуда мы знаем, что вы — посланец братства?
А как бы иначе я вас нашел? Да и вы должны узнавать своих братьев без лишних слов.
И вдруг я почувствовал, как ожил, затрепетал язычок пламени над моими бровями. Теплая волна приязни достигла моего сердца, заставила непроизвольно улыбнуться, забыв сомнения и страхи. Я бросил взгляд на Митру. Он тоже улыбался.
Я вижу, друг друга вы понимаете без слов, — сказал наш новый знакомый. — Пора научиться понимать и других.
Это вы нас научите? — спросил Митра, и даже я не понял, была ли в его словах доля иронии.
Я? Нет. Я буду учить вас совсем другому искусству, — и воин ударил тяжелой ладонью поножнам меча. — Меня зовут Крипа. Я — дважды-рожденный, познавший искусство боя. Я послан проследить, чтобы птенцы, так поспешно вылетевшие из гнезда, не сломали крылья.
Теперь, аккуратно воплощаясь в его сущность, я возблагодарил карму, за то, что сделала нас союзниками, а не врагами этого человека. Текучая, бурлящая сила густо-фиолетового цвета переполняла ножны его духа. Могучее тело, воплотившее силу и невозмутимость, казалось лишь тонким сосудом, едва сдерживающим пыл брахмы.
Мы не птенцы, — почти уважительно возразил Митра. — Мы тоже кое-что повидали.
Не сомневаюсь, — в голосе не было и следа снисходительности или насмешки. Крипа отмерял слова четко, сильно, почти грубо, подобно ударам меча. —– Боги каждому отпускают испытания по силам…
Так он вежливо, но решительно дал понять, что наши силы его не впечатляют. Но оспаривать его суждения не хотелось. Что-то неведомое, грозное проступало сквозь обычные человеческие черты. Казалось, его лицо было подсвечено изнутри темным огнем. На этом лице почти не было морщин, так, пара бороздок по краям рта, теряющихся в густой черной бороде. Но, заглянув ему в глаза, я увидел в них такую же глубину и ясность, которую замечал только у своего Учителя.
«Сколько лет Крипе?» — подумал я. По тому, как прямо он держал спину, как легко сидел на коне, я бы дал ему не больше сорока, но глаза, глаза…
— Да, для воина, хотя бы и дваждырожденно– го, срок моей жизни чересчур длинен. Я давно слу жу братству, — сказал Крипа, — я уже умел стре лять из лука, когда Панду и Дхритараштра играли на коленях у Бхишмы.
Мы с Митрой почти одновременно поднялись с земли и почтили нового Учителя безмолвным поклоном. Он опять рассмеялся, открыв крепкие зубы, сверкнувшие над черной жесткой бородой:
— Будете прилежно учиться, может, и протя нете с мое. А теперь на коней, нас ждут в Двараке.
Наше путешествие продолжалось много дней, и Крипа коротал время, рассказывая нам историю города Двараки, который стал столицей нового государства рода ядавов. С незапамятных времен этот народ селился далеко от океана к югу от земель, принадлежащих Хастинапуру. Их столица была в Матхуре. Но за много лет до нынешних событий могучий царь Магадхи Джарасандха вытеснил ядавов с плодородных земель, которые принадлежали им на берегах реки Ямуна. Несколько раз он подступал к Матхуре, уничтожая деревни по всей округе. Однажды его войска атаковали столицу ядавов глубокой ночью.
— Да, Джарасандха хоть и не наделен мудро стью дваждырожденного, но решительности и ко варства ему не занимать, — признал Крипа. — Во ины Магадхи прошли берегом Ямуны через владения нескольких царей. Шли скрытно. Огней не зажигали. Когда вошли в земли ядавов, то копыта лошадей, ноги слонов и их морды обмотали мягкой тканью. Колеса колесниц щедро смазали маслом. Страшно подумать, что могло бы произойти, если бы цари ядавов Кришна и Баладева не ощутили вовремя приближение врага.
Значит, они дваждырожденные? — спросил я. Крипа, к моему изумлению, пожал плечами:
Они чувствуют брахму. Они так же легко управляются с ней, как обычный кшатрий с мечом и кубком вина. Мне иногда кажется, что они только притворяются простыми смертными. А на самом деле… — Крипа тряхнул головой, будто отгоняя ненужные мысли, — короче, сражаются они, как настоящие дваждырожденные. Очевидцы той ночной битвы на стенах Матхуры рассказывают, что оба брата стреляли в кромешной темноте так, что стрелы летели непрерывной лентой, и каждая из стрел приносила кровавую жертву богу смерти Яме. Но в конце концов ядавам пришлось отступить. Слишком близко Матхура была от неспокойных своих соседей — Магадхи, Панчалы, да и Хастинапур с севера грозился вот-вот задушить ядавов в своих дружеских объятиях.
Так Крипа начал посвящать нас в историю переселения ядавов. Советом их старейшин было решено построить новую столицу, а Матхуру сделать сторожевой крепостью, тем более, что стены ее были недостаточно высоки, чтобы противостоять долгой осаде. Правильное решение, если учесть, что теперь Матхура пала. А тогда, десять лет назад, оставив небольшой гарнизон в Матхуре, ядавы двинулись на запад, минуя страны Матсьев и Чеди.
Бесконечная вереница повозок и колесниц тянулась через джунгли и степи много лун, пока не выбралась к берегам могучего океана в великолепную долину с красной плодородной почвой. Одним концом долина выходила к рокочущей полосе прибоя, а с другой стороны вход в нее надежно прикрывала лесистая гора Райвата. У подножия горы разбили временный лагерь, укрывшись на ночь в островерхих шатрах. Ранним утром все племя собралось на берегу моря для омовения и молитвы. Брахманы читали священные заклинания, лили масло в жертвенный огонь. Потом за дело взялись все остальные: отмерили веревками границы будущей крепости и жилых кварталов и, взяв инструменты, приступили к строительству нового города. Сначала вырыли огромный ров и поставили на нем стены с башнями и бойницами. Мужчины и женщины работали, не думая об усталости, опасаясь, что и в это прикрытое океаном и горами место нагрянет враг. И вот вскоре между горой Райвата и полосой прибоя встал город с широкими улицами, просторными дворцами, лавками торговцев и мастерскими ремесленников. Ворота крепости обили сияющей медью. На башни поставили часовых. Своей новой столице Кришна дал имя Дварака, что значит «многовратная».
— Вам там понравится, — с уверенностью ска зал Крипа и мечтательно прикрыл глаза, покачи ваясь в седле. — Тенистые рощи вокруг города, прозрачная вода в искусственных водоемах, бесед ки резного дерева. По вечерам там собираются го родские красавицы послушать сладкоголосых ча– ранов. Когда ветер дует с океана, то до города до носится мощный гул, словно морские драконы — макары приветствуют человеческие дерзания. В такие дни смиряется жара и пропадает пыль. Воз дух пахнет соленой водой и простором…
И вдруг настроение у Крипы испортилось, словно тень от облака легла на его выпуклый лоб и притушила огонь в глубоко посаженных глазах. Он продолжал говорить но уже не мечтательным тоном, а резко, как бы продолжая давно начатый спор:
— Теперь, когда пал гарнизон, оставленный в Матхуре, царь Магадхи может двинуть войска на запад. Поэтому Арджуна и спешит в Двараку. Са мое время помочь ядавам. Для Пандавов, лишен ных собственной армии, такой союз необходим.
Неужели все царства ТАК связаны друг с другом? — спросил Митра.
Сейчас такое время, — ответил Крипа, — что в одиночку ни один царь не может считать себя в безопасности. Пока у Пандавов не так-то много союзников. Ядавы колеблются несмотря на то, что Кришна — ближайший друг Арджуны. Но Кришна не единовластный правитель. Большинство старейшин рода считают более благоразумным сохранять союз с Хастинапуром. Конечно, Пандавов поддерживает Друпада, царь панчалов, ведь он приходится тестем всем пятерым. К тому же, у него уже была война с Хастинапуром, и Дрона — военачальник Кауравов — отбил у него часть его владений на север от великой реки Ганги. Это, я думаю, не прибавило Друпаде любви к Хастана-пуру. Интересно, был ли какой-нибудь тайный договор у Дурьодханы с царем Магадхи? Хотя, вряд ли. Скорее всего, он воюет с ядавами ради собственных интересов. Если бы ему удалось прибрать территорию Матхуры, то он мог бы соединиться со своим ближайшим союзником — царем страны Чеди Шишупалой. Тогда образовался бы огромный военный союз, способный оспаривать власть и Хастинапура и Двараки.
Но теперь, когда заставили его отступить от Матхуры, этой опасности больше нет? — спросил Митра.
Джарасандха не соединится с Шишупалой по той простой причине, что Кришна предусмотрительно отправил царя чадиев в царство Ямы. Ча-раны уже сложили песнь о соперничестве Кришны и Шишупалы из-за прекрасной принцессы Рук-мини: якобы Кришна похитил Рукмини, когда она была уже сговорена за Шишупалу. И тогда обманутый жених, будучи в гостях у Пандавов в Индрапрастхе, оскорбил Кришну, пытаясь вызвать его на поединок. Злосчастному Шишупале это удалось. Кришна в гневе взялся за оружие. Чего не мог предвидеть царь чедиев, — это того, что Кришна снесет ему голову с плеч первым же броском диска. Так поют в песнях.
Но чараны, как всегда, многое перепутали. Кришна убил Шишупалу не за Рукмини. Как вы знаете, у царя ядавов сотня жен, и любовь вряд ли может повергнуть его на безумства. Трагедия разыгралась в Хастинапуре, где царь Кауравов Дхри-тараштра и многие другие цари этой земли пытались убедить Шишупалу и Джарасандху отказаться от завоеваний. Разумеется, при этом присутствовали и патриархи Высокой сабхи.
Бхишма был обеспокоен военным союзом Ма-гадхи и Чеди не менее, чем все остальные. Но Ши-шупала и Джарасандха, рассчитывая на мощь своих армий, вели себя нагло. В Шишупалу словно вселился ракшас. Он крикнул Бхишме: «Предводитель рода, питающийся лесными плодами и одетый в шкуру антилопы, тебе ли направлять удары колесничих армий и давать советы царям»! И это он посмел сказать патриарху, прославленному подвигами, которого даже цари Хастинапура чтят, благоговейно сложив ладони!
Кришна потребовал от Шишупалы соблюдения приличий перед лицом высокого собрания. А Шишупала ответил словами, не достойными царя. Я думаю, что Кришна очень этому обрадовался. Он уже понял, что умиротворить царей-завоевателей разговорами не удастся. Необходимо было устранить Шишупалу или Джарасандху, не нарушая дхармы кшатрия.
Шишупала первым дал повод сделать это.
Я сам видел, — невозмутимо продолжал Крипа, — как острые края метательного диска снесли голову Шишупалы с плеч, и кровь фонтаном ударила прямо на стол, уставленный явства-ми. Тело еще мгновение стояло, не двигаясь, а голова уже стукнулась о плиты пола. Все остолбенели, а потом схватились за оружие. Только непререкаемый авторитет Бхишмы, да, пожалуй, малочисленность сторонников Шишупалы предотвратили резню. В царстве Чеди трон унаследовал Дхриштакету — дружелюбный и утонченный дваждырожденный. Он и не помышлял мстить Кришне. По дхарме кшатрия Кришна не мог не убить Шишупалу, иначе он считался бы опозоренным. Ну, а Высокой сабхе царь ядавов не отчитывается, так что законами дваждырожденных не связан.
Вот так это было — просто и грубо, — продолжал Крипа, — А чараны продолжают петь про поединок из-за Рукмини. Конечно, царь Магадхи, Джарасандха, понял смысл того, что произошло и убрался восвояси. Теперь вот — нападение на Матхуру. Он решил отомстить ядавам. Но пока не рассчитал силы…
Так мы и ехали, слушая захватывающие рассказы Крипы, до тех пор, пока нам в лицо не повеяло острым запахом соли и йода. Я никогда раньше, не знал, как пахнет морская вода, но ясно понял, что мы у цели, как будто кто-то написал огненными буквами в моем сознании «ОКЕАН».
Впрочем, его я тогда не увидел, как не увидел ни рощ, ни беседок. Была глубокая безлунная ночь. В вышине над нашими головами едва угадывались смотровые площадки боевых башен. Чадящее пламя факелов на мгновение зажгло медные ворота под каменной стрельчатой аркой. Копыта лошадей гулко цокали по каменной вымостке улиц. Дома неприветливо смотрели темными глазницами окон.
От ворот крепости с нами поехали двое стражников с зажженными факелами. Они проводили нас до длинного каменного дворца, стены которого были украшены причудливой резьбой. Вокруг него был разбит парк. Силуэты деревьев таинственно шептались о чем-то за гранью светлых бликов, отбрасываемых факелами. Крипа спрыгнул с коня, и мы последовали за ним.
— Смотри, какие молодые дваждырожденные, — услышал я шепот за спиной. Это переговари вались слуги, принявшие в темноте поводья на ших коней. Я огляделся — кроме нас с Митрой никого не было под сводом галереи, ведущей во дворец.
Митра подмигнул мне:
— Слышал? «Дваждырожденные»! Это они о нас…
Скрипнули входные двери, желто-розовая дорожка протянулась к нашим ногам. Голос Крипы раздался где-то над нашими головами.
— Входите, братья давно ждут вас.
Из дверного проема вместе с ласковым светом шел поток теплой живой силы. Забыв про усталость, мы шагнули навстречу этой силе, впитывая ее каждой порой своей кожи, как путник в пустыне ловит ниспосланные с неба капли дождя.
* * *
Первые дни в Двараке были для меня настолько наполнены самыми различными впечатлениями, что все они смешались в пеструю картину, из которой очень трудно выделить детали. Утром нас разбудило солнце, и я обнаружил, что, лежу не на циновке, а на деревянном ложе, покрытом мягким толстым покрывалом. Под головой у меня был не деревянный брусок и не свернутая конская попона, а пуховая подушка.
Служители принесли нам свежевыпеченные лепешки, фрукты и густое парное молоко. Во дворцах, судя по рассказам Митры, можно было ожидать более изысканную пищу. Но я привык довольствоваться малым, поэтому ел с аппетитом, впрочем, как и Митра, который бодро работал челюстями, ничем не выказывая своего разочарования.

рапрастхе, оскорбил Кришну, пытаясь вызвать его на поединок. Злосчастному Шишупале это удалось. Кришна в гневе взялся за оружие. Чего не мог предвидеть царь чедиев, — это того, что Кришна снесет ему голову с плеч первым же броском диска. Так поют в песнях.
Но чараны, как всегда, многое перепутали. Кришна убил Шишупалу не за Рукмини. Как вы знаете, у царя ядавов сотня жен, и любовь вряд ли может повергнуть его на безумства. Трагедия разыгралась в Хастинапуре, где царь Кауравов Дхри-тараштра и многие другие цари этой земли пытались убедить Шишупалу и Джарасандху отказаться от завоеваний. Разумеется, при этом присутствовали и патриархи Высокой сабхи.
Бхишма был обеспокоен военным союзом Ма-гадхи и Чеди не менее, чем все остальные. Но Ши-шупала и Джарасандха, рассчитывая на мощь своих армий, вели себя нагло. В Шишупалу словно вселился ракшас. Он крикнул Бхишме: «Предводитель рода, питающийся лесными плодами и одетый в шкуру антилопы, тебе ли направлять удары колесничих армий и давать советы царям»! И это он посмел сказать патриарху, прославленному подвигами, которого даже цари Хастинапура чтят, благоговейно сложив ладони!
Кришна потребовал от Шишупалы соблюдения приличий перед лицом высокого собрания. А Шишупала ответил словами, не достойными царя. Я думаю, что Кришна очень этому обрадовался. Он уже понял, что умиротворить царей-завоевателей разговорами не удастся. Необходимо было устранить Шишупалу или Джарасандху, не нарушая дхармы кшатрия.
Шишупала первым дал повод сделать это.
Я сам видел, — невозмутимо продолжал Крипа, — как острые края метательного диска снесли голову Шишупалы с плеч, и кровь фонтаном ударила прямо на стол, уставленный явства-ми. Тело еще мгновение стояло, не двигаясь, а голова уже стукнулась о плиты пола. Все остолбенели, а потом схватились за оружие. Только непререкаемый авторитет Бхишмы, да, пожалуй, малочисленность сторонников Шишупалы предотвратили резню. В царстве Чеди трон унаследовал Дхриштакету — дружелюбный и утонченный дваждырожденный. Он и не помышлял мстить Кришне. По дхарме кшатрия Кришна не мог не убить Шишупалу, иначе он считался бы опозоренным. Ну, а Высокой сабхе царь ядавов не отчитывается, так что законами дваждырожденных не связан.
Вот так это было — просто и грубо, — продолжал Крипа, — А чараны продолжают петь про поединок из-за Рукмини. Конечно, царь Магадхи, Джарасандха, понял смысл того, что произошло и убрался восвояси. Теперь вот — нападение на Матхуру. Он решил отомстить ядавам. Но пока не рассчитал силы…
Так мы и ехали, слушая захватывающие рассказы Крипы, до тех пор, пока нам в лицо не повеяло острым запахом соли и йода. Я никогда раньше, не знал, как пахнет морская вода, но ясно понял, что мы у цели, как будто кто-то написал огненными буквами в моем сознании «ОКЕАН».
Впрочем, его я тогда не увидел, как не увидел ни рощ, ни беседок. Была глубокая безлунная ночь. В вышине над нашими головами едва угадывались смотровые площадки боевых башен. Чадящее пламя факелов на мгновение зажгло медные ворота под каменной стрельчатой аркой. Копыта лошадей гулко цокали по каменной вымостке улиц. Дома неприветливо смотрели темными глазницами окон.
От ворот крепости с нами поехали двое стражников с зажженными факелами. Они проводили нас до длинного каменного дворца, стены которого были украшены причудливой резьбой. Вокруг него был разбит парк. Силуэты деревьев таинственно шептались о чем-то за гранью светлых бликов, отбрасываемых факелами. Крипа спрыгнул с коня, и мы последовали за ним.
— Смотри, какие молодые дваждырожденные, — услышал я шепот за спиной. Это переговари вались слуги, принявшие в темноте поводья на ших коней. Я огляделся — кроме нас с Митрой никого не было под сводом галереи, ведущей во дворец.
Митра подмигнул мне:
— Слышал? «Дваждырожденные»! Это они о нас…
Скрипнули входные двери, желто-розовая дорожка протянулась к нашим ногам. Голос Крипы раздался где-то над нашими головами.
— Входите, братья давно ждут вас.
Из дверного проема вместе с ласковым светом шел поток теплой живой силы. Забыв про усталость, мы шагнули навстречу этой силе, впитывая ее каждой порой своей кожи, как путник в пустыне ловит ниспосланные с неба капли дождя.
* * *
Первые дни в Двараке были для меня настолько наполнены самыми различными впечатлениями, что все они смешались в пеструю картину, из которой очень трудно выделить детали. Утром нас разбудило солнце, и я обнаружил, что, лежу не на циновке, а на деревянном ложе, покрытом мягким толстым покрывалом. Под головой у меня был не деревянный брусок и не свернутая конская попона, а пуховая подушка.
Служители принесли нам свежевыпеченные лепешки, фрукты и густое парное молоко. Во дворцах, судя по рассказам Митры, можно было ожидать более изысканную пищу. Но я привык довольствоваться малым, поэтому ел с аппетитом, впрочем, как и Митра, который бодро работал челюстями, ничем не выказывая своего разочарования.
Смахнув с удовлетворенно расплывшихся губ сок папайи, Митра заявил, что полон сил.
— А что касается придворных явств, то о них сожалеть не стоит, — сказал он. — После чрезмерных возлияний и жареного мяса во дворце раджи мы имели обыкновение засыпать прямо на циновках среди объедков и посуды, и наутро были ленивые, как удавы, обожравшиеся обезьянами.
Слуги принесли нам свежую одежду. Никаких драгоценных тканей, тяжелых украшений, как можно было бы ожидать по рассказам Митры. Вся одежда жителя Двараки состояла из двух кусков ткани. Один обертывался вокруг бедер, а второй прикрывал грудь или накидывался на плечи. В своих домах или на берегу купальни и женщины и мужчины часто пренебрегали верхней частью одежды, что, впрочем, считалось здесь вполне благопристойным. Дополнив свой наряд кожаными ремнями и сандалиями, мы предстали перед изучающим взором наставника. Крипа с удовлетворением оглядел нас с головы до ног и сказал:
— Кое-кто из придворных предпочитает одеваться с большей пышностью и блеском, но мы, дваждырожденные, знаем, как отягощают жизнь роскошные вещи, словно опаленные алчностью и вожделением. Ваша одежда не стесняет движений, не препятствует дыханию жизни, а уважение окружающих вам придется завоевывать благим поведением и умными речами. Еды и питья здесь у вас будет вдоволь, оружие я вам достану, а стремиться к накоплению богатства вам не пристало. Вещи отягощают жизнь, храня ауру прошлых владельцев. Пусть они пребывают с теми, кто может их улучшить и легко передать дальше чистыми и незапятнанными.
После еды мы пошли гулять по дворцу. Моим босым ногам с непривычки было холодно ступать по полированным каменным плитам полов. Но Митра приучил меня носить сандалии из тонкой кожи. Он-то чувствовал себя в этих каменных залах, как рыба в воде. Даже иногда позволял себе замечания, вроде: «А во дворце, в котором я вырос, колонны были выше и залы просторнее.» Но я не очень верил ему в тот первый день, поскольку вообще не представлял, что возможны дома еще больше, чем этот дворец.
Лишь потом, когда мы вышли погулять по городу, я убедился в том, что наши покои далеко не самые роскошные.
Много удивительного увидел я тогда в Двара-ке: глиняные дома, выстроившиеся в стройные ряды вдоль улиц, вымощенных плоскими плитами, с которых в жару пыль смывали пахучей сандаловой водой, царские конюшни, где содержались сотни великолепных лошадей. Вдоль прямых дорог были посажены ряды деревьев, дарящих спасительную тень путникам. В зелени увесилительных рощ и садов щебетали птицы, журчала вода в каналах, шумно и радостно гудела толпа на базарах.
Меня потрясли не столько размеры дворцов царей и знати, сколько мысль о колоссальном человеческом труде, вложенном в украшения домов и храмов. Везде прихотливые узоры, статуи, беседки. Даже стены дворцов больше походили на каменные кружева. Благодаря им солнечные лучи не проникали внутрь здания, а ложились золотым орнаментом на плиты пола. Зато ветер свободно скользил по комнатам, наполняя дворец даже в самую жаркую пору прохладой.
Город на берегу великого океана благоденствовал под сенью державного зонта братьев Кришны и Баладевы. Их появление на свет и юные годы дали пищу для огня вдохновения сотен чаранов. Но никто не прозревал их внутренней сущности и не измерил подлинных границ могущества.
Баладева был замкнут, медлителен в движениях и словах, но добр к простым людям. Он с почтением относился ко всем решениям совета старейшин и, тонко разбираясь в вопросах дхармы, служил оплотом законам и традициям ядавов.
В отличии от него, темнотелый, порывистый Кришна никогда не считал себя связанным традициями седой древности или взглядами окружающих. Он не любил сражаться, хоть и был способен своим метательным диском разрезать надвое любой панцырь. Он терял голову от игры на флейте, часто используя этот возвышенный инструмент для возбуждения страсти в своих женах, которых насчитывалось не менее ста. Любой богатый правитель мог позволить себе такой гарем, но добиться искреннего обожания от всех жен мог только Кришна. Сам он объяснял это не колдовством, а простым умением уделять окружающим достаточно внимания. Чувство, которое испытывали подданные к этому царю можно назвать благоговейным непониманием.
Невозможно было не восхищаться Дваракой. Если бы еще там не было столько людей! Я не привык к толпам, к тому же, начинал ощущать тонкую пульсацию чужих мыслей и стремлений, поэтому мозг мой находился в смятенном состоянии. Примерно то же самое испытывал и Митра. Крипа, который ходил с нами по городу, утешил нас обещанием научить защите от чужого влияния. Он дал нам возможность освоиться в городе и через несколько дней заявил, что отдых окончен и пора приступать к учению.
Дворец, в котором мы жили, принадлежал Кришне, как, впрочем, и многие другие дворцы в Двараке. В одном из них, как мы узнали, остановился Арджуна со своей свитой. А этот, самый маленький и скромный из всех, предоставили Крипе и нам. Его и дворцом-то никто не называл, кроме нас с Митрой. Просто красивый дом с пятью комнатами, резной аркой над входом и большим двором, в котором был разбит сад и оставлена площадка для военных упражнений. Именно здесь нам было суждено встречать и провожать колесницу солнца еще много месяцев.
— Я вполне допускаю мысль, что в деревне разумно было измерять время восходами и зака тами солнца, — сказал Крипа, обращаясь ко мне,
ну а при дворе раджи, — он повернулся к Митре, — вы вообще теряли представление о сутках
пиры до рассвета, ночные бандитские засады… Здесь, в Двараке, совсем иной ритм жизни. Сутки делятся на восемь страж — четыре стражи дня и четыре стражи ночи. Счет страж начинается с рассвета. Спать дозволяется только две ночные стражи. Еще две стражи надлежит посвящать сосредоточению, размышлению и учебе. Первая утренняя стража — для упражнений с оружием, вторая
для домашних дел, третья — для еды и отдыха в самый знойный период дня, четвертая стража для вас снова означает возвращение на площадку для упражнений.
* * *
Наше обучение боевым искусствам началось совсем не так, как мы ожидали. Нам не дали оружия, нас не заставили накачивать мускулы тяжелыми физическими упражнениями.
Вы еще не вступили в мужскую пору, — заявил Крипа в начале занятий. — Тела ваши словно гибкие побеги бамбука. Подготовка в ашраме закалила мечи вашего духа. Теперь ему нужны крепкие ножны тела. Вы должны научиться сражаться.
Это единственное, что я умею делать, — заявил Митра, — Это Муни предстоит постигать все сначала. А для меня достаточно шлифовки стиля. Дайте мечи…
Крипа отрицательно качнул головой:
Возьми палку, ударь меня по животу.
И видя, что Митра, подняв бамбуковую палку, медлит, прикрикнул. — Бей сильнее!
Митра размахнулся и с плеча врезал бамбуковой палкой по ребрам наставника. С тем же успехом он мог бы ударить слона цветочной гирляндой. Крипа даже не поморщился, а произнес назидательно:
-- Такова мощь брахмы.
-- Причем здесь брахма? — спросил я, отбрасывая соблазн попробовать ударить Крипу палкой по голове.
-- Вы просто сильнее… — поддержал меня Митра.
-- Тонкий росток пробивает гранитные скалы, — сказал Крипа. — Какая сила помогает корням деревьев крошить камни? Какая сила живет в яч менных зернах, в траве, питаясь которой, быки на ливаются неодолимой мощью? Я, как и вы, состою из мяса и костей. Но любую кость переломила бы эта палка. Значит, есть что-то еще… — и дальше другим мощным, вибрирующим голосом, — какая-то великая сила входит вместе с дыханием в жилы. Дайте ей наполнить пустой сосуд вашего тела, сделать его крепче бронзовых доспехов. А когда ваши тела окрепнут, вам будет проще обращаться с оружием кшатриев. Вам придется освоить стрельбу из лука — благороднейшую из военных наук. Вас ждут упражнения с мечом и кинжалом, с которыми не расстается ни один кшатрий, потом вы научитесь сражаться на палицах и топорах, метать копья и камни из пращи, а также боевые острозаточенные диски…
— Меня обучали сражаться длинным мечом  — это оружие достойное кшатрия. Все эти диски и топоры — для простолюдинов. Ну а если врагов много, да еще у них копья, то никакое искусство владения мечом, все равно, не спасет…
-- Главное для тебе, Митра, — прервал его Крипа, — это поскорее забыть все, чему тебя обучали. Нет ничего нелепее, чем ставить свою жизнь в зависимость от длины меча или рук. Бессмысленно спорить о качестве оружие и приемов, когда сознание не поднялось выше вихляния кистью с зажатой в ней рукоятью меча.
-- Но и в нашей жизни были добродетели… — решился заметить Митра, которого вдруг возмутила попытка Крипы обратить в ничто все его прошлое.
— Знаю я ваши добродетели, — решительно отверг замечание Крипа, — Одна из них — бездумно выполняли приказы господина, не задумываясь о плодах кармы. Вторая — величаться количеством отнятых жизней. Восхваляя вашу доб лесть, чараны говорят: «мужи-быки». Очень точное сравнение, только звучит оно, как издевательство. Только быки в приступе ярости идут напро лом, круша все вокруг и проливая кровь.
Риши требуют действия незамутненного привязанностями и страстями. Приверженность к жизни делает трусом, трус погибает. Приверженность к мечу или луку связывает в бою. Бой — это жизнь, жизнь — это молитва.
Мы недоуменно переглянулись. До этого мы как-то мало задумывались о сопряжении пути риши и кшатрия.
Глаза Крипы вспыхнули:
— Если вы познаете ПУТЬ дваждырожденного, вы будете прозревать его во всем. Так гласит древняя мудрость. Пока вы думаете о выпадах, уколах, блоках, не достанете врага. Так и в повседневной жизни. Никогда не сосредотачивайтесь на отдельных движениях, мыслях, качествах человека. Воспринимайте все окружающее вас крупно, целостно. Не пропускайте обыденное, ибо угроза может прийти из привычного окружения, но от решитесь от плодов действий. Даже в миг обреченности вы должны действовать естественно, тогда река жизни сама вынесет вас из беды. Сражайтесь брахмой!
Как? — хором выдохнули мы.
Очистив и успокоив разум глубоким сосредоточением, вы должны ощутить движение силы во внутренних каналах тела. Потом добиться управления этой силой. Тогда ваша мысль станет действием. Время обретет качество глины и огромность океана, а движения противника замедлятся. Поэтому вместо того, чтобы качать мышцы, можно просто ускорить свои внутренние потоки.
Так сказал Крипа. Но ускорить движение силы внутри наших тел оказалось далеко не «просто».
Пришлось часами стоять на полусогнутых ногах с протянутыми вперед руками, не меняя позы, исходя то холодным, то горячим потом от напряжения. А наставник во время этой нечеловеческой пытки прохаживался перед нами и объяснял, что неподвижность выше движения.
— Неподвижным и пустым должны стать со знание и тело, чтоб ни что не замедляло поток брахмы, — говорил он, — Лишь несвязанный дух способен сражаться с безупречной чистотой дей ствия. Даже мысль о достижении совершенства будет мешать сосредоточению на потоке брахмы. Упражняться надо так же, как и трудиться, не ожи дая плодов своего труда.
Мы ничего и не ждали, кроме отдыха, ничего не чувствовали, кроме нечеловеческой усталости.
А Крипа присаживался в тень широкого зонта на краю поля для упражнений и пил медовый напиток, наблюдая за нашими мучениями. Потом вновь начинал говорить.
— Научиться управлять своим телом значит научиться управлять другими. Держа свой ритм — сломаете ритм врага.
Крипа говорил. От неимоверного напряжения разум впадал в состояние, похожее на медитативный транс. Пустота тела, пустота мира, черная ночь разума. Слова Крипы летели огненными дротиками и, прорвав пелену забытья, падали в глубины сознания.
— Вся наша жизнь — это бой. Мало чести, выйдя из дома подскользнуться на мокрой траве и сломать шею. Воин всегда собран, насторожен. Поддерживайте боевую стойку во всех случаях жизни, омывайтесь брахмой.
Этот голос («когда рубишь — твой дух решителен») начертан раскаленной иглой на невещественной плоти зерна моего духа. Он научил меня, как сохранить тело, не лишив духовную сущность ее оболочки. А тело, благодаря этому, дало достаточно времени зерну…
Этот голос ( «войди мыслью в поток противника, мысль бросается змеей, выпуская жало — конец меча. Меч подтягивает тело. А несвязанный дух парит невозмутимо») подобно священной мантре пробуждает самые сокровенные силы, открывая путь победы.
— Не слабым кулаком из мяса и костей поражают врага опытные бойцы.
Поток брахмы, вырвавшийся из ножен плоти, способен пробить даже щит из кожи носорога. Но для того, чтобы ощутить хотя бы тонкую струйку брахмы, вы должны научиться пребывать в полной неподвижности… Не опускать руки! Не шевелить ногами! Вас мотает? Голова кружится? Это сила начинает оживать в теле, рвется по его каналам, набирает мощь. Освободите ей пути, иначе она разрушит перегородки. Научитесь управлять ее потоком, и тогда ваши руки и ноги станут неотразимым оружием, мечи превратятся в продолжение ладоней, а стрелы полетят прямо вслед за мыслью…
Обузданное сознание йога можно сравнить со светильником, находящемся в безветренном месте. Пламя всегда устремленно вверх. Сознание воина — огонь на ветру. Мантра воина — гимн Агни.
Поставь же нас пряно для странствий и для жизни.
Защити нас, о Агни, от ракшасов!
Защити от вредящего и от убийцы,
О ты с высоким лучом, касающимся неба!
Воин, овладевший силой брахмы, подобен огню, — продолжал Крипа, — он может пластаться у земли под напором врага, но все же устремляться к небу. Он сияет доблестью и виден издалека, но его нельзя схватить или сломать. Он бывает жгуч и ласков, он убивает и спасает… Вы освоите это со временем, — уже совсем иным, буднично деловым тоном произнес Крипа, — пока же я постараюсь «поставить вас прямо». Вообще, воинское искусство начинается со стойки.
* * *
Мои ноги до сих пор начинают трястись от одних воспоминаний о муках, которые я пережил, стоя в полной неподвижности с вытянутыми вперед руками. Омываясь то холодным, то горячим потом, мы пытались потерять ощущение тела, сосредоточившись на чистом ощущении потока по внутренним каналам. Постепенно мы научились застывать на довольно значительное время. Тогда я, наверное, впервые ощутил, что мое внутреннее существо не тождественно телу. Плоть воспринималась как удобный доспех, гибкий панцирь. Из его уютной глубины сквозь отверстия глаз душа спокойно наблюдала за тем, как длинные утренние тени втягиваются под деревья. (Вот что имел ввиду Крипа, говоря что время обретет качество глины и безграничность океана.)
Питались мы в эти дни так же скромно, как во времена ученичества в ашраме. Крипа уверял, что это необходимо для очищения каналов брахмы. Но чистым я себя не чувствовал — только голодным и слабым.
— Разве такая пища положена кшатриям? — возмущался Митра.
Конечно, — ответил Крипа. — В Сокровенных сказаниях описывается путь постижения брахмы одним царем-кшатрием. Крипа начал распевно повторять строки сказаний: «Государь чтил гостей лесными плодами и топленым маслом, а сам питался остатками их пищи и занимался сбором колосьев. Тридцать лет он пил одну только воду, обуздав свою речь и мысли. Целый год он питался только воздухом. Затем царь подвергал себя истязаниям между пятью огнями»…
Но ведь это же путь аскетов! — воскликнул Митра.
У воинов и аскетов один путь, — ответил Крипа. — Путь покорения плоти и обуздания чувств.
Чувство голода лучше всего обуздывать едой, а усталость — долгим отдыхом, — отважился заметить Митра. За это Крипа заставил нас снова застыть в неподвижности под палящими лучами солнца. Я смиренно пытался обратить его внимание на то, что возражал лишь Митра, и было бы справедливым не делить наказание на двоих. Но Крипа добродушно ответил:
Вы так тесно связаны друг с другом, что, если один имеет определенное мнение, то второй, скорее всего, его разделяет. Впрочем, вы даже не поняли насколько различаются сейчас ваши пути.
Тогда мы не придали его словам большого значения. Но потом, обдумывая их, я почувствовал тень тревоги. Что-то омрачало сердце. Обыденные заботы? Крипа приказывал обращать внимание на обыденное. Эта тень неудовлетворенности — не знак ли отклонения от пути дхармы?
Пришлось погрузиться на несколько часов в самосозерцание. Успокоив сознание и отбросив все мысли, я сосредоточил разум на поиске источника тревоги.  «Сейчас ваши пути различаются».
???
Ну, конечно! Митра счастлив, беспечен и полностью поглощен этой жизнью. И все, что он постигает сейчас, лежит в русле его кшатрийской дхармы, восхваляющей убийства, ратную доблесть, борьбу и жертвы во имя чести.
Меня такое будущее не прельщало,* а все, что мы постигали сейчас, и было подготовкой к такому будущему. Я своими руками свивал узлы кармы, которой всем сердцем желал избежать.
Но ведь нас учили во всем повиноваться наставникам…
Ничего, Муни, хорошо еще, что нас не ставят между пятью огнями, — заявил Митра, сияя безудержной улыбкой.
Вы еще не готовы, — совершенно серьезно сказал Крипа. — Вы не сможете впустить в тело огненное дыхание. Но чараны не случайно поют о том, что великие подвиги сияют, как огни. Невидимое радужное сияние есть вокруг каждого человека. Когда дваждырожденный сосредотачивает в себе великую мощь брахмы, то он может засиять видимым светом, подобным жертвенному огню, в который льют масло. Великие патриархи защищены брахмой, отклоняющей стрелы и клинки. Вы должны были слышать легенды о том, что могучий сторонник Каура-вов Карна получил в подарок от бога солнца «естественный панцирь». В момент наивысшего духовного напряжения вокруг тела любого патриарха действительно становится заметна сияющая аура. В доспехи духа может одеваться каждый дваждырожденный, но, ограждая сердца от чужой злой воли, они, увы, не спасут вас от стрел и мечей.
* * *
За целый месяц жизни в Двараке нам удалось увидеть ее молодых царей только однажды. Крипа сказал нам, что старейшины ядавов решили совершить паломничество к священному водоему — тиртха-ятру. Вместе с ними туда отправлялись придворные со своими женами и охрана. Мы с Митрой были зачислены в свиту Арджуны. Крипа по этому случаю принес нам два боевых меча. Я впервые должен был принимать участие в подобной церемонии и несколько беспокоился, смогу ли соответствовать торжественности обряда. Митра с особой тщательностью осмотрел мою одежду, помог прикрепить ножны меча к крепкому поясу с бронзовой пряжкой.
Ранним солнечным утром вместе с нашим наставником мы выехали на конях к пылающим медью воротам Дваракй, поджидая Арджуну. Улицы были полны утренней свежестью, и эхо радостного ожидания толпы, словно солнечный зайчик, трепетало на моем сердце. Митра, широко улыбаясь, вертелся в седле и щурился, пытаясь в море женских лиц приметить на будущее те, что помоложе и посимпатичнее. Впрочем, мне в тот момент казалось, что на всех людях лежал отблеск красоты — отражение солнечного света и чистой голубизны неба.
Пурпурные, оранжевые, белые гирлянды цветов на бронзовых открытых плечах женщин, казалось, сияли собственным внутренним светом. Теплые солнечные блики играли на их оголенных упругих животах и гибких талиях. Над толпой витал не обычный запах пота, а нежный аромат благовоний, сандаловой пасты, цветов. И разговоры сливались в веселый ликующий гомон. И вот раздались звуки барабанов, пронзительно протрубили боевые раковины, и с шумом и лязганьем на главной улице показались колесницы под белыми зонтами. В них ехали воины в роскошных блистающих доспехах. Крипа указал на высокое знамя с изображением обезьяны, которое трепетало над золоченой колесницей:
— Там Арджуна.
Помню, что сначала властелин мне не понравился — показался слишком гордым, отрешенным от восторгов толпы. Глаза под густыми чернымибровями смотрели куда-то вдаль, поверх моря голов. Зато цари ядавов весело улыбались своим подданным.
Кришна, который выехал на белоснежной повозке во главе отряда телохранителей навстречу Ар-джуне, просто сиял радостью, приветственно махал рукой в ответ на восторженные крики подданных и, судя по жестам, перебрасывался шутками с теми, кто ехал рядом с его колесницей. Баладева был более сдержан в проявлении своих чувств, но и он благосклонно отвечал на приветствия.
Оба молодых царя ядавов в блеске золоченых одежд, казалось, плыли по реке всеобщего ликования. За царями и охраной на разряженных колесницах ехали придворные. Мерно покачивались над их повозками зонты из перьев белых диких гусей. Над колесницами молодой знати пестрели хвастливые зонты из павлиньих перьев. Степенно шли слуги, неся на плечах укрытые шелками носилки, в которых путешествовали жены сановников, а также танцовщицы, которых Кришна взял для увеселения. Замыкали процессию повозки со всевозможной снедью и большая толпа певцов, музыкантов и плясунов. Звучала беззаботная бодрая мелодия, окончательно убедившая меня в том, что паломничество к священному озеру обещает обернуться радостным праздником.
Тут я понял, что сам очень давно не ел вволю, не пил вина, не танцевал с девушками. Память о Нанди острыми коготками царапнула сердце. Митра, всегда чуткий к моим перепадам настроения, тронул меня за руку:
— Не думай о прошлом. Это все майя.
Я тряхнул головой и тронул своего коня. Крипа показал, что пора следовать за Арджуной. Путешествие оказалось недолгим, но когда мы добрались до священного озера, я обнаружил, что грустные тени прошлого растаяли.
Небольшое круглое озеро, к которому мы приблизились, оказалось необычайно чистым и спокойным. По его зеркальной поверхности плавали белые и голубые лотосы. Высокие деревья охраняли его песчаный берег от солнца и смотрелись в синюю воду, как в бронзовое зеркало. В центре озера спокойно плавали дикие гуси. Сама святость этого места служила им охраной.
Все пришедшие в благоговейном молчании созерцали эту нерукотворную красоту. Брахманы разожгли жертвенный огонь, вылили в него несколько плошек масла и молока, прочитали нараспев священные мантры.
Слуги меж тем занимались подготовкой к пиру. Прямо на берегу были разостланы ковры и циновки, укреплены зонты, спасающие от полуденного солнца, повсюду были расставлены низкие столики на резных ножках. Огромные куски буйволиного мяса жарили прямо на вертелах, обильно поливая их жирным молоком и маслом. Угрожающе шипя, масло сползало по поджаристой корочке, капало в костер, раззадоривая огонь. Аппетитный запах плыл над поляной, заставляя мой желудок сжиматься в предвкушении неземного блаженства. Впрочем, это не мешало мне с интересом рассматривать присутствующих.
Меня удивляло, что жены знати, спокойно восседая рядом со своими мужьями, никак не возражали против присутствия прекрасных юных танцовщиц, одетых в прозрачные ткани. Тут же сидели и брахманы. Они вкушали овощи и пресные лепешки, но вид жареного мяса и соблазнительных девушек их, казалось, совершенно не смущал.
Мы с Митрой примостились на одной из циновок по правую руку от Арджуны, который делил свою трапезу с Кришной и несколькими советниками. На широких блюдах уже разносили яства. Тонкие птичьи косточки хрустели на крепких зубах кшатриев. Из рук в руки передавались бурдюки с вином. Те, кто воздерживался от вина, наслаждались жирным бульоном или горячим сладким молоком.
Так я впервые увидел сосуд для приготовления любимого опьяняющего напитка ядавов — суры. Он был сделан из глины в форме петуха с трубками, выходящими изо рта. В него заливали основательно перебродивший сок различных фруктов, добавляли пахучие листья и специи. Стоило поставить петуха на огонь, как в чашу, поднесенную к одной из трубок, начинал капать душистый крепкий напиток.
Рядом с кувшинами с сурой стояли широкие блюда со сладкими или чуть солоноватыми закусками. Оранжевые дольки манго истекали тягучим соком, а на жаровнях скворчали свежезажаренные птичьи тушки, обильно политые соусом из перца и чеснока.
К нам подошел молодой придворный, бывший в совете Кришны, и рукой сделал знак слугам, стоящим у повозок с провизией. Оттуда вышла молодая невольница с подносом. Она поднесла нам три маленькие серебряные чаши с каким-то напитком и тарелочку с пирожными из мякоти кокосового ореха, сдобренного имбирем.
— Мужским питьем считается у нас сура, а не эта розовая водица, — сказал молодой придворный, пренебрежительно кивнув на кувшин с вином, который мы с Митрой раздобыли несколько раньше. — Пить суру надо не разбавляя, тогда она зажигает кровь. Но, чтобы не было неприятного вкуса, мы закусываем ее такими вот сластями или зажаренной в специях дичью.
Я глотнул и почувствовал, как текущий жар обжег горло, растопил лед, долго сковывавший мое сердце. Пир продолжался повсюду. Когда воины покончили с мясом, а собаки растащили кости в ближайшие кусты, слуги принесли сласти и фрукты.
Вино лилось рекой. Я видел, как Баладева в несколько глотков осушил огромную чашу. Танцовщицы и музыканты меж тем услаждали всех присутствующих пением и танцами. Под громкую радостную мелодию пустились в пляс цари ядавов, подав пример своим подданным.
Баладева подхватил под руки свою жену Рева-ти. Кришна, секунду поколебавшись, повел танцевать одну из своих любимых супруг Сатьябхаму. Арджуна обнимал Субхадру — сестру Кришны, отданную ему в жены несколько лет назад, но жившую большую часть времени в Двараке. Пришедшие без жен быстро разобрали танцовщиц и веселились от души.
Потом, когда фляги и кувшины порядком опустели, все пошли купаться в священный пруд. Нам с Митрой пришлось сидеть при оружии на берегу, наблюдая как обнаженные тела девушек скользят и переливаются в чистой воде озерца. Арджуна и Кришна распалились до крайней степени и, казалось, сбросив вместе с одеждой тревоги последних лет, как одурманенные молодые пастухи, бегали по песчаному берегу за обнаженными девушками, уже не очень разбирая, чьи соблазнительные ягодицы мелькают перед ними — храмовой танцовщицы или благочестивой супруги придворного. Над озером стоял визг, плеск и хохот.
Кришна загнал в воду всех своих многочисленных жен и затеял водить с ними хоровод. Водяные брызги и солнечные блики окружили прекрасные тела сиянием, как будто жены утопали по грудь в драгоценных камнях. Не только меня, но и, как я мог судить по разговорам, многих опытных в делах любви воинов удивляла способность Кришны показать каждой из своих многочисленных жен, что именно ей он открыл сердце. Царь успевал станцевать с каждой, каждой шепнуть ласковое слово, одарить улыбкой и поцелуем.
Для своих жен Кришна был богом, защитни ком и учителем. В его присутствии они теряли спо собность думать о чем-нибудь, кроме любви. И там, в пруду, они уже не прикрывали руками со кровенные части тела, а радостно предавались ве селым пляскам, подставляя свои прелести под взгляды мужчин, как богини, недоступные низким помыслам смертных. Наконец Кришна вышел из воды, и слуги обмотали вокруг его бедер сухую золотистую ткань. Он взял чашу с вином и вернулся под навес, где его ждал Арджуна.
-- Самое трудное, — лукаво улыбнулся Кришна, — это дать каждой понять, что именно она — моя любимая. Но я ни разу не пожалел о затраченных усилиях. После того, как у женщины появляется уверенность в своей привлекательности, ее красота действительно расцветает. К тому же, в благодарность за это ярче разгорается огонь любви. Поэтому мои жены с годами становятся и красивее, и преданнее. Я не хочу быть окруженным рабынями, иначе кем же они воспитают моих детей?
Ты прав, — ответил Арджуна. — Но я уже разучился водить хороводы с девушками. Последние годы мало располагали к танцам.
Слуги поднесли им кубки с вином. Глаза Ард-жуны вдруг засветились смехом, и он хлопнул Кришну по могучему плечу:
А ты помнишь, как закончилось наше веселье тринадцать лет назад?
Конечно! Великим оскорблением, которое ты нанес нашему роду, похитив мою родную сестру, — в тон ему ответил темнолицый повелитель ядавов.
Арджуна с Кришной громко расхохотались и продолжали наслаждаться вином и беседой, а я попросил одного из вришнийцев — не пьяного и благообразного видом — рассказать подробнее о похищении прекрасной царевны. В те дни любовные истории особенно волновали мое сердце.
— О, конечно я расскажу, — сказал придвор ный, возжигая в глазах свет лукавого оживления. — Тогда Арджуна был еще моложе, но полон бла городства и пыла, а наша царевна Субхадра, ода ренная всеми счастливыми приметами, походила на драгоценный камень вайдурья. Бог любви Кама даже не очень прицеливался, когда посылал цве точную стрелу в их сердца. Они самой кармой были обречены на высокую и яркую страсть. Наш повелитель Кришна всегда был большой охотник до шуток и веселья. Поэтому он сделал все, что бы соединить друга со своей сестрой наиболее неожиданным и потому запоминающимся спосо бом. К ужасу родных и близких он убедил Ард– жуну похитить Субхадру прямо во время пира. Я был свидетелем всего, что произошло. Посмотри на Субхадру, — придворный мечтательно закрыл глаза и, тяжело вздохнув, продолжал, незаметно для себя перейдя на высокий язык чаранов: — Бла гоуханная, как синий лотос, с глазами продолго ватыми, как его лепестки, с темными длинными волосами, овевающими высокую шею, царевна ка жется воплощением Сарасвати — богини мудрос ти и красоты. Мы все были влюблены в нее тогда. И вдруг нам говорят, что благородный Арджуна, презрев законы гостеприимства, лишил ядавов их сокровища. В нас вселились ракшасы. Я помню это безумие: — столы перевернуты, вино разли то, под ногами хрустят черепки. Кто-то кричит, что приближаются враги, кто-то проклинает Пандавов, кто-то требует доспехи…
Тогда Баладева в венке из лесных цветов, с глазами, красными от опьянения сурой, воскликнул: «Что вы делаете, неразумные? Почему вы зря орете в гневе, когда молчит Кришна?»
Эти слова несколько остудили праведный гнев. Мы бросились к Кришне со словами: «Арджуна пренебрег законом! Он опозорил свой род. Разве гость разбивает миску после того, как из нее же ел пищу?»
Но наш царь, следуя закону и выгоде, ответил: «Сын Панду не нанес нам оскорбление, а оказал уважение. На сваямваре Субхадра могла отвергнуть его даже в случае победы над всеми соперниками. Предложить нам отдать царевну за выкуп Арджу-на не решился. Ведь мы могли бы подумать, что он подозревает нас в корысти. И не мог он допустить, чтобы я просто подарил ему сестру, как животное. Вот и получилось, что не было у Арджуны иного способа обрести жену и сохранить достоинство, кроме похищения. Если вы намерены упорствовать, считая, что знаете закон лучше меня, то поезжайте вослед на быстрых колесницах, но помните, что у Арджуны с собой Гандива. Вы лишитесь и жизней и славы. Давайте лучше говорить о мире, тем более, что союз с Арджуной для нас самый подходящий. Отправляйтесь за Пандавой и мягкими, примирительными речами верните его.»
Так говорил Кришна и ему подчинились. Ар-джуна сочетался браком с Субхадрой и прожил в Двараке дивные ночи, исчисляемые годом. У них родился сын Абхиманью (что значит «высокомерный»). Он унаследовал все достоинства отца. Если патриархи древности проживали в одном воплощении срок нескольких человеческих жизней, то Абхиманью взрослел и набирался сил подобно месяцу в светлой половине. Казалось, он торопится к неведомой цели, даже не осознавая своего отличия от остальных людей. Он был любимцем царя ядавов, от которого усвоил военную науку. Ард-жуна «обучил его тонкости во всех действиях и искусству совершения обрядов». Жаль, что его здесь нет, — заметил придворный ядава, — ты бы сам изумился: — плечи быка, гордость льва и безрассудная отвага возбужденного слона. Абхиманью воспитывался в Двараке, а его отец вернулся к братьям и Кришне Драупади, везя в колеснице прекрасную Субхадру.
— Ну и как это понравилось Драупади? — спросил я.
Придворный выразительно пожал плечами:
— Я был лишен удовольствия лицезреть их встречу. Чараны уверяют, что жена пятерых братьев сказала Арджуне с любовью(!): «Ступай к дочери рода ядавов. Первый узел, стягивающий ношу (это она о себе), ослабляется.» Тогда раздосадованный Арджуна вернулся к молодой жене и велел ей облачиться в одежду пастушки. Сделав так, Субхадра с лицом подобным полной луне, пришла к Драупади и почтила ее, сказав: «Я твоя служанка». А Кришна обняла ее и радостно ответила: «Да будет супруг твой (!) свободен от врагов». Что, конечно, можно было понимать и так и эдак, но, в общем, отношения наладились, — за кончил придворный.
Я поблагодарил словоохотливого придворного и вернулся поближе к обоим государям. От них исходил такой искрящийся, животворный поток радости, что всех дваждырожденных невольно влекло к ним.
— ...Абхиманью уже сейчас поражает всех си лой и мужеством, — меж тем с гордостью говорил Арджуна, принявший облик заботливого отца семейства и покровительственно обнимая жену, — Субхадра в нем души не чает. Ну, а Драупади всегда была ближе к Юдхиштхире и Бхимасене, так что ни до меня, ни до моей новой жены и Абхиманью ей дела нет. Я тогда и отправился-то странствовать, чтобы избежать ненужного соперничества между братьями. Как давно все это было! — Он вдруг помрачнел, мягкий свет пропал из глаз, черты лица окаменели, — Нет предела нашим несчастьям, и непонятна их причина. Наверное, не стоило нам уходить в изгнание и сдавать Индрапраст-ху без боя.
Но вы не могли не подчиниться решению Высокой сабхи! — спокойно заметил Кришна, — Индрапрастху и Хастинапур населяют ветви рода Шантану. Вы равны в доблести и силе, значит, при столкновении просто истребили бы друг друга! Не хмурься… Я верю, что вы этого не хотели. Но вы не смогли бы противиться неизбежному ходу событий. Да и ваши двенадцать лет изгнания не пропали даром: ведь уже сейчас к вашим походным кострам в дебрях леса собираются дваждырожденные, чтобы высказать свою поддержку, осудить Дурьод-хану и Дхритараштру. Надо терпеливо ждать.
Терпеливо ждать! — воскликнул Арджуна. — Ты что, не знаешь нрав Бхимасены? Гнев сжигает его изнутри и не утихнет, пока он не отберет трон Хастинапура у Кауравов. К тому же, он не может себе простить, что Драупади лишилась царских покоев и вынуждена делить с нами тяготы походной жизни. Наш немногословный неистовый Бхимасена оказался самым любящим и преданным супругом, — лукаво улыбнулся Арджуна. — Кстати, Бхимасена недавно снова спас жизнь Юдхиштхире и нашей милой Драупади.
Кришна и все сидящие вокруг показали своим видом, что готовы слушать подробности. Арджуна кивнул и продолжал рассказ:
— В лесной лагерь стекается много всякого на рода. Поэтому нам приходится много времени уде лять охоте. Непросто прокормить сотню гостей. Как мы не смогли обнаружить среди них врага, до сих пор не понимаю! Им оказался некий Джа– тасура, выдававший себя за брахмана и оказав шийся соглядатаем Дурьодханы. Бхимасена един ственный из всех почувствовал опасность. Но Юд– хиштхира не внял его предупреждению скорее все го потому, что Бхимасена никогда раньше не был чтецом чужих мыслей. Нашему среднему брату удавалось использовать брахму только при стрель бе из лука. Однако тут он оказался прав. Джатасу– ра выждал время, когда Бхимасена вместе со мной ушел на охоту в лесные дебри, оглушил сзади На– кулу, связал Юдхиштхиру и Драупади и попытал ся утащить двух последних в лес. Наверное, Кауравам понадобились заложники. Ведь срок наше го изгнания истекает. Ну так вот, подлый шакал обманул наше доверие, пленив моих родных….и попался.
Юдхиштхира, всегда предпочитавший избегать сражения, не стал отбиваться от Джатасуры, а повис у него на плечах, сделав вид, что потерял силы от страха. Тем временем на крик Драупади прибежал Сахадева. Обнажив меч, он преградил дорогу Джатасуре. Хоть и молодой, а с характером, — усмехнулся Арджуна. — Джатасура был на полголовы выше его ростом и лет на двадцать старше. Но тут из чащи вышел Бхимасена и спросил: «Куда это направил свои стопы брахман, пользовавшийся нашим гостеприимством»? Вот уж никогда не ожидал такой иронии от Бхимы! Впрочем, дальше беседовать они не стали, а сошлись в поединке. Джатасура поднял было меч, но не ему было тягаться с могучеруким Бхимасе-ной. Мой брат увернулся от клинка и ударил негодяя кулаком в живот, а потом, подскочив вплотную, так рубанул ладонью по шее, что голова отскочила, как спелый плод от черенка. Так она и осталась в пыли с закушенными от боли губами и удивленно вытаращенными глазами. Бхимасена развязал сначала Драупади, потерявшую сознание от вида крови, а затем и Юдхиштхиру.
Арджуна поморщился, потом вновь улыбнулся и продолжал:
— Но вместо слов благодарности от старшего брата Бхима услышал лишь упреки за скорую рас праву над предателем. Может, и правда, следова ло бы его допросить. Юдхиштхира настаивает на том, чтобы мы покинули наш лагерь и жили скрыт но от всевидящего ока Хастинапура.
Арджуна закончил говорить, встал с мягких подушек и пошел искупаться. На берегу продолжалось веселье. Мы с Митрой смешались с толпой танцующих. На полголовы над остальными возвышался могучий Баладева. Он был весь измазан сандаловой пастой, и от избытка выпитого его глаза покраснели, как у разгневанного боевого слона. Он нестойко держался на ногах, но продолжал обнимать за талию свою супругу Ревати.
— Он опять влюблен в свою жену, — сказал кто-то в веселящейся толпе.
Митра поймал за руку какую-то танцовщицу и скрылся с моих глаз. А я отошел к тихой заводи, чтобы окунуться в прохладу озера. Но оказалось, что побыть в уединении мне не удастся: перед самой кромкой воды очень прямо стояла невысокая стройная девушка в серебристой одежде. Но не одежда, а невидимая аура светлой силы, окружавшая ее, заставила меня приблизиться. Словно почувствовав мое присутствие, она медленно обернулась и посмотрела на меня. Спокойно, даже безмятежно остановился на мне взгляд ее удлиненных, как лепестки лотоса, глаз. Серебряная диадема вспыхнула на высоком белом лбу.
У меня захватило дыхание, когда я понял, что стою перед прекрасной северянкой, посетившей полгода назад наш ашрам. Тогда она показалась мне намного старше. Теперь, глядя на ее чистую кожу и свежие губы, я понял, что весьма близок ей годами. Вот только в глубине глаз теплилось что-то, не позволявшее мне признать ее равной себе и просто заговорить… Пожалуй, можно сказать, что она смотрела на меня из безмерной дали Высоких полей, и я был совсем не уверен, что мои слова, обращенные к ней, будут услышаны.
В немом вопросе она склонила голову набок и улыбнулась одними губами. А потом к нам прихлынула толпа веселящихся молодых придворных и увлекла северянку с собой.
Я придержал одного из них за край одежды и, боюсь, не очень вежливо спросил его, кто эта женщина.
— Ее зовут Лата. Она — апсара, дваждырож– денная.
Возвращаться к пирующим не хотелось. Я боялся расплескать радостное предчувствие, наполнившее мое сердце золотистым дрожащим сиянием.
И вдруг на зеркальную поверхность воды сели розовые фламинго. Из толпы пирующих раздались крики восторга и торжества. Ко мне подбежал Митра, тоже захваченный порывом радостного возбуждения.
— Жрецы у священных огней сказали, что их молитвы услышаны. Фламинго — знамение побе ды и счастья! — выпалил он, — Кришна, Баладе ва и Арджуна получили знак, что их путь угоден богам! Слышишь, как радуются их приближенные. Пришло время действий…
Я молча кивнул головой, не желая рвать оцепенение сердечной молитвы и объяснять другу, что грациозные, сияющие, как заря, птицы не имели никакого отношения к делам царей. В моей душе ровно и ясно горел огонь веры, что эти фламинго сегодня указывали путь к счастью лишь одному человеку — мне.
Надо сказать, что первое знакомство с Арджу-ной несколько разочаровало меня и Митру.
Он мало похож на дваждырожденного, — сказал Митра Крипе. — Воин, уставший в боях, царь без царства, но не повелитель брахмы, не мудрый риши.
Подождите судить, — ответил Крипа. — Наши братья по-разному используют брахму: — кто-то для возжигания огня в чакрах, кто-то для сжигания врагов. И Кришна, и Арджуна такие же дваждырожденные, как и ваш учитель. Но на них уже пал отблеск богатства и власти, придав золотые и кроваво-красные тона их огню.
— А мне показалось, что жрецы, сопровож давшие Кришну и Арджуну, больше похожи на дваждырожденных, — сказал я.
Крипа пожал могучими плечами:
— Все, что они умеют, это читать мантры да лить в огонь жертвенное масло. Они искусны в принесении жертв и пении гимнов, но разве может дым сгоревшего на алтаре масла изменить законы Вселенной? Мудрые властелины знают, что карма неодолима, а река времени уносит на своих волнах даже великих мудрецов и богов. Здесь, в Двараке, нас хранит могучий зонт брахмы, поднятый Кришной и Баладевой. Простые люди не знают этого, но почитают обоих царей как посланцев неба. Поистине, это они смогли вселить надежду в сердца рода ядавов и вернуть им былую доблесть. Поверьте, что и Арджуна обладает настоящим могуществом. Оно не так заметно в мирное время. Но я бы не хотел быть в числе его врагов.
— Говорят, Арджуна — воплощение самого небесного воителя Индры, сказал Митра с улыб кой. — Я, конечно, понимаю, что это легенда, но чараны в один голос твердят, что в сражениях он неодолим.
Крипа ответил:
— Просто у Арджуны были хорошие настав ники. Что же касается неуязвимости в бою, то будь вы царскими сыновьями, и на вас могли бы ока заться доспехи стоимостью в тысячу коров. Но главное — постоянные упражнения, они творят чудеса, а потому начнем тренировки. Дух бойца должен найти надежную опору в собственном теле, — так сказал нам Крипа. — Ищите не фор му, а состояние.
И действительно, я почти не помню упражнений, которые он заставлял нас делать изо дня в день, но никогда не забуду удивительного ощущения потери собственного тела. Я был не сгусток костей и мышц, а текучая вода, прозрачный невесомый туман, гибкий болотный тростник. Мое тело где-то отдельно от сознания бежало трусцой под палящим солнцем круг за кругом. И не моя воля, а сильный спокойный голос Крипы управлял движениями, как свежий ветер парусом корабля:
— Ты расслаблен, ты прозрачен, ты легче пуха… Ты опираешься о воздух, ты ощущаешь его упругость. Ты, как флаг, колышешься в восходя щих воздушных потоках. Каждого человека нео боримый поток кармы погрузил в сосуд тела. Но ты можешь выйти из сосуда, растечься по всей земле, не зная границ и препятствий. Расширяя сознание, мы начинаем воспринимать и меч вра га, и мысли, и весь мир… Выходя из тела, ваш дух должен наступать неотвратимо, как прибыва ет вода во время прилива. Проникая в замыслы врага, заблаговременно подави их. Но сохраняй доспехи духа. Никогда не выходи из гармонии. Воспарив духом, ты потеряешь тело. Заразившись настроением врага, станешь подвластным его рит му. Осознав свое единство со всем миром, при мешь в себя его силы. Мощь облаков и гор станет твоей мощью…
А потом мое тело застывало, повинуясь команде Крипы, на широко расставленных ногах, и в вытянутой руке длинный бамбуковый стержень лукаказался тяжелее древесного ствола. Голос Крипы твердел, наливался силой:
— Ваши тела сами по себе насыщаются огнем. Клубы пламени рвутся от горла в живот и дальше в кисти рук и ступни ног. Это не воздух, это огонь вокруг вас. Дышите пламенем, наливайтесь огнен ной силой. Теперь вы и сами — языки пламени, раскаленные клинки, не знающие преград. Ваши стрелы полетят огненными мыслями, ваши руки прожгут деревянную доску. Вы разнесете любую преграду. ( И вдруг почти шепотом) Но вы може те принять огонь в сердце и вновь стать нежными и прозрачными, как речная волна. Отбросьте все мысли, откройте все двери. Пусть сила свободно течет по вашим телам. Нет сомнений, нет мыслей, нет вообще ничего, кроме свободно льющейся сквозь вас брахмы.
Наши ноги увязали в земле. Тела с трудом продирались сквозь воздух, соленый пот жег глаза. Но напротив стоял Крипа, окутавший нас невидимым плащом своей воли и говорил:
— Боец всегда помнит о ничтожности своих усилий и все ниспосланное кармой принимает с благодарностью, как новое испытание стойкости и мастерства. В мгновение ока земля может сте реть нас в порошок, утопить нас в океане, обру шить на нас горы. Мы можем погибнуть хоть зав тра, оступившись на краю крепостного рва, по пав под стрелы врагов, но пока мы живы, мы — бойцы, и наша дхарма — долг и сражение… Вы ходя на поле для состязаний, вы должны занимать ся так, как будто это последняя в вашей жизни воз можность подготовиться к бою. То, что вы успее те познать в искусстве владения оружием, долж но будет спасти вам жизнь и помочь выполнить свой долг. Нам не дано предвидеть будущее. Се годня ночью может внезапно подойти армия не ведомых врагов. В рощах на склоне горы, где вы гуляете со своими подругами, на вас могут напасть разбойники. Раз вы назвали себя бойцами, то жизнь неизбежно обрушит на вас испытания: вра гов с поднятыми мечами или болезни, или преда тельства… Не важно, какое щупальце изначаль ного мрака протянется к вам. Чтобы не сбросить раньше времени обузу плоти, вы должны быть го товыми к бою всегда!
Я невольно покосился на стены, окружающие дворец. Но враги пока через них не лезли.
Митра передернул плечами и со свистом рассек воздух ребром ладони:
— Карма! Кшатрий рожден сражаться, значит, будем сражаться, как сумеем…
Черные брови Крипы сошлись на переносице, как крылья коршуна, падающего на добычу.
— В Сокровенных сказаниях говорится: «По сылать необученных на войну, все равно, что за ранее прощаться с ними». Если вы не постигнете науки боя, то неумолимо попадете под тяжесть кармы — в бою причина и следствие следуют, как конные телохранители за колесницей царя. Просто не может быть, что вас не убьют.
Но когда же мы будем готовы? — воскликнул Митра.
Когда будете видеть в своих руках не меч, а полосу света.
Крипа поколебался мгновение и добавил:
— Похоже, ты, Муни, не будешь готов никог да. В твоем сознании не укладывается мысль об убийстве.
Я был ошеломлен, разбит, унижен. Стало неимоверно трудно заставить себя встретиться взглядом с наставником и Митрой. Они как-то сразу отодвинулись от меня, закрытые горячим маревом стыда. Горло пересохло, щеки горели.
— Но почему, Учитель? — услышал я голос Митры, — Муни управляется с мечом не хуже, чем я…
Я кивнул головой. Крипа видел мою сущность. Разве не предупреждал меня риши, что мысли от дваждырожденных не скроешь. Мне нравились уп-ражения с мечом, но до тошноты явно представлялось, как отточенный кусок бронзы втыкается в чей-то мягкий живот и пузырится в ране горячая кровь. Даже в своем воображении я ни разу не смог преодолеть ужаса и отвращения убийства. Медитации не помогали. Способность отождествлять себя с другими существами наложила запрет на пролитие крови.
— Меч не делает человека воином, — ответил Крипа. — Наш друг не может и не хочет убивать. Молодец!
Я поднял глаза. В глазах наставника светилось искреннее уважение.
Муни, это совсем не унизительно … так чувствовать. Те, кто способны воплощаться во все живое, теряют способность наносить вред. Это не страх убийства, это осознание своей высшей связи со всем живым… Дваждырожденные прошлого были такими. Многие поэтому и погибли…
Но я смогу заставить себя убивать кшатриев врага… — не очень уверенно пообещал я.
Крипа невесело улыбнулся:
— Тогда это не будет убийство, если — кшат риев, а не женщин? Не обманывай себя. Убийство — всегда убийство, хоть для кшатрия, хоть для ре бенка. И за любую отнятую жизнь придет карми ческое воздаяние. Здесь ты еще можешь взвеши вать, решать, сомневаться, определяя свой путь. Но в бою воин уже не должен допускать колебаний, споров с самим собой. Пока подчинись потоку. Кар ма сама скоро поможет тебе сделать выбор. И он будет либо правильным, либо НЕИЗБЕЖНЫМ.
Я смирился. Наши занятия продолжались. Иногда прямо на тренировочном поле Крипа принимался рассказывать нам истории о великих сражениях и подвигах героев. Однажды Митра попросил его вспомнить о том, как осваивали военную науку братья Пандавы. Думаю, что Митрой в ту минуту руководило желание увлечь наставника разговором и передохнуть в теньке. Но Крипа расслабиться нам не разрешил, а предался воспоминаниям, стоя на солнцепеке перед нашими окаменевшими в неподвижности измученными телами.
Первым наставником царевичей стал патриарх Дрона, не имевший равных среди дваждырожденных в стрельбе из лука.
Но ведь сейчас Дрона живет при дворе Ка-уравов, — удивился Митра.
Карма иногда ведет жизнь человека извилистыми тропами, — сказал Крипа. — Но я уверен, что Пандавы и сейчас чтят его как Учителя. Его отцом был великий отшельник, подвергавший себя суровой аскезе у истоков священной реки Ганги. Однажды этот отшельник увидел на берегу прекрасную апсару, которая после омовения выходила из воды совершенно нагая. Риши, с детства соблюдавший обет целомудрия, на этот раз не выдержал. Говорят, он излил семя в глиняный сосуд, из которого в надлежащее время появился на свет Дрона.
Чего только не выдумают чараны! А сколько песен будет создано еще — ведь Дрона по-прежнему полон сил и доблести. Его брахма не знает границ. Подобно огню, пожирающему жертвенную пищу, Дрона сжигает кшатриев, встречаясь с ними в битве. Ливни его стрел способны сметать воинов несмотря на крепость их доспехов. Разумеется, лучшего учителя для Пандавов и Каура-вов Высокая сабха не могла и пожелать.
Когда царевичи вступили в пору своей юности, Дрона обернул вокруг бедер шкуру черной антилопы и отправился в Хастинапур. Пандавы играли в деревянный мяч на одной из пустошей близ города.
Бхима — самый сильный из Пандавов, но далеко не самый предусмотрительный, забросил мяч прямо в колодец, что был вырыт неподалеку. Начальник стражи, привлеченный разгневанными криками молодых царевичей, побежал к колодцу, вокруг которого столпились все пятеро наследников престола. Колодец был глубокий, и никто не мог придумать, как достать плавающий на поверхности воды деревянный скользкий мяч.
Вдруг к колодцу приблизился человек, одетый по обычаю брахманов, но в руках вместо посоха он нес связку дротиков, а на боку его в деревянных ножнах, украшенных красной тканью, качался меч. Неизвестный в шкуре антилопы крикнул через головы стражи, обращаясь к царевичам: «Если вы позволите показать вам мое искусство, я охотно достану мяч для вас». Царевичи с удивлением оторвались от края колодца, посмотрели на кричавшего, потом заговорили между собой.
Начальник стражи возражал, но царевичам очень был нужен мяч, поскольку терять время на посылку гонца за новым, по детскому их нетерпению, ужасно не хотелось. Неохотно повинуясь, начальник стражи приказал подвести странника. А тот, подойдя к краю колодца и глядя на мяч, вдруг язвительно улыбнулся и сказал: «Тьфу — на силу кшатриев, тьфу — на такое ваше искусство в оружии! Вы, родившиеся в роду Бхараты, не можете достать мяча»…
То, что после этих слов голова незнакомца еще оставалась на плечах, можно объяснить только тем, что у начальника стражи от такой наглости просто отнялись руки, а до царевичей оскорбительный смысл сказанных слов еще не успел дойти. Незнакомец же в следующую секунду схватил свои дротики и метнул их один за другим, да так точно, что первый воткнулся в мяч, второй — в тупой конец первого, третий — в тупой конец второго, — и мяч оказался насаженным на крепкую деревянную рукоятку, за которую его и извлек в ошеломленной тишине незнакомый мастер оружия.
Первым пришел в себя Юдхиштхира: «Мы преклоняемся перед тобой, о брахман. У других такого не увидишь. Кто же ты, что мы можем для тебя сделать?» Незнакомец улыбнулся и сказал: «Опишите Бхишме мою внешность и мои способности. Он сам непременно узнает меня».
Это был Дрона! С того дня он стал наставником юных царевичей, обучая и сыновей Панду и сыновей Дхритараштры с такой тщательностью и самоотдачей, как будто это были его собственные дети. Но, как уверяют чараны, самым любимым его учеником был всегда Арджуна. Именно для младшего сына Кунти военная наука стала способом познания себя, открытой дорогой к высотам мира Брахмы.
Редкий брахман с таким упорством и отрешением читает молитвы, с каким Арджуна постигал тонкости искусства кшатриев. Однажды Дрона велел ученикам стрелять в чучело ястреба, привязанного на вершине дерева. Когда Юдхиштхира прицелился, Дрона спросил, видит ли он ястреба? «Да, — ответил старший Пандава, — и ястреба, и дерево, и всех вас!»
Тогда Дрона сказал: «Отойди, тебе не поразить цель». И другие его ученики, взявшись за лук, говорили, что видят мишень и все вокруг, и никто из них не попал в чучело ястреба. Один Арджуна, натянув тетиву, сказал, что не видит ничего, кроме ястребиной головы. И когда Дрона, удовлетворенный, разрешил ему пустить стрелу, то все увидели, как на землю упала отсеченная голова птицы.
Однажды Арджуна спросил Дрону, нельзя ли научиться стрелять в темноте. Дрона уклонился от ответа, так как считал, что ученики должны сами постигать важнейшие тайны искусства. Но в тот же вечер, когда сгустились сумерки, и Пан-давы вместе с наставником сидели за вечерней трапезой, Дрона вдруг нагнулся и дунул на единственный светильник в комнате. Стало темно, но, разумеется, никто не пронес пищу мимо рта. Все продолжали спокойно есть, и вдруг в темноте раздался взволнованный голос Арджуны: «Я понял! Простая привычка творит чудеса!»
Найдя правильный ответ, Арджуна начал тренироваться в стрельбе с удвоенной силой. Со временем он достиг такого совершенства, что однажды смог поразить стрелой крокодила, плывущего под водой, и спасти тем самым жизнь беспечно купающимся друзьям. Его часто называют Савьясачин, что значит «стреляющий из лука с обеих рук». И все это достигнуто только благодаря упражнениям в стрельбе и сосредоточении!
— Но я слышал, что Арджуна смог овладеть искусством видеть в трех мирах, — подал голос Митра. — Хоть я и не знаю, что это такое, но ча раны поют, что постичь его можно только просто яв шесть месяцев в неподвижности.
Я не рассмеялся только потому, что у меня на это уже не было никаких сил. Мы с Митрой не могли простоять неподвижно и двух часов. Что бы ни говорили легенды про Арджуну или других подвижников, я понимал, что подобный подвиг человеку вообще не под силу.
—– Арджуна получил это знание в дар. Ему не понадобились аскетические подвиги. Чараны утверждают, что это было так: Арджуна, странствуя со своими братьями, столкнулся на берегу реки с якши. Между ними произошла ссора, закончившаяся поединком. Арджуна, прекрасно стрелявший в темноте, сжег огненными стрелами колесницу своего противника. Только вмешательство благоразумного Юдхиштхиры спасло жизнь полубогу. Чтобы выкупить свою жизнь, якши отдал Арджуне своих белых коней и посвятил в тайное искусство видеть невидимое.
А почему Арджуна не научил других? — спросил Митра.
Потому что так устроен мир. Можно подарить сокровища, трон, оружие, но духовный опыт обретается каждой отдельной сущностью в собственных сомнениях, трудах и страданиях. Тогда он имеет значение для зерна твоего духа. Впрочем, у вас не будет шести свободных месяцев для аскетических подвигов, даже если бы вы и захотели. Очень скоро, я чувствую, нашему братству понадобится не ваша неподвижность, а действия.
Дослушать рассуждения Крипы мне тогда не удалось, так как, не выдержав напряжения и солнечного жара, я рухнул без сил на жесткую землю. Несколькими мгновениями позже упал и Митра, сохраняя на своем лице улыбку превосходства. Он все-таки доказал, что выносливее меня.
Потом пришло время и нам с Митрой учиться стрелять из лука. Снова часами простаивали мы в неподвижности, держа на вытянутой руке тяжелые боевые луки. Конечно, это оружие было знакомо мне и прежде. Но луки, которыми пользовались охотники в моей деревне, были сделаны куда проще, к тому же, стрелы были редкостью, и охотники прилаживали к лукам широкие тетивы для стрельбы камнями.
Теперь же в наших руках было боевое оружие, и для меня трудности начались уже с попытки просто натянуть тетиву из скрученных оленьих жил. Приходилось упирать один конец лука в землю, левой рукой и коленом сгибать его, а правой рукой нацеплять петлю тетивы. Перед стрельбой мы обматывали кисть левой руки защитным ремнем, а на пальцы правой одевали кожанные наперстки, предохраняющие кожу от порезов. В общем, мне многому пришлось учиться заново.
Митра с луком обращался вполне уверенно, но управлять стрелами при помощи брахмы он умел не лучше меня, то есть вообще не умел. К тому же, он опрометчиво полагал, что во время своей службы при дворе раджи уже постиг все тонкости владения оружием. Начинать все заново вместе со мной ему не хотелось.
Тогда Крипа повесил на веревке полый коровий рог и предложил устроить состязание. С десяти шагов рог, чуть раскачиваемый ветром, показался для меня неуязвимой целью. Я попробовал пустить стрелу без особой надежды на успех и, конечно, промазал. Митра целился и приноравливался так долго, что его левая рука, державшая лук, стала дрожать от напряжения. По-моему, он промахнулся еще больше, чем я.
Потом перед мишенью на расстоянии двадцати шагов встал Крипа. Он широко расставил ноги в канонической стойке «треугольника», медленно поднял лук, мягко, почти нежно, оттянул тетиву сгибом большого пальца к самому уху и секунду помедлил, словно прислушиваясь, что шепчет ему на ухо соколиное оперение стрелы. Через мгновение тетива уже билась в широкий кожанный браслет, защищающий кисть левой руки. Стрела пронзила рог так же точно, как нить входит в игольное ушко в руках умелой мастерицы.
— Как поет тетива! Как удобно ложится стер жень в руку, отзываясь на каждое прикосновение хозяина. Услышьте мелодию грозного оружия. Найдите свой мотив, и ваши стрелы полетят не прерывным лучом света. — сказал Крипа.
Увиденное заставило задрожать от восхищения мое сердце. Было в искусстве Крипы что-то от дрожания золотой струны вины, медитации, сложного храмового ритуала. Я обернулся к Митре. Он тоже не остался равнодушным:
— Представляешь, так можно и с колесничи ми драться! Раз… И стрелу по оперенье прямо в глаз … и плевать на любые доспехи! — восклик нул мой друг.
Крипа отложил лук.
— Прежде чем побеждать врага, надо одержать победу над шестью своими главными противника ми: страстью, гневом, жадностью, гордостью, недо мыслием и высокомерием. Полное сосредоточение на главной цели даст возможность вашим стрелам
лететь вслед мысли. Когда стреляет Дрона, кажется, что стрелы в полете догоняют одна другую. Савья-сачин может метать стрелы с обеих рук с такой частотой, что они кажутся тучей саранчи. Стрела, летящая в цель, убивает чисто. Если по отношению к войне можно говорить о милосердии, то именно лук до наших дней считается самым милосердным оружием. Что может быть омерзительнее рубки на мечах или боя на палицах! Многие из наших братьев просто не могли заставить себя взять в руки оружие, которое предназначено для отрубания кусков плоти живого человека. А что испытывает человек, обладающий брахмой, раскраивая череп врага… — Крипа даже содрогнулся от отвращения.
Однако Бхимасена и Дурьодхана именно в бою на палицах достигли наибольшего совершенства, — заметил Митра. — Я слышал рассказы, что даже тренируясь, они были сосредоточены только на одном желании: проломить голову друг другу.
Да, ты, к сожалению, прав, — вздохнул Крипа. — Многие наши братья потеряли остроту сопереживания. Бхимасена обучен и рукопашному бою, то есть он способен убить человека голыми руками. Для этого надо забыть о том, что твой противник — живое существо, то есть ненавидеть его до помешательства. Всеми видами оружия владеет Арджуна, но, думаю, даже у него не хватило бы духу убить человека голыми руками. — Словно что-то вспомнив, Крипа как бы про себя добавил — Но ведь Бхимасена — не единственный из дваждырожденных, потерявший дар сострадания. Кровь, однажды пролитая, тянется за человеком всю жизнь, искажает его чувства, туманит разум. Тяжелая карма у Бхимы. Вся мощь его брахмы теперь направлена только на убийство. Мне страшно подумать о том, что ждет его впереди. Если бы рядом с Бхимасеной не было бы благого влияния его братьев, он мог бы превратиться в ракшаса. Несколько поколений назад Высокая сабха исключала таких людей из узора. Но сейчас жестокое время, и многие наши заповеди нарушены.
Но ведь вы сами говорили, что долг кшатрия — убивать, — сказал я.
— Убивать, когда это необходимо, но не на слаждаться убийством. Однажды, когда я еще был молод и обучался стрельбе из лука у Дроны, к нам в ашрам пришел сын царя нишадов Экалавья. В нем неожиданно пробудилась брахма, как и в тебе, Митра. Но он не попал вовремя в поле зрения на ших учителей. Тренируясь самостоятельно, он на учился метко стрелять. Но он не постиг законов благого поведения и пришел к Дроне с единствен ной целью — стать лучшим стрелком из лука. Бла городства и сострадания в нем было не больше, чем в людоеде из дикого леса. И когда Дрона от казался обучать его своему искусству, он ушел в леса и стал жить как аскет. Экалавья сделал из гли ны идола, похожего на Дрону, назвал его своим учителем и начал упорно тренироваться. Его не интересовало ничего больше в этом мире. Поистине, им овладел ракшас. Однажды мы с Дроной встретили его в лесу — заросшего волосами, с коростой из грязи, одетого лишь в шкуру черной антилопы. С нами была собака, почуявшая его издалека. Как видно, она приняла его за зверя и громко залаяла. Экалавья пустил стрелы по звуку сквозь сплошную листву и попал собаке прямо в открытую пасть. Несчастное животное издохло у нас на глазах. Дрона потемнел лицом и сказал Эка-лавье, что он не достоин ниспосланной ему силы. Не знаю, каким волевым усилием Дроне удалось склонить его к подчинению, но после короткого разговора Экалавья схватил тесак и сам отсек себе большой палец правой руки. После этого он уже не мог владеть луком. Жестоко, конечно; но что было делать? Не брать же слово с человека, которым овладел ракшас кровожадности.
— Значит Арджуна сейчас самый искусный стрелок ? — спросил Митра.
Крипа с сомнением потеребил бороду:
— У Арджуны есть соперник — это Карна, сын колесничего. Правда, в народе говорят, что настоя щим его отцом был сам бог солнца Савитар. Он дваждырожденный, и в минуту душевного напря жения его окутывает брахма такой силы, что окру жающим заметно сияние и кажется, что он одет в естественный панцирь. Впрочем, Арджуна, воспи тывавшийся при дворе, понятия не имел о Карне и встретился с ним лишь в день, когда Дрона счел, что пришло время царевичам показать свое искус ство. Неподалеку от Хастинапура была возведена арена и беседки для знати, чуть подальше плотни ки соорудили скамьи для простого народа. В день, когда созвездия благоприятствовали, Дрона призвал царевичей принять участие в состязаниях.
Повелитель Хастинапура Дхритараштра вышел в сопровождении своей супруги Гандхари и матери Пандавов Кунти. Он очень сожалел, что из-за своей слепоты не может наблюдать состязание. И сказал Дроне: «Сегодня я завидую людям, имеющим зрение, людям, которые увидят моих сыновей, исполненных доблести и преуспевших в искусстве владеть оружием. Ты совершил великое дело, о лучший из дваждырожденных»!
И сказав так, царь в сопровождении женщин вошел в беседку, украшенную жемчужными сетками. И вся его свита, и жены сановников разместились на разукрашенных террасах в ожидании зрелищ. Чараны поют, что посмотреть на состязание сошлось так много простого люда, что все пространство вокруг арены волновалось подобно морю. Солнце близилось к закату, и слуги зажгли огонь в тысячах бронзовых светильников.
В круг света вступил Дрона, облаченный в белые одежды. Его серебряные волосы и борода были умащены светлой сандаловой мазью и украшены венками из белых цветов. Он вышел в окружении своих учеников Пандавов и Кауравов, подобно тому, как на небе восходит месяц в сопровождении звезд. Громким голосом он провозгласил имена своих учеников. После этого начались состязания. Первым среди стрелков из лука был, бесспорно, Арджуна.
Потом Бхимасена и Дурьодхана показали, насколько искусно они владеют палицами. Их поединок был таким ожесточенным, что народ пришел в неистовство. Повсюду раздавались крики, кое-где началась потасовка. Дхритараштра, ощутивший эти волны ярости, приказал Дроне остановить поединок.
Противники разошлись. С одной стороны арены Бхиму, разгоряченного схваткой, окружали четверо Пандавов, против них стеной стояли многочисленные Кауравы во главе с Дурьодханой. И вдруг на арену вышел Карна в простом панцире. На поясе его был меч, а в руках он держал лук. Единственным его украшением были тяжелые золотые серьги. Они ловили отблески светильников, посылали мягкий лучистый свет на его впалые щеки, и казалось, что его лицо освещено солнцем. Чараны не скупятся на слова восхищения, когда сочиняют песни о Карне. Они сравнивают его с золотистой пальмой, могучим львом, самим богом Солнца. Его появление потрясло не только певцов, даже патриархи Высокой сабхи были удивлены его способностями и больше всего тем, что такой человек оставался вне нашего братства. Потом выяснилось, что он долгое время жил в какой-то глухой деревеньке среди джунглей. Но хоть отец его и служил сутой-колесничим в армии Дхритараш-тры, сам Карна в городе почти не бывал, а жил затворником в доме своей матери. Нрава он был замкнуто-недоверчивого и, рано почувствовав свой дар, никому о нем не рассказывал. Отец научил его обращаться с оружием, а брахма помогла достичь совершенства. И тогда Карна решил, что ему пора отправляться в Хастинапур. Неумолимая карма привела героя на помост в проклятый день противостояния Пандавов и Кауравов.
— Но почему вы говорите «неумолимая кар ма»? На состязание его привел случай, а выбор он сделал сам, — осмелился сказать я.
Учитель вздохнул:
— Как только Карна ощутил в себе мощь брах– мы и кшатрийскую доблесть, он перестал принад лежать самому себе. Все, что он с детства узнал от кшатрия-отца, все, что ощутил в себе ясно, как зов раковины, влекло его в бой. Он был обречен искать достойного противника. Значит, его встре ча с Арджуной была предрешена. Они были рав ны по силе и доблести, как сыновья одной мате ри. Поэтому для человека, познавшего законы кар мы, нет ничего удивительного, что сын суты при народно оспорил титул лучшего стрелка у Ард жуны. Карна послал свои острые, без изъяна, стре лы точно в мишень, наслаждаясь властью над ними. И не понимал он, окутанный майей гордости, что сам уже лишен выбора и выпущен в неведомую цель безжалостной рукой неизвестного бога. Успех Карны необычайно обрадовал Дурь-одхану. «Наконец-то нашелся достойный соперник Арджуне! — воскликнул он. — Благодарение судьбе, что ты явился сюда. Располагай же мною, как желаешь, о могучерукий!» Эти ласковые речи размягчили сердце Карны, не привыкшего к учтивому обращению. И он ответил Дурьодхане: «Я желаю дружбы с тобой». Поддавшись уговорам благодетеля, Карна хотел вызвать Арджуну на единоборство. Но многие советники Дхритараштры воспротивились этому. Поединки велись боевым оружием, и все понимали, что кипение страстей может заставить соперников биться насмерть. Тогда кто-то из придворных, опытных в правилах ведения поединков, сказал, что Арджуна, происходящий из рода царей, не должен сражаться с сыном простого колесничего. Услышав это, Карна склонил голову от унижения. Но Дурьодхана смог воспользоваться и этим. Он провозгласил громовым голосом: «Если Арджуна считает ниже своего достоинства биться с простым кшатрием, то я дарю Карне престол в стране Анга. Пусть жрецы сейчас же совершат обряд помазания на царство».
Остается только удивляться, как много власти успел сосредоточить в своих руках юный Дурьодхана. По собственной прихоти он вознамерился смещать и возводить на трон царей в подчиненных Хастинапуру землях.
Карна гордо расправил плечи: «Что может сравниться с этим даром? Как мне отблагодарить тебя?» «Я желаю только твоей дружбы», — сказал Дурьодхана, и Карна от избытка чувств обнял его. Бхимасена, который наблюдал за всем этим, сказал презрительно: «Помазание на царство еще не делает сына колесничего царем. Ты не достоин того, чтобы мой брат сходился с тобой в поединке». Дурьодхана вступился за Карну: «Законы кшатриев не различают воинов по их происхождению, оно так же трудно постижимо, как и истоки рек. Огнем пронизано все в этом мире. Многие брахманы произошли от кшатриев».
Поединка Высокая сабха все-таки не допустила. Но Карна остался при дворе Дхритараштры. Неисповедимы законы кармы. Из ничего родилась вражда Пандавов и Карны. Она разгорелась с новой силой на сваямваре дочери царя панчалов, — сказал Крипа и встав с циновки, проверил, правильно ли мы держим луки на вытянутых руках, достаточно ли широко расставлены ноги в стойке «треугольника». При этом он не прерывал наставлений:
— Вы должны забыть о себе, слиться с тонким стержнем, соединяющим небо и землю. Сознание прокладывает дорогу стреле. Любое колебание мысли уводит стрелу в сторону, подобно мощному порыву ветра. Пробежало по чистому сознанию облако мысли, — и порвана нить, ведущая стрелу к цели. Лук Арджуны хранил Пандавов все эти годы и, став оружием кармы, наделил их прекрасной супругой.
Мы слышали, что Пандавы сражались за руку царевны по закону кшатриев, но нам все равно мало что понятно в этой истории, — заметил Митра, облитый потом, но не утерявший любопытства.
Это произошло в годы их первых скитаний. Царь панчалов Друпада решил устроить сваямва-ру, чтобы найти наиболее достойного мужа для своей дочери Кришны Драупади. Но, руководствуясь законом и пользой, постановил, что не кровавый поединок на мечах должен решить судьбу царевны, а высокое искусство стрельбы из лука.
Да, Кришна Драупади была во всех отношениях достойной того, чтоб за нее бороться. Существует легенда, что родилась она не от своего отца и матери, а во время жертвоприношения из середины жертвенного алтаря. Многие и сейчас верят, что это правда. Так или иначе — она, как и ее брат Дхриштадьюмна — дваждырожденные, а чьи они дети на самом деле, наверное, мы никогда не узнаем. Царь Друпада любит обоих как родных, поэтому Кунти справедливо рассудила, что породниться с царем панчалов для кого-нибудь из ее сыновей было бы подарком судьбы, особенно в том бедственном положении, в котором они все находились. Сборы были короткими. Одев покровы странствующих риши и заплетя волосы в длинные косы, пятеро братьев отправились в Кампи-лью-столицу Панчалы, где царь Друпада ждал будущих женихов своей дочери. В то время там было тесно от царей, желавших получить в жены дочь Друпады. Среди них был и царь мадров — Ша-лья, родной брат Мадри, дядя Накулы и Сахаде-вы. Был там и хитроумный Шакуни — сын царя Гандхары, дядя Дурьодханы — главного соперника Пандавов. Приехали и цари ядавов , а также могучий кшатрий из их рода по имени Сатьяки. Пятнадцать дней цари вместе со свитой гуляли, пировали, охотились в окрестных лесах. О красоте дочери Друпады ходили самые восторженные рассказы, певцы не скупились на краски, описывая неземные достоинства Кришны Драупади. Наконец настал шестнадцатый день — день сваям-вары. Пандавы едва успели на праздник и не пожалели об этом! Кришна Драупади вышла на превосходно украшенную арену и затмила блеск драгоценных камней и жемчужных сеток на окнах павильонов. Чараны пели, что при одном взгляде на нее все цари были поражены богом любви…
Крипа прикрыл глаза и проговорил распевно: — Безупречно сложена, нежна и разумна, глаза подобны лепесткам лотоса, смуглая кожа, словно излучает теплый свет. От нее исходит благоухание, как от лепестков голубого лотоса.
Да, только апсара в расцвете своей юности и красоты может так насытить окружающее ее пространство благими лучами своей брахмы, что начинает казаться, будто она источает свет и аромат. Высокая сабха справедливо полагала, что от брака дочери царя Панчалы с дваждырожденным должны родиться дети, наделенные удивительными способностями. Но только воину из царского рода мог отдать ее властитель Друпада, только победителю на сваямваре. Таков обычай. Разумеется, у царевны оставалось право отвергнуть даже победителя состязаний, но такое случалось крайне редко, так что претендентов на руку прекрасной Дра-упади отделяло от неземного блаженства совсем немного: лук с пятью стрелами да мишень — полый рог быка, подвешенный на золотой нити на противоположном конце арены.
Перед собравшимися вышел могучий сын царя Друпады Дхриштадьюмна и голосом глубоким, как облако, провозгласил имена, происхождение и заслуги собравшихся на сваямвару царей и кшатриев. Там был Дурьодхана в сопровождении других сынов Дхритараштры, с ними был могучеру-кий Карна, слава о сверхъестественной силе которого давно пересекла границы Хастинапура, был там и царь матсьев Вирата с сыном Уттарой, а также многие другие владыки и войны.
Перечислив их, Дхриштадьюмна провозгласил: «Кто, обладая высоким происхождением, прекрасной внешностью и силой, исполнит трудный подвиг, пронзит стрелами высокую цель, того, о милая, ты должна избрать сегодня в мужья»!
Испытание луком и стрелами вместо поединка на мечах или палицах было назначено царем пан-чалов по совету Высокой сабхи и позволяло дать преимущество дваждырожденным. Только человек, обладающий брахмой, мог попасть в мишень, по размерам не превосходящую наконечник стрелы.
Лук — самое благородное из всех видов оружия. Он требует не только силы, но и духовного напряжения. Он убивает, но не уродует, как булава или меч.
Впрочем, у большинства претендентов на руку Драупади в день сваямвары до стрельбы вообще дело не дошло, они не смогли даже натянуть тугой лук Друпады. Брат Дурьодханы Духшасана, распаленный красотой Кришны Драупади, несколько раз подходил к этому оружию. Он все-таки смог натянуть тетиву, но не совладал с пожиравшим его нетерпением, и пущенная стрела просвистела мимо цели далеко в открытое поле. Другие герои тоже не достигли цели. Даже сила Бхимасе-ны оказалась тщетной, так же , как и его внезапно вспыхнувшая страсть к панчалийке. Только Ард-жуне, любимому ученику Дроны, оказался под силу этот подвиг духа.
И вот перед мишенью остались лишь два воина: Карна, в блистающих доспехах, подаренных Дурьодханой, и никем не замеченный до этого широкоплечий юноша, одетый по обычаю странствующих риши в шкуру черной антилопы. Карна легко натянул тугой лук, но Кришна Драупади крикнула: «Стой!» К безмерному удивлению собравшихся она запретила Карне стрелять, сославшись на его низкое происхождение.
Но ведь для дваждырожденных варна не имеет значения… — заметил я, пытаясь скрыть как много для меня значит ответ на этот вопрос.
Не имеет, — кивнул Крипа, — тем более, что Карна был уже тогда помазан на трон страны Анга. Но ни тогда ни потом Кришна Драупади не открыла нам истинную причину запрета, который она наложила на сына суты. Так или иначе, тогда перед почти невидимой мишенью остался стоять неизвестный никому юноша в одежде брахмана. Многие цари и кшатрии сочли бы именно его неподходящим для участия в сваямваре.
Я представляю, как трудно было Арджуне, — сказал Крипа. — Даже здесь, в тиши царского дворца, отрешенные от тревог, вы не можете сосредоточиться для одного единственного выстрела. А там, в сполохах факелов и мерцании звезд, среди сотен зрителей, криков и свиста, враждебных мыслей и стремлений, Арджуне потребовалась великая сила духа, чтобы, забыв о собственных тревогах и страхах, о врагах и мечтах, выстрелить точно в цель. Выстрел из лука — это больше, чем жертвоприношение! Выстрел — это достижение господства над самим собой. Выстрел начинается в сознании и длится бесконечно. Выстрел — это слияние стрелка с небом и землей, между которыми застыл его лук, слияние с тугим воздухом, разрываемым летящей стрелой, с далекой целью, притягивающей сосредоточенные устремления. Если мысль пронзила мишень, то и стрела идет к цели не колеблясь, словно по невидимому каналу. Поистине, надо было обладать могучей силой, чтобы натянуть великий лук царя Друпады, но в момент выстрела Арджуна так же мало думал об этом, как не думает о струне музыкант, играющий на вине. Арджуна весь ушел в мелодию тетивы, настраивая свое оружие в унисон с ветром.
И вот он встал напротив мишени, выбрал пять длинных и прямых стрел, мгновение постоял с опущенным луком, словно в раздумье, стоит ли стрелять, а потом с быстротою молнии пустил все пять стрел в полый рог. И,о чудо, стрелы пронзили мишень как одна сплошная лента!
Что тут началось! Восторженные крики смешались с волной негодования. Звенело оружие, победно трубили боевые раковины, звучали проклятья. А Драупади, не обращая внимания на этот гвалт, подошла к победителю и покорно протянула ему свою руку. Казалось, ей не было дела до ропота собравшихся, что брахман, одетый в шкуру черной антилопы, еще меньше подходит царской дочери в мужья, чем только что отвергнутый сын колесничего.
Меж тем, цари, проигравшие состязание, подняли ропот, кое-где заблестело обнаженное оружие. Пышный праздник грозил перерасти в кровавую стычку. В это мгновение сквозь толпу к арене пробились еще четыре могучих брахмана, загородивших плечами Арджуну и Кришну.
Под простыми одеждами риши в них чувствовался воинский пыл, подобно тому как жар углей чувствуется сквозь золу костра. В их руках блистало поднятое оружие, что несколько умерило стремление окружающих к быстрой расправе.
Конец раздорам положил сам царь панчалов Друпада. Он провозгласил, что отдает свою дочь победившему на состязании брахману. Доблестные цари ядавов Кришна и Баладева поддержали это решение, указав недовольным, что недостойно идти против веками освященных традиций — последнее слово на сваямваре остается только за девушкой. Она свой выбор сделала. Всем пришлось смириться с плодами кармы. По крайней мере, так говорится в песнях, которые народ создал сразу же после великолепного состязания. Но я думаю, что Друпада и его дочь знали, кто скрывается под скромными брахманскими одеждами. Не забывайте, что Кришна была дваждырожден-ной, и ее трудно было обмануть нарядом. Молодые цари ядавов тоже поняли, с кем имеют дело.
— А что, кроме них никто из дваждырожден ных не узнал членов своего братства? — спросил я.
Крипа пожал плечами:
Я думаю, что Дурьодхана с братьями подогревали возмущение других царей именно потому, что узнали своих соперников. Боюсь, что они, забыв о долге дваждырожденных, как раз хотели воспользоваться случаем и устроить резню. Но сам же я и гоню такие подозрения прочь. Если они подтвердятся, то значит, дхарма дваждырожденных уже попрана… Предательство и ненависть изгоняют из сердец священный поток брахмы.
Но что было дальше? — не выдержал Митра.
Дальше было так, как поют чараны. Увидев прекрасную Кришну, все пятеро Пандавов обратились сердцами к ней, бог любви Кама возмутил их чувства, и мудрая Кунти, чтобы не допустить соперничества между сыновьями, посоветовала всем пятерым стать мужьями царевны.
Чараны, правда уверяют, что дело было по иному. Братья, якобы, пришли к матери и сказали ей, что выиграли на сваямваре сокровище. «Ну и владейте им сообща!» — сказала старая царица, не разобрав толком о чем речь. Тогда Юдхиштхира, самый стойкий в соблюдении законов решил дословно исполнить волю матери. Красивая история, но совершенно нелепая! Юдхиштхира куда чаще руководствуется своим разумом, нежели обычаем. Более того, он способен использовать любую традицию или обычай сообразно своей пользе. Что он, кстати, и доказал, когда пришел к будущему тестю договариваться о свадьбе.
Юдхиштхира сказал царю панчалов: «Прекрасная Драупади будет супругой для нас всех».
Тут даже Друпада пришел в изумление и пытался воспротивиться. Но величайший из знатоков дхармы сказал — «закон глубок….мы следуем по пути, которым шли предки.» Действительно, в древние времена женщины не были ограничены в любви. Каждая из них могла выбирать себе любого мужчину, не помышляя о замужестве. Это не считалось беззаконием, так как таков был закон тех времен. Наши женщины вступали в связь с выходцами разных варн и ради обретения потомства и для уталения жара любви. И нечего строить удивленные гримасы, Митра. Речь идет не о телесных утехах. Истинная любовь — это слияние двух сущностей на алтаре брахмы. Она приближает человека к высоким полям, помогает преодолеть границы отчужденности, в которые заключена душа каждого человека. Но огонь любви может испепелить дотла, сделать человека подобным ракшасу, пробудить соперничество и ненависть. Поэтому, решение Юдхиштхиры было разумным. Друпада смирился.
А как к такому нарушению закона отнеслись подданные? — спросил Митра.
Для них чараны создали иное обьяснение. Впрочем, очень назидательное… — улыбнулся Крипа, — Давным давно одна добродетельная женщина мечтала о супруге. Она исправно молилась и приносила жертвы Шиве, за что и была удостоена от него особой милости. Явился перед ней трехглазый владыка и сказал: «Выбирай себе дар». Дева, потрясенная обликом бога, несколько раз повторила: «Хочу супруга, одаренного всеми достоинствами». Шива благосклонно молвил: «Пять наилучших супругов будет у тебя». Растерявшаяся дева пролепетала: «Я заслуживаю одного супруга».
Ласково ответил ей бог богов: «Пять раз ты сказала мне: „Дай супруга“, — поэтому, о милая, так оно и будет. Все, что было сказано, сбудется у тебя в другом рождении». Эта девушка и родилась в семье Друпады, как было предопределено судьбой. Ну, правда, чараны добавляют, что в нее частично воплотилась и сама супруга Шивы — богиня красоты Лакшми.
— Так или иначе, — продолжал Крипа, — и Высокая сабха и подданные были довольны. Кришна оказалась добродетельной женой и ее любовь принадлежала только пятерым мужьям. Никакого отношения к этому чувству не имели такие понятия, как династический брак, расчет или сладострастие. Все пятеро были созданы из такого благородного материала, что слабости простых смертных им были чужды.
А Драупади? Достаточно сказать, что они ее боготворили. Что существенного могут добавить к этому эпитеты «тонкая в талии, прекраснобедрая, лотосоокая»? Как прекрасно звучит простое — «ее любили все пятеро Пандавов». Она была живой и совершенной!
Пандавы месте с супругой и матерью вернулись в Хастинапур под сгустившиеся тучи вражды и зависти. Увы, причудливы изгибы и хитросплетения кармы. Этот брак, так обрадовавший многих дваждырожденных, привел к новому всплеску вражды между двумя родами в Хастинапуре.
Казалось, Высокая сабха одержала победу. Могучий царь панчалов породнился с дваждырожденными, к услугам Пандавов была могучая боеспособная армия. Это укрепляло позиции нашего братства. Но Кауравы не желали усиления своих соперников. В Хастинапуре стало известно, что Дурьодхана прямо называл своих родственников Пандавов врагами и предрекал Дхритараштре, что они поглотят все его царство и весь род Кауравов. Недопустимое поведение для дваждырожденного!
Почему же его не осудили? — не выдержал я.
Члены нашего братства рассеяны по дальним пределам и многие даже представить себе не могут, какая глубокая пропасть разделяет Пандавов и Кауравов. Дядя Дурьодханы Шакуни уверял , что для ослабления Пандавов достаточно будет посеять раздоры между ними, тем более теперь, когда у них много власти и богатства. Кое-кто из недругов предсказывал также постоянные ссоры в доме Пандавов из-за красавицы жены, принадлежащей им всем.
Однако, сам Дурьодхана, будучи дваждырож-денным, понимал, что гармонию семьи Пандавов придворными ухищрениями не разрушить и поэтому продолжал убеждать своего отца в необходимости решительных действий. Он предвидел в будущем возможные попытки Пандавов захватить трон, поэтому начал исподволь готовиться к столкновению, раздувая пламя вражды в настоящем, сделав трагическую вероятность неизбежностью.
Как видите, изощренность Дурьодханы в путях кармы оказала общине плохую услугу. Черный огонь злонамеренности невозможно скрыть от дваждырожденных, как невозможно утаить дым, поднимающийся над кухней дворца. Пандавы насторожились и стали готовиться к защите. Высокая сабха, видя опасность, сделала попытку убедить Дхритараштру поделить царство, которое одинаково принадлежало дедам и прадедам Кауравов и Пандавов.
Бхишма был озабочен тем, что внутренние распри могут погубить то, что создавалось с таким трудом более века. Но Дхритараштра проявил неразумное упорство.
И Бхишма не мог заставить…, — я не договорил, от волнения потеряв голос. ( Патриархи не всесильны?) Наставник понял немой вопрос.
Не забывай, что ни Бхишма, ни Видура не могут приказывать царю. Конечно, они, как и Дро-на, включившийся в спор, были весьма почитаемыми советниками, но с другой стороны, им противоречили не кто-нибудь, а сыновья Дхритараштры во главе с Дурьодханой. Карна и Шакуни, царь Гандхары, тоже поддерживали притязания Кауравов на престол и потому советовали не пускать Пандавов в столицу, якобы для того, чтобы не раздувать соперничество, которое может расколоть общину дваждырожденных. Видура, которого, как и любого патриарха, нельзя было заморочить словами, тогда обвинил молодых Кауравов в стремлении захватишь власть и предсказал, что соперничество среди дваждырожденных приведет к гибели всего царства.
Тогда авторитет Высокой сабхи восторжествовал. Молодые Кауравы прислушались к мнению патриархов, и Дхритараштра счел за лучшее поделить царство. Пандавы получили землю к востоку Хастинапура, у огромного девственного леса Кхандавапрастха. Видура сообщил эту радостную весть Пандавам. Пятеро братьев со своими сторонниками и войсками, которые им дал Друпада, воздвигли там военный лагерь, который потом был окружен стеной, со временем были сооружены дворцы, дома, лавки ремесленников и торговцев. Сыновья Кунти назвали свою столицу Индрапра-стха и зажили в ней счастливо, охраняя благополучие подданных. Юдхиштхире были открыты все тайны дхармы властелина. Молодые царевичи снискали всеобщее уважение благочестивым поведением в совете старейшин в храмах. Как и предписывают Сокровенные сказания, они сделали своими советниками лиц, равных себе по уму, честных, преданных, искушенных в вопросах дхармы. Шли годы. Пандавы, почувствовав свою силу, обложили данью соседние владения мелких царей и начали требовать права участвовать в делах Хастинапура. У них появились сторонники в Высокой сабхе, которые считали, что Юдхиштхи-ра способен лучше блюсти интересы дваждырожденных. Наша община встала перед угрозой раскола. И тогда в Хастинапур были приглашены братья Пандавы и все члены Высокой сабхи, и состоялась игра в кости между Юдхиштхирой и Дурьодханой. На кон было поставлено владение всем царством. Юдхиштхира проиграл. В народе, правда, идет молва, что за Дурьодхану играл его дядя Шакуни, умевший повелевать игральными костями. Что ж, для дваждырожденного в том нет ничего невозможного, но я уверен, что в присутствии всех патриархов никакой обман не мог бы пройти незамеченным.
По решению игральных костей пятеро братьев Пандавов и их супруга Драупади были вынуждены оставить Индрапрастху и покинуть пределы царства. Чараны уверяют, что после проигрыша Юдхиштхиры брат Дурьодханы Духшасана пытался сорвать платье с Кришны Драупади, а Карна кричал ей, что она супруга рабов и лучше б ей остаться в кругу царей. Боги вмешались и окутали тело Кришны сияющей материей. Пандавы снесли оскорбление, а Духшасана был посрамлен.
Я даже не знаю, верить таким рассказам или нет. Все, кто был тогда в Зале собраний, закрыли память об этом событии зонтами забвения. Некоторые постыдные деяния лучше не помнить, ибо они рождают не мудрость опыта, а пыль гнева. Для нас важно то, что срок изгнания Пандавов был определен в двенадцать лет. И вот теперь он истек, а соперничество не ослабло.
— Я не понимаю, как можно доверить судьбу всей общины дваждырожденных игральным костям. Чараны поют, что Юдхиштхира проиграл и свой город, и казну, и даже их общую жену Драупади, — подал голос Митра.
Крипа нахмурился:
-- Вы решили, что царевич проигрался, как пьяный наемник в увеселительном заведении? Когда вы отучитесь верить поэтическим вымыслам? Знайте, в Высокой сабхе существует древний обычай: — если разделяются голоса ее членов при решении самых важных вопросов, тогда выбор предоставляется судьбе. Как бы ни были умны люди, никто не может предугадать всех последствий того или иного решения. Только жизнь может стать единственным судьей… Когда расходятся мнения мудрых, то они понимают, что любой из предложенных путей может оказаться ложным, но не в их силах определить, какой.
-- Тогда не понимаю, зачем что-то решать. Поговорили бы и разошлись. Пусть карма сама все устроит… — обронил Митра.
-- Если выбрать путь к достижению цели и начать, то при хорошей карме и благоволении богов можно достичь успехов. Если же воздерживаться от действия, то ни карма, ни удача не смогут проявить себя, и дело будет обречено на провал. Но как выбрать путь во мраке будущего и не посеять семян розни и обид? Любое голосование, любой подсчет сторонников и противников ведет к разобщению людей, уводит от поиска истины к ненужному соперничеству, пробуждает низменное желание одержать верх над всеми, кто с тобой не согласен. Поэтому и решила Высокая сабха, когда мнения в ней разделились, доверить выбор будущего царя в Хастинапуре игральным костям. Карма Пандавов оказалась тяжелее. В целях пресечения борьбы за престол и раскола общины им было приказано удалиться в леса и вести жизнь обычных риши. Для меня самое удивительное, что игра в кости вообще состоялась. Ведь и Бхишма, и Дрона, и Ви-дура были против игры, прекрасно понимая, к чему она может привести. Супруга Дхритараштры Гандхари тоже не желала этого. Дхритараштра потом много раз раскаивался, что не внял добрым советам, но ни вмешаться в саму игру, ни заставить Ду-рьодхану отказаться от притязаний он так и не смог. Он ссылался на рок, на всеобщее ослепление. Вернее всего, отцовская любовь сделала всемогущего царя игрушкой в руках собственного сына, хотя, я думаю, что там нечто большее, чем просто любовь.
Дурьодхана — дваждырожденный, и, очевидно, в какие-то моменты его воля может влиять на сознание отца, подчинять его.
Дхритараштра даже не послушал своего брата Видуру, который призывал его вернуть Пандавов из изгнания. Прямо в Зале собрания при всех своих придворных он обвинил Видуру в том, что тот пытается заставить его отвергнуть родного сына ради Пандавов. Он так и сказал: «Ради чужого блага я не отрекусь от плоти своей. Ты, Ви-дура, можешь оставаться, а можешь уходить из Ха-стинапура. Сколько беспутную жену не ублажай, она все равно убежит…»
Таким оскорблениям никто из патриархов не подвергался на моей памяти. Видура же только молча поклонился и пошел из дворца, сказав: «Все пропало». После его ухода на Дхритараштру снизошло некоторое прояснение, и он вдруг начал восхвалять достоинства Видуры и требовать, чтобы его брата немедленно вернули. Потом залился слезами и, потеряв сознание, рухнул прямо на мозаичный пол.
А Видура отправился в лес, где обосновались Пандавы. Там тоже кипели страсти. Арджуна и Бхимасена никак не могли смириться с решением игральных костей. Они призывали Юдхиштхиру отправиться в Индрапрастху, чтобы поднять верное им войско. Пожалуй, в то время объединенные силы Пандавов и панчалов могли оспаривать победу у Хастинапура. Но патриархи, в том числе и Видура, понимали, что это означало бы долгую кровопролитную войну и неизбежный раскол общины дваждырожденных. Поэтому Видура от всего сердца поддержал Юдхиштхиру в его призывах к благоразумию. «Только безумец может стремиться достичь войной того, что достижимо мирными средствами», — сказал Видура. Юдхиштхира, в свою очередь, призывал братьев оставаться верными долгу и взятым на себя обетам. Труднее всего было уговорить Драупади. Покинув дворец отца ради Пандавов, она никак не могла предвидеть, что карма повелит ей провести двенадцать лет жизни в изгнании. Трепеща от гнева, она выплескивала в лицо мужьям слова обиды и возмущения, как масло в огонь их гнева. Вновь и вновь она возвращала их память к унизительному моменту ухода из Хастинапура. «И ведь ни Дурьодхана, ни Карна не попытались даже скрыть торжества», — воскликнула она. — «Разве не вспоминаешь ты, Юдхиштхира, о своем троне из слоновой кости, устраиваясь на ночь на подстилке из травы куша? И рубище отшельника мало похоже на длинные шелковые одеяния принцев. Нет мне покоя, пока не пойму я, что ты задумал. Может быть, ты так спокоен, потому что провидишь будущее? Но я не ощущаю ветра надежды и потому прихожу в ярость. Почему спокоен ты, глядя, как Бхимасена и Арджуна, способные вести в бой сотни колесниц, превратились в смиренных отшельников? Почему робко потупили глаза Накула и Сахадева, не знающие равных в пешем бою на мечах? Не кшатрий тот, кто не знает гнева! Доныне никто не смог оспорить эту истину. Где пламень твоего духа?»
Юдхиштхира, один из пятерых братьев, оставался спокоен, доказывая тем самым, что его не зря в народе считали самым благоразумным. Он терпеливо объяснял Драупади, что гнев сам по себе не может быть хорошим советчиком, и ярость, даже справедливая, мешает человеку мыслить трезво.
«Слабый да обуздает свой гнев, Драупади! — сказал он Кришне. — Ты путаешь духовный пыл с обычным гневом, которому подвержены не дваж-дырожденные. И дед наш Бхишма, и наставник Дрона, и Видура — все призывают к миру и смирению. Какой смысл сражаться, когда наши друзья при дворе смогут убедить Дхритараштру вернуть то, что причитается нам?»
Но гнев Бхимасены от слов Юдхиштхиры только рос, как огонь от ветра. Он не мог смириться с тем, что пришлось расстаться со своей землей, не нанеся ни одного удара врагам. «Как слабосильный шакал похищает добычу у львов, так и Дурьодхана похитил наше царство, — сетовал Бхимасена. — Да мы могли перебить их всех прямо там, в Зале собраний. А вместо этого ты сидишь здесь, провозглашая „Дхарма, дхарма!“ Дхарма кшатрия — сражаться! Пойми, никто не видит нашей кротости и мудрости. Нас просто считают трусами. Даже любимая наша Кришна Драупади, и та не может понять смысла твоих поступков. Так чего же ждать от наших подданных, неискушенных в законах нашей общины? Уйти в изгнание на двенадцать лет все равно, что принести себя в жертву времени! Мы можем умереть, потерять силы и разум. Мы же не боги. Мы недолговечны, как морская пена».
Тогда Юдхиштхира вынужден был напомнить братьям, что неподчинение решению Высокой саб-хи карается исключением из узора. Если все братство сочтет их предателями, то ни лук Арджуны, ни палица Бхимасены не спасут их войско от гибели. Решение Высокой сабхи, которое передал Видура, было точным и ясным — подчиниться, не прибегать к насилию. Выждать назначенный срок. Поэтому Арджуна сейчас оказался в Двараке. Поэтому его братья и их супруга скрываются где-то в тайном лесном ашраме. Но долго ли теперь это будет продолжаться? Срок их изгнания истек, но надежды на то, что соперничество между Панда-вами и Кауравами ослабнет, не сбылись.
Так чего же ждать? — воскликнул Митра. — Прав был Бхима, когда звал к оружию. Я бы тоже сражался. А кому победить — пусть решит карма.
Плоды кармы тоже должны созреть, — сказал Крипа. — Ничто в мире не происходит само по себе. Если бы не послушались Юдхиштхиру, не признали бы решения игральных костей, то подтвердили бы обвинение Дурьодханы в стремлении к захвату власти. Тогда бы вся община дваж-дырожденных была бы против них. А подчинившись, Пандавы показали свою приверженность благу нашего братства, вызвали сочувствие к себе, подтвердили чистоту помыслов. Теперь у Панда-вов значительно больше сторонников в Высокой сабхе. Их поддерживают могучие государства пан-чалов и ядавов.
Многие дваждырожденные, видя, что удача идет только к жестоким царям, начинают остерегаться Дурьодхану. Они призывают Юдхиштхиру взяться за оружие, пока не свершилось большее зло.
И правильно, — выдавил сквозь зубы Митра, продолжая держать на весу вытянутые руки, дрожащие от напряжения. Крипа взглянул на него, как мне показалось с некоторым сожалением:
Тебе не терпится в бой? Бхимасене, я думаю тоже, но ведь если начнется борьба за власть силой оружия, то сойдутся не герои на сверкающих колесницах, а тысячи и тысячи кшатриев и простых крестьян. За что они должны проливать кровь? Смогут ли Пандавы победить, или все закончится простым истреблением воюющих сторон? Одно дело совершать подвиги на турнирах и совсем другое — руководить сотнями слонов, колесничими армиями. Да и вы сами, сможете ли не сойти с ума в горниле кровавой битвы? В ашраме Учитель говорил вам о пользе сомнений. Взгляните на себя глазами мудрости и поймете, что время еще не настало!
Мы с Митрой выслушали эти слова, стыдливо опустив головы, но продолжая держать на весу вытянутые руки. А Крипа продолжал говорить:
— Вы еще не видели, как сражаются дважды рожденные.
Наставник Пандавов Дрона как-то возглавил поход на страну панчалов. Он взял с собой царевичей, а я оказался в их свите. Да, — мечтательно зажмурился Крипа, — эту стычку надо было видеть. Друпада, когда он еще не был тестем Пандавов, вывел на поле против войск Хастинапура сто тысяч пехотинцев, а Дрона атаковал его небольшим отрядом колесниц. Он сам вместе с пятью царевичами возглавил наступление. Что это было за зрелище! Дикие кони несутся прямо на копья. Их могучие груди защищены кожаными фартуками с медными бляшками. Колесницы окованы медью и сияют в лучах солнца, как жертвенные костры. Пока возницы гнали коней, кшатрии стреляли на скаку в густую толпу врагов. Колесницы с быстротой ветра пересекли поле и прорезали строй пеших воинов подобно тысячерукому богу войны. Что могли сделать деревянные копья и кожаные щиты с медью блещущих колесниц? Нет, воистину, война — удел богатых. В том сражении царь Друпада был разбит и даже попал в плен. Ему пришлось заключить союз с Хастинапуром и лишиться северной части своего государства. В той битве Арджуна стрелял из лука с такой быстротой, что, казалось, стрелы летели сплошной линией.
Впрочем, и остальные Пандавы прекрасно владеют кшатрийской наукой. Юдхиштхира великолепен в управлении колесницей. Бхимасена одним ударом палицы может сбить с ног коня, а Накула и Сахадева не имеют равных во владении мечом. Но смогут ли они командовать сотнями колесниц, тысячами людей, объединенных в войско-акшау-кини? Это мы узнаем только, когда начнется война за престол. Вот только останется ли кто-нибудь после нее, чтобы оценить искусство полководцев?
* * *
В многочасовых напряженных тренировках дни скользили быстро, словно звенья одной бесконечной цепи, которую мы с Митрой тянули собственными руками. Ни сил, ни мыслей не оставляли дневные труды, и, пожалуй, я был рад этому. Митра, правда, иногда роптал — ему времени не хватало для развлечений. По вечерам он часто оставлял меня в одиночестве и с разрешения Крипы отлучался, а потом восторженно описывал мне все прелести дворцовой жизни, которых я себя лишил:
— Ах, Муни! Если бы ты видел этих танцов щиц, гибких, как бамбук, выдающих в танце пре лесть своих чувств, ты бы принял их за небесных апсар. Пойдем со мной, я познакомлю тебя с од ной подружкой. Ее лицо подобно бутону лотоса, на тонких запястьях звенят золотые браслеты, а в волосах нить жемчуга.
Крипа в отличие от нашего учителя в ашраме не препятствовал любовным приключениям Митры, думаю, не запретил бы он и мне. Но что-то удерживало меня, то ли воспоминания о Нанди, то ли надежда встретить Лату. С каждым днем противостоять соблазну было все труднее и однажды, когда Митра особенно долго восхищался прозрачными платьями танцовщиц и описывал их дорогие украшения, я разозлился:
— Не понимаю, как тебе могут нравиться эти жеманные придворные красавицы, — не очень лю безным тоном прервал я Митру. — Мне милей наши южные девушки, которые не носят лишних тряпок и украшают себя не тяжелыми браслета ми, а гирляндами живых пахучих цветов. Разве какая-нибудь горожанка может сравниться с де вушками из моей деревни! Это о таких поют:
Теснятся бутоны груди у подруги,
Что телом темна.
Жасмином украшены пряди волос.
И взгляд робко к земле опущен,
Но в сердце вошел,
Словно брошенное богом копье.
Тут взгляд Митры стал тягучим и отстраненным. Он пробормотал что-то про обуздание плоти. Но в тот же вечер снова ушел в поисках развлечений. На другой вечер у нас как-то сам собой зашел разговор с Крипой об обетах воздержания, которые принимали на себя аскеты и странствующие риши.
Неужели, чтобы стать обладателем брахмы, надо отказаться от любви? — спросил Митра. — Но тут вообще все непонятно. У пятерых Панда-вов одна жена, у Кришны — царя ядавов — их, говорят, целая тысяча…
Не те проблемы беспокоят тебя, — сказал Крипа с насмешливым укором.
Но ведь ты не запрещаешь встречаться мне с женщинами. А вдруг они лишат меня брахмы? Наверное, Муни правильно поступает, что не поддается соблазну. Но я просто не могу… Даже богиня Ганга, припав к ногам аскета, однажды сказала, что никакой мужчина не в праве отказать женщине, полюбившей его! Так гласят сказания, освященные древностью. Могу ли идти против их мудрости?
Крипа рассмеялся:
Так тебя беспокоит, как бы Муни не превзошел тебя во владении брахмой! Конечно, сейчас наши законы стали более снисходительными. Несколько поколений назад ученикам приходилось отказываться и от развлечений, и от вина, и от общения с женщинами. Но ведь и за оружие им браться не приходилось. Во всем важна мера. Все мы обречены искать в женщинах то, чего нет в нас самих, какую-то, только им присущую, тайную ласковую силу. Но страсть может оказаться и пагубной, если неистовый огонь желаний разрушит гармонию, разорвет незримые духовные ткани. Любовь дваждырожденного — это всегда долгий и сложный путь взаимопроникновения. Такая любовь не превращает человека в животное, а поднимает на новые вершины духа. Для братства дваждырожденных каждый зажженный семейный очаг — радость. Каждый ребенок, появившийся в наших семьях — драгоценность. Не случайно в наших Сокровенных сказаниях так много внимания уделено описанию таинства зарождения любви, страсти, и превозносятся подвиги героев во имя достойных избранниц. Любовь — это и огонь зовущий и испытание духа, необходимое для восхождения каждого человека.
А я слышал, что Арджуна, уже женившись на Драупади, отправился путешествовать и сочетался любовными узами с дочерью царя змей по имени Улупи. Про царя змей, я конечно понимаю, это вымысел. Но, видно, какие-то приключения у Арджуны были.
Крипа нахмурил брови, но глаза его смеялись: — Ты, Митра, ищешь предлог, чтобы сегодня вечером опять удрать к какой-нибудь молоденькой вдовушке. Но все равно придется тебе объяснить… Улупи была дваждырожденной, и любовь к ней не противоречила нашим законам. Арджуне она сказала: «Меня терзает бог любви. Если ты не ответишь мне взаимностью, то считай меня мертвой».
Митра недоверчиво пожал плечами:
— От любви не умирают.
Я промолчал. Были вещи, в которых мой друг, несмотря на решительность суждений обладал опытом младенца.
Всяко бывает, — ответил Крипа. — Дваж-дырожденные способны на такую остроту переживаний, что брахма может прорвать плотину духа. Не помогает ни самоконтроль, ни попытки отрешиться. Тогда лучшее, если не единственное, средство спастись — это отдаться чувству. Об этом и просила Улупа Арджуну. Так что перед молодым царевичем стоял выбор: либо уйти, сохраняя верность супружескому долгу, либо вспомнить и о другом долге — спасении страдающих. Арджу-на провел с Улупи всего одну ночь и смог вывести ее из любовной горячки, не дав пламени неутоленной страсти сжечь Улупи. Впрочем, к такой любви вы, кажется, еще не готовы, — сказал Крипа и посмотрел почему-то не на Митру, который завел этот разговор, а на меня. — Самых красивых женщин боги посылают именно тем дваж-дырожденным, кто воздержанием и подвижничеством накопил слишком много брахмы.
По-моему, тебя, Муни, недвусмысленно предостерегают от любви к апсаре, — сказал Митра.
Лицо Крипы оставалось бесстрастным, даже когда он произнес:
— Отец Арджуны Панду расстался с жизнью, не сладив с огнем любви. Для тех, кто наделен брахмой, но не смирил чувства, любовь подобна огню в густом лесу.
— С Латой мне ничто не угрожает! — вос кликнул я, чувствуя как кровь приливает к щекам, — она — само воплощение Чанди! И ни чуть не доступнее чем лунная богиня, наделившая ее кра сотой. Мне нечего опасаться участи Панду. Я даже не знал, что так слаб и ничтожен, пока не увидел как она прекрасна.
—Лата — это кто? — быстро спросил Митра.
Я уделил ему лишь один раздраженный взгляд и обернулся к Крипе, который знал… Да, видя грустную улыбку сурового воина, я понял, что он знает истинное имя богини, которой я поклоняюсь.
О, Крипа! Если ты в силах хоть на день наделить меня силой истинного дваждырожденного или придать величие кшатрийского владыки…
То ты бы отдал жизнь за день страсти!
Ты читаешь мои мысли.
Увы, они у тебя слишком просты. Остатки твоего разума утонули в океане любви. Иначе бы ты и сам догадался — в жизни любого из нас ждет нечто большее, чем одна ночь в объятиях небесной танцовщицы. Да и что для апсары облик владыки?
Тогда и надеяться не на что. Луна не видит муравья, затерянного в густой траве.
Крипа молчал. Глаза Митры пылали неуемным любопытством. Я страдал. Мысли вертелись в яростном обиженном ослеплении, захлестывая одна другую, путаясь, разрываясь в клочки, но снова собираясь в мутный водоворот: «Я погашу в себе страсть. Не радуясь жизни и не боясь смерти, буду я избегать праздничных обрядов, отвергая всякие действия, связанные с чувственностью. Если один отрубит мне руку, а другой обмажет руку сандаловой мазью, я не благославлю и не прокляну никого. Удел человека — отчуждение. Разделены все живые — одни по знатности рода, другие по мудрости или по силе».
Меня оправдывает лишь то, что все это я не произнес вслух, хоть допускаю, что наставник и так воплотился в мое состояние.
— В извечном потоке жизни нет непреодоли мых преград, — спокойно, словно отвечая моим мыслям, сказал Крипа. — Законы дваждырожден– ных куда шире, чем рамки традиций. Вспомни как Пандавы обрели Драупади.
-— Что доступно патриархам, то невозможно для простого смертного,сказал я, — нить кармы апсара держит в собственных руках. Как я могу расчитывать вплести что-то в ее узор?
— Никому не дается искушение свыше его сил. Ты не властен над судьбой. Но боги, видя твою преданность и жажду, могут судить по своему. Вспомни, что ты воин, и тебе уже известна наука побеждать, то есть достигать желаемой цели. Победи себя и ты обретешь Лагу.
Так сказал Крипа и покинул нас, оставив меня еще в большем недоумении.
— По моему, ты получил разрешение на то, за что я был сурово осужден, — легкомысленно за метил Митра. — Я не обладаю проницательнос тью наставника. Так что объясни мне простыми словами о чем речь..
Пришлось мне все рассказать Митре. Хотя, что там было особенно рассказывать.
-— Я так и не встретил ее в Двараке.
— Так ты и не искал… — А почему она путе шествовала с Ашваттхаманом?
— Судя по словам Крипы, братство дважды– рожденных пока еще не погрязло в предрассудках, запрещающих женщинам путешествовать в обще стве друзей, — резонно заметил Митра.
Я боюсь встречи…
Вот это честное признание. Ты все еще кажешься самому себе крестьянином в лохмотьях. Но ты же — дваждырожденный! И если ты забыл, что мы — часть единого узора, то этого не может не помнить апсара. Она не на твои одежды, а в душу твою глядеть будет. И вряд ли ее очарует сердце, трепещущее от смущения, как хвостик антилопы. Преисполнись мужества и ступай смело на поиски.
Помнишь, как Крипа учил подходить к сильному противнику? «Представь, что он уже в кольце твоих рук, полностью в твоей власти. Зарази своим настроением!» Будь уверен в своей любви, окрась свое сердце в цвета счастья и восторга.
Апсара воплотится в тебе и попадет в этот волшебный мир, откуда не захочет выходить.
Митра пристально смотрел мне в глаза и говорил напористо, подражая речи Крипы:
— Она сильная? Значит не рви напролом. Про никни в ее замыслы, определи слабые места. Ну, не может она все знать и все уметь. Атакуй флан ги. Решительно вторгайся там, где тебя не ждут, говори о том, чего она не знает. Ошеломи, удиви, зарази настроением и возьми в плен…
Не скрою, Митра меня подбодрил. Он был прав — я изменился. И главным доказательством этого были мои мечты о Лате. Если при первой нашей встрече я только смиренно восторгался красотой апса ры, то теперь я мечтал о ее любви, то есть, где-то в глубине сознания уже допускал, что она не богиня, на миг показавшаяся мне, как луна в разрыве туч, а живая женщина, которой можно коснуться. Но даже сделав это открытие, я никак не мог решиться отправиться на поиски.
Митра в показном отчаянии заявил, что не желает дальше подвергать свою внутреннюю гармонию пагубному влиянию моих страстей. Он побеседовал о Лате с дворцовой челядью и с кем-то из придворных дам, которые ему благоволили и сообщил мне радостное известие:
— Лата не замужем, живет в уютном домике с садом в северной части Двараки, где располага ются дома многих сановников. При ней только служанка и возница, который присматривает за ее колесницей. А теперь убирайся с моих глаз и не возвращайся, пока не познакомишься, — со сме хом добавил Митра.
Я прошатался по Двараке весь день, втайне надеясь, что моя карма сама устроит нашу встречу где-нибудь в заповедной роще. Конечно, лучше, если б на Лату напали разбойники, а я бы оказался поблизости и пришел на помощь. Но цари ядавов навели такой порядок в городе и его окрестностях, что на разбойников всерьез рассчитывать не приходилось.
Короче, я вернулся к Митре под вечер с таким виноватым видом, что он только рассмеялся и пообещал на следующий день снова выгнать меня из дома и найти какое-нибудь приемлемое объяснение для Крипы, очень недовольного моим отсутствием на тренировке. Объясняться с нашим наставником Митре пришлось не один раз, пока я, словно в полузабытьи, бродил по Двараке, шепча имя Латы и строя самые фантастические планы нашего знакомства. Эти дни были как сны наяву, а ночи пролетали в томлении мечтаний, не задевая сознания. И наконец, мы встретились.
Наверное, это мое чуткое сердце уловило волны неслышной музыки, исходящие от Латы, направило меня в один из садов Двараки. Сгущались сумерки. Запах жасмина густо стоял в неподвижном теплом воздухе. Первые звезды раскрывали на небе свои белые соцветия. Лату я узнал сразу, несмотря на полумрак. Она стояла, закинув голову к небу, неподвижно, как луч лунного света. Я застыл за ее спиной, не решаясь нарушить ее одиночество. Но повернуться и уйти было выше моих сил. Не поворачивая головы, Лата тихо спросила:
— Что это за созвездие из пяти звезд, напоми нающее тележку?
Я понял, что вопрос относится ко мне и, глубоко вдохнув теплый ароматный воздух сказал:
— Рохини — четвертое лунное созвездие. (Как тут не воздать хвалу Учителю в ашраме, посвя тившему меня в тайны звездного неба?) Не отры вая глаз от Латы, словно боясь, что она может ра стаять в вечерних тенях, я протянул руку и на– ощупь сорвал тонкую ветку жасмина, усеянную гроздьями белых цветов.
Лата медленно повернулась ко мне. Я ощутил ее взгляд всей кожей, как тепло костра. Померкли звезды, пропали цветы, вечернее небо, раскинувшийся вокруг нас город с оранжевыми огнями в окнах. Ничего не осталось в мире, только свет ее глаз из бесконечной дали. Как и во время первых наших встреч, у меня захватило дух от молочно-теплой белизны ее кожи и ювелирной тонкости черт лица. Ее зубы были белее жасмина, и цветочным ароматом было ее дыхание. Серебряная диадема ровным строгим светом горела над чистым лбом. На груди покоилось ожерелье из серебряных пластинок, и в сиянии луны на нем были заметны священные знаки, выполненные чернью. Тонкая серебристая ткань окутывала ее грудь и бедра, как мерцающий лунный свет. Вся она казалась совершенным творением ювелиров — серебряной статуей богини луны Чандры.
В этот миг я почти проиграл. Внутренний голос приказывал смиренно сложить подношение цветов к ногам богини и удалиться. Но воин ринулся в битву.
Радуга сияла в моем сердце. «Мысль стала влечением». Я набрался решимости и протянул ей ветку жасмина. Она молча взяла цветы и ответила мне спокойным, всепонимающим взглядом, в котором не было ни превосходства, ни снисхождения. Уголки ее губ дрогнули в улыбке. Я ощутил волну благой воли. Сердце мое, птицей метавшееся в груди, успокоилось, словно наполнившись светом луны и тихой музыкой флейты.
Белый диск луны в обрамлении черных туч плыл перед ликом земли, словно зеркало в серебряной оправе. Восторженно трещали цикады. Мир качался на волнах брахмы, пронизавшей вселенную и соединившей на миг луну, ночь и два зрячих человеческих сердца. Мы вместе смотрели на звезды, и я показал Лате созвездие Мригаширша.
— Это священная антилопа, принесенная в жертву самим Шивой.
Увидев непонимающую улыбку Латы, я рассказал ей легенду горных охотников о том, как великий Шива, которого называют Рудра-ревун, бродил по лесам северных гор в облике дикого охотника. Одетый в черные шкуры, с узлом черных волос, бог-разрушитель, чей гнев страшен, как вечная ночь, явился в собрание других богов. В тот день боги совершали первые жертвоприношения на горе Химавата. И Рудра, представ перед богами, пронзил приготовленную жертву стрелой, и жертва обернулась живой антилопой и умчалась на небо, став недостижимой для них.
— Смотри, Лата, видишь среди звезд голову антилопы? Это и есть Мригаширша, а рядом в созвездии Ардра продолжает нескончаемую пого ню за ней дикий охотник.
Лата смотрела на небо, закинув голову:
Да, теперь я разглядела и охотника. Какая красивая легенда! И мудрая! — подумав, добавила она. — Даже боги не смогли выйти из круга причин и следствий, не смогли принести жертву и стать выше закона кармы.
Я об этом раньше ни разу не думал, сколько ни смотрел на звезды, — неохотно признался я.
Лата вздохнула:
— Говорят, созвездие Пхалгуни, оберегая Ар– джуну, всегда восходит над тем городом, где он находит пристанище. Где-то есть, наверное, и твое созвездие! Каждому мужчине-воину нужно, чтоб над ним стояли звезды…
В тот день я вернулся домой в великой тоске и душевной смуте. Митра посмотрел на меня с искренним удивлением:
Не пойму тебя. Когда я первую девчонку поцеловал, так потом едва сдерживался, чтоб не орать от радости, считай по земле катался… И девчонка-то была так себе, а все равно и она чувства вызывала… У тебя ж апсара! Ты ж, вообще, на небесах брахмы должен быть…
Значит, я ближе к идеалу аскета, покорившего свои чувства, — сказал я, пытаясь пошутить. Но на деле получилось резковато.
Непохоже, — подозрительно хмыкнул Митра, — тогда б ты, наверное, и со мной был повежливее. Над отрешенными от страстей не поднимаются такие черные дымы тревоги. Лучше скажи, ты не уверен в себе? В ней?
Нет, просто привык думать о последствиях… Карма, знаешь ли…
Хум, какая гнилая назидательность. Что толку в мудрости, если она мешает ощущать восторг жизни.
Но зачем действия и страсти, если они не принесут плода? О каком будущем с ней я могу мечтать? Она АПСАРА — стойкая в обетах, непорочная, лишенная изъянов. Разве можно обнять лунный свет?
Митра улыбнулся с явным облегчением:
— Ну, тогда все нормально, а то уж подума лось, что ты и правда победил страсти и я, стало быть тебе не ровня…
Что за бред? Даже если б я стал равен патриархам, разве это уменьшило бы ценность человеческих привязанностей?
Тогда почему ты отказываешь в этом Лате? Разве апсарам не дано любить? Любовь посылается богом Камой, и не тебе, о жертва гордыни, рассуждать о карме. Полюбит тебя Лата или нет, желания создали карму и плоды ее зреют… — и вдруг спросил требовательно-деловитым тоном,
—Скажи, ты чувствуешь внутренний жар, головокружение, покалывание в пальцах?
О боги, о чем он спрашивает? Разве мечты влюбленного имеют пределы? Жаркий шепот любви, терпкий вкус губ, прохладное прикосновение лунной кожи. Ложбинка меж высоких грудей, ноги, цвета драгоценной слоновой кости. Чего я только не чувствовал!
— Огонь жжет твою грудь? Голова кружится? Вспомни, когда ты раньше испытывал тоже самое?
—Нагнетение брахмы?!
— Вот так, — почти закричал в восторге мой легкомысленный друг. — Огненная сила, пробуж денная любовью. Это дар богов. Как же ты мо жешь пытаться отвернуться от предначертанного пути? Люби, отбрось страх и сомнения, отдайся потоку чувств. Может быть он принесет тебя к та ким берегам, которые и не снились аскетам…
И еще несколько дней я пребывал в этом состоянии на мерцающей грани сна и яви.
Лата сама пришла за мной. Ее радостно, как старую знакомую, приветствовал Крипа. Митра закатывал глаза от восторга, подмигивал мне и, вообще, вел себя совершенно нелепо.
Лата увела меня бродить по рощам горы Рай-вата. Стояли безоблачные, но не жаркие дни весны. В воздухе носился запах цветущих яблонь. Укромно шуршала трава, Лата говорила:
— Та же сила, что влечет сгусток зеленой жиз ни из набухшей по весне почки, выталкивает из недр земных острые скалы, пробивает скорлупу земной тверди… А здесь горы всегда напомина ют мне павших с небес драконов — их тела давно ушли в землю, а гребни еще торчат, еще проти вятся распаду, но обреченность чудится в каждом изломе хребта… Я тоже обучалась в горном аш раме, но это было, кажется, очень давно, далеко отсюда, в северных горах — Гималаях. Если бы ты видел эти горы! — Лата прикрыла глаза, слов но ослепленная неожиданной вспышкой воспоми наний. — Снежные вершины кажутся нераспус тившимися гигантскими бутонами лотосов, рву щихся навстречу солнцу. В них и биение соков рождающейся великой силы, и необоримая мощь, и обещание невиданной красоты и неизбывное терпение — тысячелетиями ждать расцвета! Я смотрела на блистающие белым огнем вершины и думала, что когда-нибудь раскроются бутоны гор, и человечеству будут явлены бесценные дары, хранящиеся под спудом каменных громад. Там, где цветут молодые горы, человек тоже ощущает восходящие потоки силы. Там ее хватает на всех: и на горы, и на людей. Закрой глаза, я попытаюсь передать тебе…
Она могла мне этого и не говорить. Я и так почти впал в медитативную отрешенность, завороженный ясными красками ее рассказа. Но все равно послушно закрыл глаза, открывая сердце.
И тут я почувствовал…Но как словами передать это ощущение? Вы когда-нибудь встречались с океанской волной, что полого и неспешно идет по мелководью, качая катамараны рыбаков? Шли ей навстречу сквозь крепко соленую, приторно теплую воду? Тогда вспомните, как текучая, живая сила упруго ударяет в грудь и живот, приподнимает над песчаным дном невесомые ноги, не сбивая, а поддерживая, словно заключая в объятия. Разве не охватывает все тело пронзительное, нереальное ощущение легкости и свободы? Не странное ли ощущение для мгновений, когда мы находимся полностью во власти бесстрастного океанского потока, несущего нас по собственной прихоти легко, бережно и неуклонно?
Так приходит сила. Так она приходила ко мне, повергая в восторг, удивление, тревогу.
Потом тревога и удивление ушли. Остался только восторг, впитавший и счастливое чувство полноты жизни и смиренное подчинение океану.
Но что знают рыбы об океане, в котором плавают?
* * *
Стрекозы в погоне за мошкарой ложились на крыло над журчащими ручейками. Я дышал, широко раскрывая ноздри, втягивая лесной воздух, как голубую воду. Мы молчали, но наши сердца, казалось, плыли друг к другу в потоке чистой свободной брахмы. Слова нам были не нужны: за нас пели птицы, стрекотали насекомые, шелестел ветер в вершинах пальм. Как давно это было! Реки воплощений несут нас к неведомым берегам, и, боюсь, в их водоворотах мы разминулись навсегда. Но если картины, всплывающие в моей памяти, не игра воображения, а эхо давно прожитой жизни, и если негасим огонь, заключенный в оболочку зерна духа, то значит, где-то ждет меня моя Лата.
За несколько месяцев, проведенных в Двара-ке, она стала частью моего существа, вошла в сознание, кровь, сердце. Как переносится светоч памяти через черную бездну небытия? Какие оболочки спасают зерно духа от костра времени? Не знаю. Но чувствую — Лата и сейчас в любую минуту может вернуться ко мне. Как часто вспоминал я тогда слова Учителя о том, что любовь — это всегда испытание могущества человеческого духа. Несколько коротких встреч — и затеплившееся чувство превратилось в жадный огонь, который я приговорен носить из воплощения в воплощение — вечный источник муки и счастья. Дварака, город моей любви! Я помню твои освещенные солнцем дома, гордые башни, тенистые рощи, где мы гуляли с Латой в последние месяцы нашей безмятежной мирной жизни. Больше всего меня удивило то, что Крипа, обычно требовавший от нас полной сосредоточенности на военных упражнениях, не возражал против посещений Латы, и всегда спокойно прерывал занятия, отпуская меня на свидания. Иногда к нам присоединялся и Митра, когда у него было свободное время и настроение. Мой друг говорил, что ему нравится бывать в обществе не только красивой, но и умной женщины. Прогулки и беседы с Латой омрачались только мыслью о том, что для нее я не больше, чем спутник-телохранитель. Ох уж это вечное стремление мужчины ощущать себя покровителем и защитником! Лата совсем не нуждалась в том, чтобы ее оберегали. Доспехи ее духа были во много раз прочнее моих, словно прекрасный сосуд ее тела скрывал яростный белый огонь звезды. Она разрешала мне восторгаться ею, но не владеть.
Если для меня вступление в мир брахмы было связано с напряжением воли и внутренней борьбой, то Лата словно растворяла свое сознание в песне. Для меня брахма была упругим потоком воды, изменчивым резким ветром в парусах сознания, для нее — нежной мелодией флейты. Ей стоило только выбрать нужный тон, добавить в гармонию новые звуки и, повинуясь ей, поток брахмы менял свою плотность, русло, силу.
Во время прогулок она рассказывала мне о событиях прошлого, о царях и государствах, учила понимать хитросплетения придворной жизни. С ней я побывал гостем в лучших домах Двараки и познакомился со многими достойными людьми. Лата научила меня управлять конем, не прибегая к узде, — руководить волей животного оказалось не сложнее, чем подобрать мелодию на флейте. После этого я полюбил прогулки верхом, и мы часто ездили то по окрестным лесам, то по берегу океана, где белая пена обнимала стройные ноги Латы, вызывая у меня мучительную ревность. Впрочем, ревновать ее можно было ко всему миру. Ее катал в своей колеснице сам Арджуна. Крипа показывал ей приемы боя на мечах, причем выказывал больше терпения и снисходительности, чем когда имел дело со мной или Митрой. Знатные ядавы, понятия не имеющие о брахме, словно попадали в плен ауры доброй силы, окружающей Лату. А я жаловался Митре, что не могу понять чувств Латы.
— Почему она так спокойна и безмятежна? Кто я для нее? Неужели это — любовь? Митра с сочувствием выслушивал меня, но посоветовать ничего не мог. Сам он подобными вопросами не мучился, а находил удовольствие в обществе храмовых танцовщиц, изощренных в искусстве прогонять тоску и возбуждать желание.
Несколько раз я вспоминал о том, что дваж-дырожденный не должен поддаваться страстям и пытался сосредоточиться на тренировках. Но стоило мне услышать цокот копыт по мощеной улице у моего дома, как от благих помыслов не оставалось и следа, а удары крови в висках заглушали тонкую мелодию струящейся брахмы. Лата въезжала верхом в наш двор и вскидывала руку в приветственном жесте. Глаза сияли спокойным светом, волосы, схваченные серебряным обручем, ниспадали на открытые плечи. Ноги уютно лежали на шкуре леопарда, которую она использовала вместо седла. И завидев ее, я бежал за своей лошадью, забыв о всех своих сомнениях, снова готовый стать ее безропотной тенью.
Наступивший жаркий сезон прервал наши дневные прогулки. Солнце иссушило небесный океан, и вместо бирюзовой голубизны над нами висело серое знойное марево. Травы выгорели на солнце, вода, которой поливали мостовые, испарялась почти мгновенно и не приносила свежести. Горожане предпочитали не выходить на улицы, а проводить время под крышами своих домов или у водоемов, которые, впрочем, тоже быстро мелели.
В эти тяжелые дни к нам из горного ашрама пришел Учитель. С Крипой они заключили друг друга в объятья как старые добрые друзья. Мы с Митрой низко склонили перед старым риши головы. Но как изменилось лицо нашего Учителя! Оно словно хранило следы изнурительной болезни. Морщины еще больше углубились. Набухли мешки под глазами, а в самих глазах вместо покоя поселилась боль. Прочитав наши мысли, Учитель невесело улыбнулся:
Я только что из Хастинапура. Высокая саб-ха призвала меня для совета, как и других дваж-дырожденных, еще хранящих ашрамы в дальних царствах. Прямо из Хастинапура я пришел к вам.
Вы устали, Учитель? — озабоченно спросили мы с Митрой.
Да, я обессилел, но дорога не виновата. Наоборот, в пути я немного отдышался. Во всем виноват Хастинапур. Невидимая для человеческих глаз туча злой воли и дурных предчувствий повисла над городом.
Учитель не жаловался, он бесстрастно передавал то, что пережил:
— Сам воздух там пропитан удушливо-кислым запахом смятения. После встречи с патриархами и бесед с сановниками мое сердце наполнено трево гой. Дурьодхана начал действовать, не дожидаясь, пока истечет срок изгнания Пандавов. Он пытает ся привлечь на свою сторону и кшатриев, сулит им разные выгоды. Казна и советники в его распоря жении. Он говорит Дхритараштре, что скоро все войско и горожане будут поддерживать его притя зания на престол. Это значит, что он не собирается дожидаться никакого решения Высокой сабхи.
Может быть я ошибся в своих ощущениях… Наши мысли соприкоснулись только на мгновение. Но под доспехами бесстрастной силы, в которые был закован Крипа, мне почудилось растерянное недоумение.
— Я пойду к Арджуне, — сказал он, — сооб щу о вашем приходе. А вы пока отдохните в поко ях дворца.
Учитель покачал головой:
— Я отдохну в садовой беседке. Хватит с меня дворцов.
Крипа ушел, а мы с Митрой увели Учителя в сад, где у небольшого тенистого пруда еще сохранился клочок прохлады и легкий ветерок парил под ажурной крышей беседки. Слуги принесли Учителю воду для омовения ног и медовую настойку, утоляющую жажду. Учитель с благодарностью принял эти знаки внимания и удовлетворенно откинулся на подушки, прикрыв глаза.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Митра. — Сейчас лучше, — сказал Учитель. — С годами щит брахмы слабеет, а в Хастинапуре было так мно го враждебных слов и устремлений, что напряже ние стало чрезмерным. Здесь под благодатным зон том брахмы царей ядавов я смогу отдохнуть.
Хастинапур! Это слово рождало в нас образ набухающей силы, пурпурного пламени. Оно вскипало невиданным скоплением народа, пузырилось куполами храмов и беседок, топорщилось круглыми глиняными башнями. Далекий, враждебный, затягивающий мираж…
Мыслимо ли, чтоб дваждырожденный нарушил слово? — тревожно спросили мы, — Что движет тем, кто свободен от жажды власти и привязанности к богатству?
Великодушное желание спасти братство дваждырожденных, осчастливить подданных, оправдать ожидания соратников.
А Пандавами?
— Те же благие побуждения. ???
Дурьодхана принял на себя бремя властелина и не выдержал ноши, — сказал риши с усталой горечью, — попав под власть кармы своего народа …Ему теперь кажется, что прямой путь воли (его воли!) — кратчайшая дорога к благоденствию страны. Устремленность к цели породила страсть, лишив разум ясности. Человеческая воля — ничто против законов мира, а они-то и ускользают от разума, затуманенного страстью.
Неужели властелин, наделенный мудростью дваждырожденных, не в силах соблюсти закон причин и следствий, наставить подданных на истинный путь?
Увы, в потоке свершений, полагаясь на волю и силу, кто сохранит отрешенность от плодов усилий? Не может правитель принять очевидную истину, что он бессилен изменить закон причин и воздаяний. Сокровенные сказания гласят: «Сколько людей рождается под одной и той же звездой, и сколь различны обретаемые ими плоды. Один стремится обрести потомство, совершая жертвоприношения богам, а в результате на свет появляется тот, кому суждено опозорить семью. Те, у кого еды вдосталь, страдают болезнями желудка, другому валит богатство, хоть он и не прилагает усилий, а этот — деятелен, да не достигает желаемого». Карма не подвластна нашему разумению. Бессильно созерцает властелин, как разбегаются по жизни круги последствий его деяний. Он жаждет, страдает, гневается вместо того, чтобы хотя бы полюбоваться великолепным и страшным узором кармы, оплетающим и жизнь и смерть.
Учитель устало прикрыл глаза и погрузился в самосозерцание. Мы спокойно сидели рядом, завороженные его абсолютным покоем, скрытой от посторонних глаз силой. Учитель молчал, а перед нашим внутренним взором вновь вставали пещеры ашрама, насыщенные покоем и мощью первоосновы мира. Эта первооснова сейчас проступала в старческих знакомых чертах.
Потом, видя, что мы достигли какой-то необходимой для него глубины постижения, Учитель продолжал:
— Я думаю, что Дурьодхана искренне пытал ся проложить для нас благой путь среди хаоса ми роздания. Но эта задача оказалась не по нему, да и не знаю я, кому она по силам в одиночку. Те перь, столкнувшись с преградой, он винит Пан– давов, не осознавая, что Пандавы — только про явление одной из мировых сил. Он видит ненави стные образы людей, не понимая, что столкнулся с потоком кармы.
Пытаясь добиться полной ясности пути, отделить друзей от врагов, он невольно воздвигает дополнительные преграды, через которые его сознание, замутненное ненавистью, уже не в силах перебросить созидательную мысль. Дурьодхана ищет врагов в человеческих обликах, но не находит и лишь больше гневается. Так властелин впадает в неразрешимое противоречие: — пытаясь очистить луковицу, снимает чешуйку за чешуйкой и, в конце концов, обнаруживает в своих руках лишь пустоту. — сказал учитель, не скрывая печали.
* * *
Вечером того же дня к нам пришли дворцовые слуги и сказали, что Крипа уехал во дворец Кришны, и нам надлежит отправляться туда же. Мы вышли из покоев на улицу и увидели, что нас ожидает Лата в своей колеснице, запряженной парой белых лошадей.
— Меня прислали за вами, — сообщила она. Мы взошли на колесницу, и легкая повозка со сту ком и лязгом понеслась по пустынным темным улицам Двараки. У ворот дворца Кришны Лата сдержала лошадей. Слуги приняли из ее рук вожжи, и мы сошли на землю. У обитых медью дверей дворца как раз менялись стражники с обнаженными мечами в руках.
Лата удовлетворенно кивнула: мы точны! Наступает вторая стража ночи.
Разве принцы еще не отдыхают? — спросил я.
Кришна и Баладева не уходят спать или предаваться удовольствиям, пока не выслушают последние донесения надзирателей дворца и тех, кто следит за делами города. Днем для этого нет времени: с утра правители заняты делами государства –— выслушивают советников, обсуждают законы, принимают купцов, путешественников или устраивают смотр войскам. Потом отдыхают в садах в тени беседок и водоемов или объезжают коней и слонов.
В Хастинапуре живут так же?
Да, и в Хастинапуре, и в других городах…
А я думал, хоть правители могут от души наслаждаться жизнью, — вздохнул Митра.
Лата улыбнулась чуть снисходительно:
— Кто так поступает, недолго остается прави телем. Власть — тяжелая ноша, она не всякому под силу.
Лата не договорила, потому что перед нами встали два стражника с короткими мечами в руках. Они повели нас по длинному коридору, украшенному причудливыми барельефами, едва заметными в чадящем свете масляных светильников, прикрепленных на равном удалении друг от друга к угрюмым каменным стенам.
Мне тревожно становится от такого обилия вооруженной охраны. Хотя, казалось бы, она должна внушать спокойствие… — признался я.
Увы, здесь невозможно спокойствие горного ашрама, — сказала Лата, неслышно и гибко скользя меж каменных колонн. — Сам Кришна каждый вечер обходит все посты, беседует с начальником караула. И все-таки Дварака — оазис безопасности. В Хастинапуре охрана есть в доме каждого состоятельного горожанина, купца, путешественника. Окружая себя вооруженными людьми, те, кто имеют власть, пытаются отвратить страх. Но его становится все больше. Он клубится в каменных коридорах каждого дворца и отступает на время лишь перед огнем факелов и блеском клинков охраны…
Мы вошли в небольшую залу и при свете ярких многочисленных светильников увидели своего Учителя. Он сидел на подушке рядом с Арджу-ной, Кришной, Баладевой и Крипой. Чуть поодаль расположились еще несколько дваждырожденных — домашние жрецы царского дома ядавов. У стен, недвижимые, как изваяния, застыли стражники с обнаженными мечами. Простота помещения резко контрастировала с пышной, кричащей роскошью дворцов, в которых жили придворные и военачальники ядавов, да и другие помещения дворца Кришны были обставлены с большим блеском и богатством. Здесь же только тонкие ткани мягких расцветок прикрывали каменные стены. Не было ни статуй божеств ни дорогой мебели, только чистые простые циновки да подушки, на которых сидели и гости и хозяева. Но зато здесь ярко пылали огни в начищенных до блеска медных сосудах, курились благовония, и в глиняных чашах, стоявших в причудливом беспорядке прямо на полу, плавали огромные свежие цветы лотоса. Ар-джуна, Кришна и Баладева были без привычных богатых доспехов и украшений, в простых белых одеяниях с гирляндами цветов. Склонившись в глубоком поклоне, мы услышали, как Кришна и Арджуна ласково приветствуют Лату и приглашают нас всех сесть радом. Нас допустили до участия в совете дваждырожденных! Мне стало жарко от гордости. На циновку, покрытую мягким покрывалом, я опустился, как будто это был золотой трон. При этом, как ни странно, где-то в сердце гнездился страх, что я сделаю или скажу что-нибудь не так, неверным жестом покажу собственную малость, делающую меня недостойным этого высокого совета. Но смущение быстро прошло, потому что все собравшиеся, приняв нас в свой круг, вновь вернулись к прерванному разговору, как бы приглашая принять в нем участие. В этой обстановке и Арджуна и оба царя ядавов, как мне тогда показалось, потеряли часть своего блеска, но стали ближе, доступнее. Да и манера общения была до удивления естественной: неспешные речи, простые слова, ни знаков почтения, ни лишних церемоний — совет равных с равными. Но речь шла совсем не о простых будничных проблемах. Кришна получил известия о том, что царь Магадхи Джа-расандха, вытеснивший ядавов из Матхуры, готовится к новому походу.
Мы делаем все от нас зависящее, чтобы укрепить Двараку, — говорил Кришна. — Но один раз мы уже почти проиграли. Великое равновесие сил нарушено. Под зонтом Джарасандхи самые плодородные земли равнин Ганги. Его народ молод, потому горяч и безрассуден. Магадхи мало чего смыслят в дхарме кшатриев, но точно знают чего хотят от соседей — приращения богатств и земель. Победив в сражении, Джарасандха не берет выкупа. Он раздвигает границы своего царства, обращая проигравших раджей в заложников. Они у него под замком в столице Раджагрихе, а их кшатрии пополнили войско магадхов. Скоро его сила достигнет Хастинапура.
Но это же хорошо? Пусть наши враги обескровят друг друга, — заметил кто-то из присутствующих ядавов.
— Кто предскажет будующее? — возразил Кришна, — Джарасандха может пойти по южным границам Хастинапура. Тогда его колесницы уда рят по нашим оплотам у самой Двараки. Чтобы выжить, нам придется собирать не меньшие силы. И какую пользу принесет нам эта война?
Значит, опять отстраненное ожидание? Видеть набухающее зло и не остановить его — такое же преступление, как и прямое насилие, — веско сказал Арджуна.
Джарасандха смог заручиться поддержкой многих мелких царей, которые не столько его любят, сколько боятся. Многих он просто держит заложниками в своей столице Раджагрихе. Воевать с Джарасандхой сейчас чистое безумие. — заметил Кришна.
Нам больше некуда отступать, — мрачно сказал Баладева — дальше на запад только океан. Будем сражаться.
Кришна покачал головой:
— Если бы не эти заложники в Раджагрихе.. У нас не хватит сил.
Горестный вздох вырвался из груди Арджуны:
— Вот когда бы пригодилась военная мощь Инд– рапрастхи. Наши колесницы в Панчале, наши кшатрии вынуждены были искать службу у дру гих царей. Кто-то ушел к тригартам, кто-то нашел новых господ в Дашаратхе. Некоторые служат даже у Кауравов.
Баладева добавил:
— И если вы думаете вернуться, то они встре тят вас стрелами, защищая новых господ.
Арджуна кивнул:
— Юдхиштхира перемудрил со своей кротос тью и приверженностью к карме? Может быть, прав был Бхимасена, сказавший, что мы превра тились в послушных ягнят, которых приносят в жертву невежественные жрецы.
Баладева поднял на Арджуну спокойные, кажется, даже чуть сонные глаза:
— Ты забыл, что главная добродетель дваж– дырожденного — преданность братству. Одумай ся, царь. Неужели пыл воителя вытеснил в твоем сердце мудрость брахмана! Нарушив решение Вы сокой сабхи, вы бы опозорили свои имена.
Но Арджуну неожиданно поддержал Кришна:
— Какой смысл прятаться за пеленой майи и от рицать ужасную правду? Война уже началась, хоть Высокая сабха и говорит о мире. И что хуже все го, мы начинаем проигрывать битву. Дваждырож денных становится все меньше.
Арджуна кивнул:
— Я как-то во время скитаний набрел на заб рошенный ашрам.
Тлен и безмолвие там, где некогда били хрустальные ключи сокровенного знания. Где ушедшие братья? Не докличешься. Новый народ вытесняет нас с этих земель, наша прародина скрыта в океане, и нам некуда отступать. Остается только бороться, идти к власти, чтобы использовать ее для блага тех, кто обладает знанием и милосердием.
— Новому времени нужны новые вожди! — воодушевленно сказал Кришна, — Пандавы готовы принять вызов, который бросает нашему братству черная эра. Высокая сабха должна поддержать их или погибнуть под колесницами кшатрийских колесниц.
Высокая сабха теряет власть даже в Хасти-напуре, — тихо подал голос Учитель. — Сам Дхритараштра больше слушает собственного сына, чем мудрых патриархов, а Дурьодхана так опьянен властью, что забывает о долге дважды-рожденного. Многие члены нашего братства считают, что он становится опасным, но в его руках армия и казна Хастинапура. Что делать патриархам? Неужели призывать к войне? Я иногда думаю, что лучше нам попасть под власть времени, чем обагрить руки человеческой кровью.
Так или иначе, сейчас начинать войну не время, — сказал Баладева.
Но как ее предотвратить? — спросил Кришна и добавил со скрытой усмешкой. — Может быть отправить тебя в заложники к Джарасандхе? Высокая сабха помогла нам отбить последнее нашествие на Матхуру, но со всей армией Джарасанд-хи дваждырожденным не справиться, а разрешить Пандавам сейчас поднять свое знамя и собирать верные войска нам на помощь, вы, мои мудрые советники, не желаете.
Учитель и Баладева решительно сказали:
-Да!
Лата тоже поддержала их кивком головы. Крипа пожал плечами и зачем-то похлопал рукой по рукояти своего меча, но возражать не стал. Тогда вступил в разговор Арджуна:
Мой брат Юдхиштхира считает, что во имя конечной победы нам лучше всего скрыться в безопасном месте и начать собирать сторонников. На это может уйти целый год. Но я не могу поверить, что шпионы Дурьодханы не найдут нас. Скорее, солнце незамеченным пройдет по небу.
Вам обещана защита, — сказал Учитель. — Высокая сабха, вернее те из патриархов, кто сочувствует вам, еще в силах отвратить шпионов и любые злые помыслы от своих друзей.
Опять выжидать! — воскликнул Арджуна. — Надо действовать!
Когда в Гималаях тронутые осенними холодами листья желтеют и лавиной низвергаются наземь, какая сила может удержать их на ветках? Раса дваждырожденных состарилась, — сказал Учитель. — Мы уступаем место новому народу, устремившему свой взор не в глубины души, а на землю, океан, небо. А мы уходим. Ранее объединяющее нас поле брахмы тает, как лед под солнцем. Это расплата за то, что мы потеряли чистоту мысли. Если бы мы не свернули с пути ненасилия и не уподобились бы кшатриям, мы бы не стояли сейчас на пороге войны.
Еще бы, нас бы просто перебили пару веков назад, — возразил Крипа.
— Может быть и так, — сказал Учитель. — Но это бы сделали наши враги, а сейчас дважды– рожденные будут уничтожать дваждырожденных. И Пандавы и Кауравы провозглашают своей це лью благо всей общины. Нелепая игра. В нас слов но вселились ракшасы, а мы не осознаем этого, запутавшись в хитросплетениях отношений меж ду царями, государствами, линиями наследства.
Баладева сказал:
Но откуда взялись эти мысли, пожирающие нашу общину изнутри? Ведь в наших ашрамах мы по-прежнему говорим только о единстве и милосердии, никто не учит жадности, не пробуждает жажды власти.
Изменилось течение мира, — смиренно ответил Учитель, — и наши усилия ничтожны против его холодного дыхания. А тогда не так уж виноваты и Пандавы с Кауравами: они, при всей своей мудрости и силе — только щепки в великом водовороте. И все наши мудрые заповеди не могут противостоять надвигающейся Калиюге. В Хастинапуре я слышал, как семейный брахман наставлял одного из молодых царевичей в науке управлять: «Охраняй сокровищницу, амбары и женские покои верными слугами. Но в первую очередь охраняй от прислужников самого себя! Никому нельзя верить ни внутри дворца, ни вне его. Остерегайся своих родственников и охраняй их друг от друга»! Подобные назидания показывают, что действительно наступили черные времена. Там, где вызревает зло, пропадает безопасность и для тех, кто его замышляет.
Кришна пожал плечами:
— Я тоже теперь расставляю охрану не толь ко на стенах Двараки, но и внутри города.
Арджуна изумленно поднял брови:
Неужели ты опасаешься предательства даже здесь? Кажется, мы еще способны почувствовать злонамеренность так же ясно, как запах дыма в чистом воздухе леса.
Многочисленные тревоги и заботы отнимают наши силы, рассеивают внимание. Не надо позволять случайностям отягощать плоды кармы, — отметил Кришна. — Люди видят страшные знамения, и сердца их могут утратить стойкость ко злу.
— Знаток дхармы Юдхиштхира еще до ухода в изгнание говорил, что необходимо исправлять нравы суровыми законами, а Высокая сабха обви нила его в нарушении дхармы дваждырожденно– го! — с горечью сказал Арджуна. — И вот к чему мы пришли всего за десять лет!
Учитель успокаивающе коснулся его плеча:
— Самые мудрые предсказания бессильны, пока люди на собственном опыте не поймут их правоту, а тогда, как правило, бывает слишком по здно. Это карма, и против нее бессильны даже пат риархи. Невежество порождает вражду и подозри тельность, из них проистекают война и смерть, а они, в свою очередь, порождают невежество. И даже вы, облаченные мудростью и властью, не желаете разорвать этот порочный круг.
— Так в соответствии с дхармой и надлежит рассуждать Учителю, берегущему наши законы и знания в заповедном ашраме, — сказал Кришна. — Но Пандавы — цари, и наша дхарма — беречь подданных! Сейчас не время увещеваний. Джара– сандха скоро двинет войска на Двараку и никакие мудрые рассуждения о карме и высшем предназ начении дваждырожденных не спасут жен и де тей ядавов от рабства, а их мужей — от смерти. Мой царский долг — сражаться!
Долго, до четвертой стражи ночи продолжался этот необычный военный совет, больше похожий со стороны на задушевную беседу. Хоть иногда голоса спорящих и звенели от страсти, но никто ни разу не прервал говорящего, никто не усомнился в искренности речей и в доброй воле возражающего. Нам с Митрой не все было понятно в словах и мыслях, явленных на совете, многое казалось ненужной тратой времени, однако мы чувствовали, как в неспешной беседе начинает звучать неуловимая общая нота, которая связывает, соединяет противоположные мнения в единую гармонию. После всех разговоров и споров не осталось горечи или обид, лишь радостное ощущение единства и сопереживания.
После окончания совета мы простились с Датой, умчавшейся домой на быстрой колеснице, и вместе с Крипой и Учителем отправились через пустынный город домой. Прохладный утренний ветер, настоенный на аромате цветов, несколько прояснил наши головы. Лучи ранней зари освежили чувства, и мы еще долго беседовали, петляя по мощеным улочкам Двараки.
— Очень скоро этот город может превратить ся в осажденную крепость, — сказал Крипа, по гладывая на дышащие покоем окна домов.
— Да, и опять больше всех пострадают не цари, а те, кто кормит и строит дворцы, шьет одеж ду и лепит посуду, — сказал Учитель. — Никто не защитит их от страданий и смерти.
Мое сердце сжалось от мысли о том, что ждет этих людей. Я вспомнил о своих родителях, о тех, кто остался в деревне. Обреченные на тяжелый труд, ойй так и проживут свою ждаш,, не зная ничего, кроме работы на поле. Сколько неиспользованных возможностей, непрозревших сердец, бесцельных потерь!
Учитель повернулся ко мне, уловив грустный тон моих мыслей.
— Жизнь поколений проходит в темноте не вежества и страданий.
Никто не учит их противостоять потерям и несправедливости так же, как и грозному оружию кшатриев. Я рад, что ты понял. В этом ваше различие с Митрой. Он — потомок кшатриев — никогда не знал, что такое отчаяние попранной свободы и замкнутость кругов жизни.
Митра обиженно возразил:
— Кшатрии рождены, чтобы сражаться, а цари враждовали друг с другом и тысячи лет назад. Что изменилось теперь? Будет нужно, и мы с Муни обнажим мечи. Кое-чему нас здесь научили…
Учитель с укоризной взглянул на Крипу:
Да, сражаться научились многие дважды-рожденные, и это погубит наше братство.
Но почему? — Воскликнул Митра.
Брахма не существует сама по себе. Огонь горит на алтаре, брахма пробуждается в прозревшем сердце. Наши сердца — словно замкнутый узор каналов, по которым течет огненная сила. Стоит прорвать канал, как сила иссякнет. Если начнется война и распадется наш узор, то брахма исчезнет, как вода уходит в землю.
Учитель замолчал. Некоторое время мы шли молча, глядя, как на гордых башнях Двараки и крышах домов золотисто-розовые блики зари борются с тенями ночи.
Значит, все обречено? — не вынес Митра собственных грустных мыслей. Учитель взглянул на розовеющий небосвод, где медленно гасли последние утренние звезды.
Мир движется своим чередом. Уйдут в землю стены наших домов, забудутся слова общего языка, но на пустоши и пепелища придут люди и снова возведут стены и очаги. Они оставят или переиначат названия, которые донесет до них далекий порыв памяти. И услышат они эхо великих событий…
Но никто не знает, как помянут они нас в своих песнях, хмуро добавил Крипа. Весь оставшийся путь до дома мы прошли молча. Учитель прожил в Двараке несколько дней, а потом ушел не торопясь по пыльной дороге в долгий и многотрудный поиск новых учеников, ждущих того, кто поможет прозреть их сердцам. Крипа и мы с Митрой вышли проводить Учителя.
Неужели падет и этот остров света? — сказал Учитель, оглядывая каменные стены Двараки, над которыми утренний ветер колебал яркие флаги с символами рода ядавов. И как бы отгоняя дурные предчувствия, Учитель тряхнул головой:
Нет, пока Кришна и Баладева охраняют это благодатное место, зло сюда не войдет. Я счастлив, что вы попали к лучшим наставникам нашего братства — Крипе и Лате. Но как мало осталось времени для вашего обучения! Скоро вы примете карму нашего братства, когда каждому придется сделать выбор: встать в ряды воинов или уйти в ашрам, чтобы хранить знания и помогать непрозревшим. Так или иначе, мы обрекли наших учеников на страдания. Вы не сможете спрятаться в толпе, отвратить очи ваших сердец от чужих страданий, смириться с властью тупых и жестоких. Приходит время, предсказанное в Сокровенных сказаниях, когда лишь собственность даст положение, богатство станет залогом преданности, угрозы и самонадеянность заменят ученость. И если вы не смиритесь с этим, то сильные мира обратятся против вас и никто не придет к вам на помощь.
Так что же нам делать? — спросили мы с Митрой.
Пытаться спасти то, что заслуживает спасения, хранить знания и ждать, когда вас позовут на помощь.
Но останется ли кто, чтобы ответить на этот зов?
Не знаю. Может быть, в каком-нибудь далеком горном ашраме сохранится огонь брахмы…
Учитель не договорил, а обнял нас всех троих поочередно и повернулся лицом к дороге. В тот момент я снова заметил, как сильно он постарел за прошедшие полгода. Совершенно седые волосы падали на плечи, согнувшиеся под бременем тревог. Но сухие пальцы крепко сжимали посох и по-прежнему ясно смотрели на мир глаза.
Он ушел, а мы долго говорили о нем. Мне кажется, я впервые в жизни проник в бездонный колодец его сердца и увидел там печаль и надежду. Я понял, как страшно ему было выпускать в мир новых найденных учеников, как страдал от того, что был бессилен изменить течение событий. И все же он оставался верным долгу Учителя — единственной золотой нити, удерживающей его от шага в черную бездну небытия.
* * *
Ну, что же, пророчества получены, — сказал Крипа.
Пора возвращаться к нашим упражнениям.
Да, и как можно скорее, — с готовностью ответили мы с Митрой. Я чувствовал, что разрываюсь между двумя полюсами — Учителем и Кри-пой. Чей путь избрать мне? Пойти за Учителем? Но у меня нет духовной мощи, нет достаточных знаний и сил, чтобы помогать новым ученикам, я и сам не закончил ашрам ученичества. Идти по пути Крипы — значило принести всю возможную пользу, на которую могла рассчитывать община, обучая меня кшатрийской науке. Но решиться встать на него было страшно, на нем ясно обозначились следы крови… Несколько дней я пребывал в мучительном раздумье. Мне очень хотелось посоветоваться с Латой, но она куда-то пропала, ее не было дома, она не заезжала ко мне. Ее отсутствие начинало меня тревожить, будило ревность, мешало сосредоточиться. В эти дни я занимался плохо. К изматывающим упражнениям с оружием я понемногу привык и они не лишали меня способности думать. Митра, как всегда очень чуткий во всем, что касалось моего внутреннего состояния, сам вызвал меня на откровенный разговор, причем сделал это со свойственным ему чувством юмора.
— О, безупречный, победивший страсти! Мо жет ли ничтожный ваш собрат предложить вам уме рить свой пыл? — легкомысленным тоном обра тился он ко мне. — Здесь в городе, даже во дворце немало прекрасных дев, которые за плату могут ра зогнать твою тоску. И нечего корчить презритель ную мину. Большинство мужчин посещают этих прекрасных созданий, умеющих петь и танцевать, умащивающих груди сандаловой пастой, так что во время поцелуя кажется, будто опускаешь губы в распустившийся бутон лилии. И если хочешь знать, эти безупречные красавицы помогают мужьям не пресыщаться собственными женами и тем самым сохраняют покой в семьях благонамеренных горо жан. И плату берут не очень большую, намного ниже, чем в Хастинапуре или Магадхе.
Я не принял веселого тона и ответил не очень любезно, что в услугах танцовщиц не нуждаюсь.
Ну, и долго ты будешь себя истязать? — спокойно спросил Митра.
Не понимаю, как это касается тебя! — огрызнулся я.
Ты же со мной упражняешься, а мне нет никакой надобности доводить себя до истощения. Вот она, карма! Очевидно, я пожинаю ее плоды. Не надо было вмешиваться в твою жизнь…
При чем здесь Лата? Просто я не могу сделать выбор, тот самый выбор, о котором говорил Учитель…
Митра кивнул, он понял, о чем я говорю. «Он меня всегда понимает», — подумал я. Но в следующий момент убедился, что был неправ.
Какой выбор ты собираешься сделать? Все уже решено, как всегда, за нас. Мы зачислены в отряд телохранителей Арджуны.
А как же ашрам?
Да какие из нас учителя? Ты посмотри на себя и меня. Крипа спросил, что мы решили, и я не колебаясь, ответил, что выбираем путь воинов.
Но я же еще не решил!
А я тебе говорю, что тут и решать нечего! Все решено за нас, иначе зачем бы, скажи, Крипа тратил столько времени с нами? Мы давно уже не занимаемся самосозерцанием и не приобретаем новых знаний, мы только и делаем, что совершенствуемся в науке убивать. И, признаться, я рад этому. Никаких тебе сомнений, все ясно и определенно, как дхарма кшатрия.
Ты заставляешь меня почувствовать себя почти рабом.
Я тебе больше скажу — я себя детской игрушкой чувствую! У меня пропала свобода воли!
Да нет же, — возразил я, — мы свободны. Просто это и есть течение кармы.
Но не карма же вытащила нас из скорлупы ашрама и бросила сюда, в Двараку! Не карма предопределяет расписание наших занятий, время приема пищи, сна. Мы живем словно в клетке долга и обязательств, но называем это дхармой и радуемся…
Я никогда так на это не смотрел…
Потому что ты всегда так жил! У тебя не было выбора в деревне, ты всегда был во власти традиций, предписаний и так привык, что не хочешь понять даже теперь, глядя на мир вокруг, что другие живут по-иному.
Дваждырожденные и должны жить не как все. Учитель и Крипа говорили, что мы — лишь звенья в общей цепи…
Нет! Это МЫ — звенья, а кто они — мы с тобой не знаем. Они свободны и независимы, они сами приказывают, а не исполняют команды. Не делай большие глаза! — почти закричал Митра. — Ты сам, Муни, все время сомневаешься. Разве с тех пор, как ты ушел из своей родной деревни, тебе ни разу не казалось, что ввязался в дела, которые тебя не касаются, что ты не дваждырожден-ный? Как ни стараемся, мы не становимся похожими на Учителя и Крипу.
Мы же только начали…
А откуда мы знаем, с какого уровня начали они? Может быть, они в предыдущем воплощении уже были иными? Да и есть ли оно — второе, третье воплощения? Ты разве можешь быть в этом уверен? Ты же просто веришь тому, что тебе говорят. Стараешься верить, как и я… Ну, чтобы хоть какую-то точку опоры приобрести взамен потерянной. .. А где находится Высокая сабха? Где патриархи, о которых мы так много слышим? Ведь все это — разговоры. Да и Арджуна с Крипой что-то не очень похожи на богов.
Но ведь ты сам говорил мне, что я изменился. Изменился и ты, Митра. Ты бы смог так думать и так говорить год назад, когда был просто одним из головорезов мелкого властителя?
Хорошо, мы изменились. В нас оказалось больше сил, чем казалось вначале. А где в окружающем мире подтверждение высоких истин, о которых говорил Учитель? Почему все, что ты слышишь, ты не пытаешься применить к своей жизни?
Высокие истины для тех, кто достиг прозрения…
Ну нет. Если то, что нам внушают — правда, то мы уже должны чувствовать высокие поля, как обещание солнца перед рассветом.
Не понимаю, чего тебе надо, — сказал я, чувствуя, как растет во мне возбуждение и гнев и стыдился этого. — В тебя что, ракшас себялюбия вселился? Обратно в дружину удельного раджи захотелось, беззащитных крестьян грабить, глотки резать? Для тебя мир брахмы открыли, а тебе все насилие над свободой чудится. А я, представь себе, свободным себя чувствую. И поэтому, пойду сейчас к Крипе и скажу, что ни в какие телохранители я не собираюсь. Это не моя карма…
И сделаешь напрасными многомесячные усилия Крипы и Латы?
При чем здесь Лата?
Ну, она же — твой наставник и, значит, в ответе за тебя перед общиной, — ответил Митра.
Что??!
По-моему, ты потерял остатки способностей дваждырожденного, ты не только не проникаешь в мои мысли, но ты даже перестаешь воспринимать слова. Забыл, что сказал Учитель? «Вы попали в руки лучших наставников нашего братства». Лата — такой же наставник, как Крипа. А иначе, чего ради она стала бы терять столько времени с нами, с тобой, прежде всего? Ты же знаешь, никто из дваждырожденных, будь то мужчина или женщина, не может предаваться праздности, у каждого своя работа. Вот зачем были эти прогулки! Она готовила тебя к предначертанному пути со всей мудростью дваждырожденных.
От предчувствия справедливости этих слов у меня похолодело сердце.
— Постой, но ведь ты такой же, как и я, и у тебя тоже должен быть наставник.
Митра пожал плечами:
Я всю свою жизнь, кроме последних месяцев, провел во дворце, ты что, забыл? Конечно, не в такой роскоши, но сам образ жизни мало отличается, как и поведение людей. Поэтому, я думаю, за меня никто и не беспокоится. Может, я вообще попроще устроен, покрепче. А вот ты, если оставить тебя без присмотра, можешь погибнуть, как старая циновка в сезон дождей.
Но зачем же кого-то приставлять?
А как бы иначе ты втянулся в жизнь Двара-ки? Разве теперь город не стал для тебя приятным и родным? Разве в этой жизни ты не обрел счастья и смысла? Да ты здесь как рыба в воде! Я сначала этому удивлялся, а потом понял: это твои прогулки и беседы с Латой приносят свои плоды. И разве не она вдохновляет тебя на овладение кшат-рийской наукой? И хорошо! Что ты стоишь со слезами на глазах? Я тобой горжусь — ты так быстро учишься. Признаться, была у меня недостойная мыслишка, что хоть здесь я над тобой верх возьму, а вот нет, не дали наши заботливые братья. Быстро и легко тебя в этот узор вписали. Спасибо им за это.
Митра был прав, тысячу раз прав, но от этого было не легче. Меня скрутила такая горькая обида на Лату, на Митру, на весь белый свет, что слезы, к моему стыду, сами собой покатились из глаз, а губы затряслись, как у ребенка, потерявшего игрушку. Мне до сих пор стыдно вспоминать, как я жалел себя в тот момент. Митра даже растерялся, видя мое состояние.
А я, смахнув слезы, вдруг ощутил, что обида сменилась злостью на себя. Вот оно, мое самообладание дваждырожденного! Вот мой контроль над мыслями и чувствами! На зыбкой чаше весов колышется судьба великих государств, не зная отдыха, борются за сохранение света и знаний те, кто принял меня в свое братство. А я опять погряз в трясине собственных мелочных переживаний и обид. Что я делаю с собой!?
Дваждырожденный должен повелевать своими чувствами, — растерянно сказал Митра, не зная, как меня утешить.
Да какой дваждырожденный? — едва выговорил я. — Слепой черепашонок, тычущийся носом в твердеющий мир. Те, кто наблюдают за нами, потому и приставили ко мне Дату, что чувствуют, какой жалкий, темный крестьянин допущен в их ряды. И они правы: я — самое слабое звено. К тебе они менее внимательны по одной простой причине: ты надежен, уверен в себе, а я…
* * *
Жизнь в Двараке изменилась до неузнаваемости. Кришна и Баладева начали всерьез готовить свои войска к сражению. Каждый день с крепостной стены горожане наблюдали, как на пустошах вокруг города боевые колесницы плели причудливые кружева, отрабатывая тактику действия в едином строю. Неистовые кони неслись наперегонки с ветром, и в руках воинов вспыхивали разящие молнии позолоченных боевых луков. Тревожно трубили слоны, которых погонщики приучали к весу боевых башен, запаху крови и виду огня. По тенистой дороге мимо горы Райвата к блещущим воротам Двараки тянулись караваны повозок, запряженных буйволами и лошадьми. Крестьяне свозили в город продовольствие, которое будет теперь храниться в каменных амбарах на случай осады. Крипа ужесточил тренировки, и у меня почти не осталось времени думать о Дате. Впрочем, в тот момент это доставило мне какое-то горькое удовлетворение.
С утра до вечера я усердно упражнялся в стрельбе из лука, фехтовании на мечах, верховой езде, вызывая насмешливые замечания Митры. Мой план был весьма прост и наивен — измучить тело физическими упражнениями до предела, заглушить голос чувств, чтобы не хватило сил на страдания духа.
Отчасти я добился своего. Дневные занятия настолько поглощали меня, что на посторонние мысли не хватало времени. Зато Дата мне стала сниться по ночам — еще более прекрасная и недостижимая, чем наяву. Тогда я прибег к способу аскетов, укрощающих страсти воздержанием от пищи. Через два дня я действительно забыл о Дате, как и обо всем на свете, кроме еды. К тому же мне стали изменять силы на тренировках, и Крипа потребовал, чтобы я прекратил свои аскетические «подвиги».
За всеми этими переживаниями я не заметил, как закончился жаркий сезон. В Двараку пришли дожди. Жара отступила, и задули свежие, насыщенные морской солью ветры. Низкие черные тучи ползли по небу, как стадо коров. Ночами в небесных высях разыгрывались ужасающие битвы, и огненные стрелы ярости богов с грохотом срывались на землю. На следующее утро весь небосклон оказался завешан войлоком мелкого дождя, и знамена над дворцами Кришны и Баладевы повисли мокрыми тряпками. Вода широким потоком текла по мостовым. Ядовитые змеи и ящерицы покидали свои залитые дождем убежища и заползали в дома. Люди ходили, с опаской глядя на землю.
Однажды, когда дождь немного затих, ко мне приехала Дата. Поверх обычного платья на ней был одет кожаный плотный плащ, защищающий от влаги, которая буквально висела в воздухе, как плотный туман. Я смиренно оседлал своего коня и отправился за Датой к морскому берегу.
Раньше мы любили уединение полосы прибоя. Там, вдали от людей, я острее чувствовал близость Латы, там покой и величие океана передавались моему сердцу. Но в тот день покоя не было нигде. Пенные валы обрушивались на берег, с волчьей яростью грызли белыми клыками серую плоть земли. Грустным и тревожным было лицо апсары. Впрочем, причина для этого была самая серьезная.
— Кришна и Бхимасена убили Джарасандху, царя Магадхи, — сказала Дата, глядя куда-то мимо меня, за серый морской горизонт. — Теперь по нятно, какой путь избрали вожди ядавов для спа сения Двараки.
Я был уже достаточно искушен в хитросплетениях военных союзов, чтобы понять, что тень войны восходит над нашей землей, как огромная черная туча. Мы спешились и оставили коней пастись на скудной прибрежной траве, а сами пошли через широкий песчаный пляж к самой кромке прибоя. Только что принесенные вести сделали мелкими и ничтожными мои собственные терзания. И все же я не мог без горечи любоваться красотой Латы. Сильный свежий ветер бросал нам в лицо соленые брызги, и мне казалось, что по щекам Латы текут слезы. Ее длинные черные волосы колыхались, били по лицу, струились по ветру, как морские водоросли вокруг перламутровой раковины. Она не смотрела на меня. Ее невидящий взгляд, обращенный к небосклону, был полон тревоги.
Там, на морском берегу, она и рассказала мне о том, как Кришна и Арджуна, с небольшим отрядом телохранителей тайно уехали из Двараки. Это произошло через несколько дней после ночного совещания, на которое были допущены мы с Митрой. Где-то в лесах они встретились с Бхимасе-ной, о чем, очевидно, было условлено заранее. Передвигаясь с большой опаской, они смогли незамеченными пересечь границы чужих владений и подойти к столице Магадхи Раджагрихе. Глубокой ночью трое дваждырожденных царей проникли за стены крепости.
— Уже ходят слухи, что Бхимасена пробил сте ну голыми руками, — сказала Лата. — Но я думаю, что в городе было немало шпионов Кришны, и сброшенная со стены веревочная лестница могла сберечь силы Бхимасены. Зато точно известно, что братья Пандавы вместе с Кришной ворвались прямо в покои дворца. Могучий Бхимасе-на в честном поединке убил Джарасандху, а тем временем Арджуна и Кришна, разогнав охрану, освободили царей, которых властитель Магадхи держал заложниками. Пользуясь темнотой и поднявшимся переполохом, они смогли пробиться к воротам крепости и вскочить на ожидавшие их там колесницы. Воины Магадхи, потерявшие своего царя, не рискнули их преследовать.
Лата сбросила сандалии и ударила босой ногой по морскому песку, словно желая впустить его прохладу в свое разгоряченное сердце:
Джарасандху все равно надо было уничтожить. Он угрожал и Двараке, и другим городам, и даже Хастинапуру.
Значит, Кауравы будут благодарны Кришне?
В Хастинапуре обрадуются падению Джа-расандхи. Но там не могут не понимать, что освобожденные цари теперь могут стать союзниками Пандавов… Я думаю, что никто не может предсказать последствий этого убийства. Но раз Кришна и Пандавы пошли на такой отчаянный шаг, значит другого выхода не было.
Ревущие валы обрушивались на отмель, и клочья пены упрямо ползли вверх по песку к нашим ногам. Лата топтала белые пузыри, а я не мог оторвать взгляда от ее ног, белых, как лепестки лотоса. Закинув голову, Лата прочитала строки из неизвестного мне стихотворения:
На отмелях черных синего моря остались мечты кораблей. И сердце гудит, как пустая раковина, и полно предчувствием, как белый парус ветром. Где твой парус? Где твои флаги?
Как у вас на севере совершают брачный обряд? — неожиданно для самого себя спросил я у Латы. Впервые за время нашей встречи она улыбнулась:
Наверное, так же, как и у вас на юге.
Тогда пойдем в храм, — сказал я, чувствуя, как дрожит от волнений мой голос. — Я возьму тебя за руку и трижды обведу вокруг священного огня слева направо, и скажу слова: «Буду тебе кормильцем».
Лата опустила голову. Округлые линии на ее шее напомнили спираль морской раковины.
— Бессмысленно говорить об этом, — тихо сказала она. — В надвигающейся буре тебе будет не просто остаться в живых. Если часть твоего сер дца останется со мной, то ослабнет внимание и не будет крепка твоя рука. Учитель в ашраме го ворил тебе, что мудрый всегда сомневается и каж дый свой шаг соизмеряет с велением сердца. Так можно пройти по жизни, не отяготив своей кар мы. Но Крипа дал вам другую мантру. «Разруше на пелена заблуждений, я вижу истинный свет, я стоек, привержен долгу». Думай о долге и забудь обо мне.
Не знаю, как это у меня вырвалось, но прежде, чем отвернуться от Латы и пойти к своему коню, я сказал:
— Я потерял больше, чем наставника.
* * *
Тяжелые тучи, похожие на удавов, ползли по небу. Мелкий дождь висел в жарком воздухе.
Лата никогда больше не появлялась во дворце, где мы с Митрой принимали последние наставления Крипы.
Камень не чувствителен к боли. Дикий человек более вынослив, чем изнеженные придворные. Чем больше развиваются разум и чувства человека, тем острее он переносит страдания. Но вы должны стать властелинами воли!!! — почти кричал Крипа, глядя, как мы с Митрой охаживаем друг друга по плечам длинными бамбуковыми шестами. — Сила брахмы способна приглушить боль, остановить кровотечение так же, как и отразить невидимый посыл злой мысли. Мы знаем случаи, когда дваждырожденные, даже пробитые стрелой насквозь, продолжали сражаться. У великих подвижников каждая частица тела настолько пронизана сознанием и волей, что боль гаснет сама по себе, как факел, брошенный в море. Научитесь лечить раны дыханием. Ощутите свое единство с бесконечным миром, тогда сами собой падут стены и границы, а вместе с ними и страх смерти, самый древний и самый могущественный.
Я уже начинаю сомневаться, что нам пригодится ваша наука, — тяжело отдуваясь под моими ударами проговорил Митра. — Похоже, что мы с Муни убьем друг друга прямо здесь, на тренировочном поле, или почим от старости, так и не выйдя за стены Двараки. Время уходит, Пандавы скрываются где-то в лесах, а мы тупо упражняемся, ожидая, когда победа сама упадет в руки, как перезревший колос.
Крипа только улыбнулся и отошел под навес, куда не проникал накрапывающий дождь. Потом кивком головы пригласил нас к себе. Мы с Митрой не заставили себя долго ждать и, растирая саднящие плечи руками, уселись рядом с наставником на жесткие циновки.
— Я заметил в тебе, Митра, признаки нетер пения, — сказал Крипа. — Несмотря на то, что ты, как сам выразился, тупо упражняешься уже полгода, твои стрелы летят по своей собственной прихоти. Ты теряешь власть над оружием. Стро ишь планы, в то время как твоя голова должна быть чистой, как небо ранней весной. Это, кста ти, касается и тебя, Муни. Все ваше сознание дол жно быть сосредоточено на кончике стрелы. Не думайте о цели, она — удел завтрашнего дня, который может вообще не наступить. Полное доверие карме…
Но если цель благородна! — не выдержав, воскликнул Митра. — Я не боюсь отдать жизнь ради будущего.
Только безумец может добывать славу ценой собственной жизни, — отрезал Крипа. — Как гласят Сокровенные сказания, «нет пользы от славы мертвому, чье тело обратилось в прах». Только для живого имеет смысл радость победы. Конечно, нам приходится идти на жертвы. Но мечтать о них?.. Вы нужны общине живыми. Слишком долго и трудно постигается наука, чтобы не дорожить теми, кто ею обладает. Царь дорожит сокровищами, обретенными в битвах, пахарь знает цену каждому куску хлеба. А братство хранит зажженные сердца.
Пристыженный Митра поник головой, и я попытался за него заступиться:
— Крипа, мы все понимаем. Разговоры Мит ры о славе и смерти — просто бред, вызванный усталостью. В объятиях красавиц он забывает и о том, и о другом, мечтая о вечной жизни.
Крипа рассмеялся:
— Я знаю. Хоть вы и зоветесь дваждырожден– ными, но мечетесь в кругу страстей.
Митра передернул плечами:
Вот двинет Дурьодхана свои войска, и нам придется сломя голову мчаться на помощь Панда-вам, чтобы, скорее всего, доблестно сложить свои головы. И тогда никакого значения не будут иметь все наши благородные порывы и рассуждения о карме…
Карма милостива к тем, кто научился хорошо стрелять и отражать удары, — возразил Крипа. — Даже в бою не бывает случайных смертей. Именно сейчас вы должны научиться всему, что поможет вам выжить. Потом будет поздно сетовать на волю богов и превратности судьбы… Крипа уселся поудобнее и, вытащив из ножен свой широкий меч, положил его себе на колени. Я невольно залюбовался его оружием. Клинок блестел, как грань шлифованного алмаза. Крипа поймал в него рассеянный дневной свет и гордо улыбнулся:
Меч — это третья рука воина. Надо любить и беречь его, как собственное тело.
— Мы будем, будем любить его, только дай те… ?— почти жалобно взмолился Митра.
И тогда Крипа развернул большой сверток из ткани, достав оттуда два меча в деревянных ножнах, обтянутых красной материей и украшенных медными бляшками. Мы потянули за позолоченные рукояти, и на свет вышли два широких упругих клинка, чем-то похожих на длинные листья бамбука. Невесть откуда взявшийся бледный луч солнца пробился сквозь дождевые тучи, заставив оружие в наших руках вспыхнуть длинным языком сизого пламени.
— Хороший знак, — довольно хмыкнул Кри па. — Клинок вспыхивает к победе.
Увидев наши недоуменные лица, пояснил:
Воины верят, что у каждого оружия свой характер. Если меч с трудом покидает ножны, то бой будет проигран. Если сам по себе издает звон — жди смерти. Эти клинки сияют и пахнут лотосом, и, значит, не будет им удержу в бою. Митра недоверчиво пожал плечами и поднял меч к самым глазам, чтобы получше рассмотреть, но его остановил предостерегающий вскрик Крипы:
Никогда не смотри на свое отражение в лезвии! Плохая примета. Также нельзя говорить, откуда он пришел к тебе и сколько он стоит. Оружие дваждырожденных создается кузнецами, хранящими тайны древности. Такой меч может перерубить обычный бронзовый клинок, как бамбуковую палку. Берегите оружие!
Митра опустил меч в ножны и спросил с улыбкой:
— Рубиться-то им можно? Или это тоже пло хая примета?
Крипа не принял шутки, серьезно посмотрел в наши глаза и вновь повторил слова, которые мы много раз слышали от него на тренировках:
— Закон для кшатрия — учение, жертвоприно шение, раздача даров и охрана живых существ. Со кровенные сказания запрещают убивать того, кто просит пощады, сложив ладони своих рук, кто бе зоружен и не участвует в битве. Нельзя убивать женщин, стариков и детей, применять отравленное и раскаленное оружие… Ну да ладно, больше ни чему не успею я вас научить. Если карма будет бла гоприятной, то мы увидимся вновь. Всем сердцем желаю, чтобы это произошло не на поле брани…
И, увидев немой вопрос в наших глазах, добавил:
— Идите седлать коней. Арджуна едет к бра тьям. Вы в его свите.
Только тогда мы с Митрой поняли, что это было прощание.
Глава 5. Война
Мы — Арджуна и маленький отряд конных воинов, следующих за его колесницей — покинули Двараку на рассвете. Несколько дней быстрой езды потребовали от меня напряжения всех физических и духовных сил, чтобы не показать свою слабость и справиться с дорогой. Впервые в жизни я узнал, что такое спать, не слезая с седла. Впрочем, страдало не только тело.
Стоило моему сознанию отвлечься от происходящего вокруг — будь то на коне или на привале, как перед моими глазами вставало лицо Латы, и я вновь, как стихи, заученные наизусть, как священную мантру, повторял каждое мгновение нашего прощания.
Риши в ашраме обучил меня запоминать хоть раз испытанные ощущения бестелесной свободы, восторга прозрения, чтобы мог я этой памятью в случае необходимости смирять боль страданий и рассеивать тоску. Чем тоньше становились мои чувства, тем проще было открывать в себе новые оттенки радости. Что ж, он не предупредил меня, что разум неволен решать, какие ощущения запомнить, Лесная дорога уводила нас все дальше от Двараки, а я вновь и вновь вспоминал расставанье с Латой, обмирая от безысходной тоски. Именно это ощущение засело в моей памяти, как стрела в ране, и вовсе не требовало никаких усилий, чтобы заполнить все мое существо.
И все-таки даже это прощание подарило мне драгоценный опыт. Без него образ Латы так и остался бы незавершенным.
На рассвете, размытом непогодой, апсара примчалась в легкой колеснице в объятиях ветра и дождя.
И пока Митра, стоически улыбаясь, собирал за меня всю необходимую поклажу и седлал коней, мы уединились в укромном уголке сада. ( Далекие утренние звезды мерцали в ее глазах, а лунная кожа пахла жасмином.)
Мы увидимся еще? — спросил я Лату. Она слабо улыбнулась в ответ:
Конечно. Если ты будешь благоразумен и не дашь себя убить…
Я знаю. Ты и Крипа сделали все, что могли, чтобы меня обучить, — сказал я, стараясь не выдать голосом обиды. Лата грустно улыбнулась:
К тому, что ждет тебя, ты подготовлен значительно хуже, чем Митра, не говоря об остальных спутниках Арджуны. Скоро ты увидишь, как непохож мир на ашрам или Двараку. Но как же тебя удержать? Для мужчины жизнь без свершений — все равно, что берега без реки…. — с горечью сказала Лата, будто споря с кем-то. — Я сделала все, что могла. Остальное — карма.Лата говорила, а я рассматривал ее, стараясь запомнить каждую черточку прекрасного лица. Во дворце женщины покрывали кисти рук узором красной краски, подводили глаза малахитовыми тенями, высоко взбивая волосы, перетягивали их нитями жемчуга. Лата не пользовалась красками и не носила драгоценности. Она была единственной и неповторимой. Я смотрел на нее и удивлялся, смогу ли я когда-нибудь понять все причудливые изгибы ее мыслей, привыкнуть к свету брах-мы, льющейся из глаз. Я плохо помню, что говорила мне Лата еще: просила не погибнуть, не измениться до неузнаваемости. Она боялась, что я превращусь или в кровожадного воина, или в льстивого сановника, познавшего тайны дворцовой жизни. И еще она обещала смотреть на звезды, пытаясь по ним проследить мой путь.
К легкой колеснице, запряженной парой коней, вышел Арджуна в сопровождении телохранителей. Над его головой билось на ветру знамя с грозной обезьяной. Савьясачин поднял к губам боевую раковину, и Девадатта издала резкий плачущий звук, подобный крику чайки. Митра делал мне знаки руками, и я, вспомнив традиционный жест прощания жителей Двараки, коснулся пальцами волос Латы. Так перед разлукой мужчина, теряя близкий источник тепла и силы, касается волос подруги, пытаясь унести часть ее брахмы с собой.
Из круга этих воспоминаний меня выводили только короткие привалы да неожиданные встречи с чужими вооруженными отрядами. Тогда тряская рысь сменялась бешеным галопом. Мы петляли по каким-то лесным тропинкам, уходя от возможной погони, ночевали не разжигая костров, но упорно продолжали путь на восток.
В отряде Арджуны, кроме нас с Митрой, было еще десятка два воинов — сильных, опытных в боях ветеранов, но не дваждырожденных. Арджуна в ответ на наши вопросы, почему именно нам с Митрой оказана честь сопровождать его, коротко сказал:
— Потому что вы пока не похожи на дваждырожденных и не успели намозолить глаза при царских дворах. Ваш вид не привлечет шпионов. А для меня сейчас это — самое главное.
Без особых приключений мы доехали до какой-то маленькой деревушки среди лесов, где, как оказалось, нас ждали братья Арджуны. Их охрана провела нас в деревенский дом, крытый пальмовыми листьями. Вид закованных в доспехи воинов, стоящих вокруг деревенской хижины, никак не вязался с умиротворенными роющимися в пыли курами. Да, впервые я увидел всех пятерых Пандавов не в царских чертогах а в убогой хижине, сродни той, в какой я провел все свое детство.
Нам с Митрой было приказано встать с обнаженными мечами на страже у дверей, а на расстоянии полета стрелы от хижины защитным веером расположились другие воины. Все пятеро братьев Пандавов расселись на циновках. Перед ними лежал рисунок, сделанный красной краской на сухом пальмовом листе. В глиняной плошке с маслом плавал зажженный фитилек и освещал коптящим пламенем пять склоненных лиц, играя бликами на золоченых панцирях. Пока царевичи совещались, у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть их.
Самый старший из Пандавов, Юдхиштхира, был крупным и немного грузным мужчиной с внимательными усталыми глазами и мягким голосом. Пожалуй, из всех пятерых он меньше всего походил на царя-воина. В его лице не было суровой ожесточенности и властности. Зато Бхимасена с лихвой возмещал излишне мирный вид своего брата. Лицо среднего сына Кунти больше напоминало свирепую маску бога войны Картикеи, словно опаленное внутренним пожаром. Говорил он мало, но когда открывал рот, его голос звучал хриплым тигриным рыком. В руках царевича, толстых, как хобот слона, лежала окованная бронзой палица — ужасающее оружие, от которого не спасали ни щит, ни панцирь. Бхимасена был не просто широк в плечах и высок ростом, он был огромен. Арджуна, сам отнюдь не крепкого телосложения, по сравнению с ним выглядел просто изящно. Накула и Сахадева, рожденные второй женой Панду, Мадри, выглядели моложе, несмотря на то, что тревоги и злоключения последних лет наложили и на них свои следы. Но кожа на лицах близнецов была гладкой, глаза задорно блестели. Пожалуй, они были даже красивы тонкой, но мужественной красотой.
Здесь же была и супруга Пандавов — Драупади. Лата научила меня замечать и ценить женскую красоту, и, глядя на дочь царя Панчалов, я понял, почему все пятеро Пандавов так ревниво охраняют эту драгоценность. Руки и ноги Драупади были идеальной формы: чуть удлиненные, но округлые и сильные. Коралловые браслеты рдели на изящных запястьях, а ожерелье из крупных жемчужин почти лежало на темной высокой груди, как гирлянда жасмина, брошенная на камень алтаря. Чуден был взгляд ее широко раскрытых продолговатых глаз. Они были бездонны, как ночное небо, и звездами сияли в них ум, воля и опыт непростой жизни. Не в привычках царевны было кротко опускать глаза при приближении мужчины. Напротив, она встречала чужой взгляд со спокойной сосредоточенностью, как бы спрашивая каждого мужчину, чего он на самом деле стоит. Многие воины сникали, чувствуя свое ничтожество перед этим взглядом.
«Лишенная изъянов» — пели о ней чараны. Вне возраста и обстоятельств она была живой и совершенной. Узнав, что я и Митра — новые члены братства, она приветствовала нас ласковым вниманием, как добрых знакомых, нуждающихся в заботе и утешении. Впрочем, в утешении, кажется, в тот вечер нуждались все участники военного совета. Бхимасена и Арджуна проклинали злую карму, вероломство Дурьодханы, благодушие Юдхиштхиры.
Даже змея не позволяет ставить ногу себе на голову. Так почему же ты позволяешь Кауравам одерживать верх? — вопрошал Арджуна брата.
Не пристало быть молоку в бурдюке из собачьей шкуры, не пристало нам скрываться, как ворам в лесу, — поддерживал Бхимасена. Братья призывали Юдхиштхиру немедленно отправиться в Хастинапур и потребовать от Высокой сабхи вернуть им удел с Индрапрастхой, а если патриархи откажут, забрать все силой.
Старший Пандава слушал их не споря, дремотно прикрыв тяжелые веки. Его словно окутывало облако покоя. Мирно стоял желтый огонек над масляной плошкой, тлели благовонные палочки из дерева алоэ. Даже я невольно поддался аромату этого всепобеждающего умиротворения. Постепенно Арджуна и Бхимасена тоже успокоились, очевидно исчерпав свои доводы. Тогда Юдхиштхира открыл свои глаза и взглянул в лицо братьям:
— Долго ли мы сможем удерживать Индрап– растху без поддержки дваждырожденных? Сколь ко встанет под знамена Кауравов? Их-то права ни у кого сомнений не вызывают. Они — прямые по томки ныне здравствующего Дхритараштры, та кие же дваждырожденные, как и мы. В их владе ниях нашли приют Бхишма, Дрона, Видура. Они — опора Высокой сабхи. А мы кто? Разрушители гармонии. Потомки одной династии, пытающие ся разделить царство. Да стоит нам войти в Инд– рапрастху, как вспыхнут боевые огни на башне, собирая союзников Хастинапура. И тогда из спа ленных солнцем степей Раджастхана вынесутся на конях дикие воины Шальвы, с востока надвинет ся колесничее воинство Магадхи, поспешат к на шим границам тригарты. Сколько врагов двинет ся к нашему молодому городу, лишь двенадцать лет назад поднявшемуся, подобно солнцу в блес ке наших первых побед.
От умиротворения Юдхиштхиры не осталось и следа: его глаза сияли, а голос дрожал страстью:
Я и сам не могу забыть гордые башни, вставшие, как белые облака, на берегу зеленой Ямуны. Мне тоже надоело быть изгнанником! — Юдхиштхира почти кричал. — Но время не пришло. Понимаете, вы, не пришло!
Но кто еще отважится ослушаться воли Хастинапура? — вздохнул Юдхиштхира. — Нам нужны союзники, нам нужно время. Но Дурьод-хана как раз и не даст нам времени. Поэтому необходимо собирать армию и заключать союзы тайно. Надо забыть о своем царском достоинстве и еще год пожить где-нибудь скрытно…
— Ну, это нам привычнее, чем восседать на тронах, — с иронией заметил Накула.
Юдхиштхира не обратил на замечание никакого внимания:
— Вокруг владений Кауравов немало богатых стран с многочисленными народами. Надо выб рать такое место, где бы мы могли прожить год, оставаясь не узнанными нашими врагами. Я ду маю, нам стоит пойти в царство матсьев, что в трех днях пути к юго-западу от владений Кауравов. При царе Вирате в его столице Упаплавье дваждырож– денных нет, и поэтому нас не скоро отыщут даже члены нашего братства.
Сахадева улыбнулся:
— Упаплавья значит «подверженный набегам». Что-то мне не хочется жить в городе с таким ве щим названием.
Юдхиштхира пожал плечами:
В скором времени ни один город не избежит этой участи, Если матсьям приходится все время беспокоиться за безопасность границ, значит, они в боевой форме и начеку. Я приму имя «Канка» и попытаюсь стать при царе Вирате домашним жрецом и постоянным партнером по игре в кости.
Ради всех богов, не надо больше никаких игр в кости! — взмолился Арджуна, — хватит с нас и того, что благодаря твоему везению мы двенадцать лет провели в изгнании.
Юдхиштхира чуть виновато улыбнулся:
— Я и по прошествии этих лет считаю, что поступил мудро, уговорив вас подчиниться реше нию игральных костей. Что же касается моей дол жности при дворе Вираты, то роль брахмана — знатока игры в кости — мне подойдет, ведь это единственная возможность почаще быть с царем и не вызывать ни соперничества, ни подозрений у его советников. А вот кем будете при дворе Вира ты вы? Главное, так устроиться, чтобы ничем себя не выдать.
За время наших скитаний мы волей-нево-дей освоили много ремесел, неприличествующих кшатриям, — вздохнул Арджуна, — Врикодара с его неуемным аппетитом пусть устроится поваром или борцом. Сахадева прекрасно научился доить коров и различать благоприятные признаки рогатого скота. Накула умеет использовать брахму для управления конями, и потому ему место на конюшне царя.
А кем собираешься быть ты, братец, — поинтересовался Накула, — боюсь, что ни пастухом, ни конюхом тебе не стать. От твоего огненного духа вспыхнет сено, собранное для корма скота, и коровы превратятся в боевых скакунов.
Я буду обучать придворных дам и юношей танцам и хорошим манерам, — ответил Арджуна.
А ты-то где их успел усвоить? — рассмеялся Накула.
В Двараке, — ответил Арджуна. — Кришна и его сестра Субхадра многому меня научили, что неизвестно вам…
Что ж, все пока складывается хорошо. Завтра отправляемся к матсьям, — сказал Юдхиштхира.
Но тут вмешалась Драупади:
А меня вы забыли?
Нет, — ответил Юдхиштхира, — ты вернешься к отцу в Панчалу.
И не подумаю, — отрезала Драупади. — Чем я хуже царицы Кунти? Она ведь была с вами в ваших скитаниях, когда вы спасались в Экачак-ре. Долг женщины — повсюду следовать эа мужем. Почему же вы лишаете меня моей кармы?
Зачем тебе скитаться? — пожал плечами Арджуна. — Мы не сможем сказать, что ты наша жена, значит, ты останешься без защиты. Да и кем ты сможешь быть при дборе Вираты? Не думаю, что там найдется свободное место принцессы.
Я умею составлять мази и делать настойки для ухода за кожей и волосами, я умею плести гирлянды из цветов и делать сложные прически. Думаю, мне следует одеться как можно проще и попытаться выдать себя за прислужницу сайран-дхри, лишившуюся покровителя. Думаю, царица Судешна, молодая супруга Вираты, оценит мои способности.
Юдхиштхира с сомнением покачал головой:
— О, прекрасная супруга, ты так же похожа на прислужницу, как полная луна — на масляную лампу. Твой взгляд, слова, каждый жест — все сви детельствует о твоей привычке самой распоря жаться сотнями служанок. Никакое платье не спря чет твоего высокого происхождения.
Но уговоры всех пятерых братьев оказались совершенно бесполезны против смиренного желания Кришны Драупади выполнить дхарму жены. Вот так и случилось, что на тринадцатый год изгнания Пандавов к царю панчалов Друпаде вернулись жрецы и слуги его прекрасной дочери, а в Двараку прибыл большой отряд телохранителей с пустыми колесницами царевичей. И сказали слуги, что Пандавы покинули своих сторонников и местопребывание их неизвестно. Но дваждырож-денные с тех пор хранили их священные огни во дворце Друпады, и царь ядавов Кришна принял под свой державный зонт их верных кшатриев.
Все ждали возвращения властелинов Индрап-растхи.
* * *
Был рассвет и свежий ветер ерошил прически пальм, когда мы подъехали к Упаплавье. Первые лучи солнца наполнили розовым теплым светом длинные ленты слоистых облаков, протянувшихся, как добрые руки, из-за гор к лесистым холмам. Розовые зайчики упали на стволы и травы, зажгли хручисто, не чадя. Синие дымки поднимались над бронзовыми чашами с благовониями. Тонкие занавеси на окнах, служа преградой для москитов и ночных жучков, пропускали свежий вечерний ветер.
Мы с Митрой вошли следом за пятью братьями и остановились на почтительном отдалении от трона, на котором восседал сам властелин страны матсьев.
Пожалуй, впервые я видел царя, который соответствовал образу, нарисованному легендами. Он был широкоплечим статным воином, в котором, несмотря на возраст, чувствовались и сила, и достоинство. В дорогих одеждах, с золотой короной на седых волосах, он словно источал волны властности. Могучие руки в массивных золотых браслетах спокойно лежали на подлокотниках трона, щедро инкрустированного слоновой костью и золотом. Глаза смотрели проницательно и мудро на склонившихся в глубоком поклоне Пандавов.
Честно говоря, я был уверен, что он не поверит ни одному слову Юдхиштхиры, который, назвав своих братьев и себя вымышленными именами, начал объяснять, что мы бежим из разрушенного ашрама, а с нами горстка уцелевших после битвы воинов и служанка, оставшаяся без высокого покровительства.
Вирата, тем не менее, не задал никаких вопросов, а очень сердечно нас приветствовал, сказав, что мы можем оставаться здесь, в его городе. Украдкой взглянув на Митру, я увидел, что и у него отлегло от сердца, и, ободренный приемом, он уже начал рассматривать убранство зала и людей, которые окружали Вирату.
Рядом с царем на резном кресле сидела статная черноокая красавица. Она была заметно моложе царя. Но золотая диадема, лежавшая на ее черных густых волосах, словно свернувшаяся змея, свидетельствовала о том, что царица Судеш-на — второе по значению лицо в государстве. Чуть в отдалении от тронов на толстых циновках, покрытых дорогими тканями, живописной группой расположились придворные дамы и ближайшие советники царя. Они, не скрывая своего интереса, рассматривали пятерых могучих царевичей и Драупади. Этим людям, судя по всему, было чуждо двуличие, поэтому они и сами были доверчивы. Сам царь выслушал Юдхиштхиру с огромным сочувствием и наивным интересом. Потом, в соответствии с высказанными пожеланиями, он сделал Юдхиштхиру партнером по игре в кости, Бхи-масене повелел проявить свое умение на кухне, Арджуне поручил научить танцам своего любимого сына и дочь, близнецов он послал служить к пастухам и конюхам.
Надо сказать, что для Пандавов эти поручения не были унизительными. Я уже знал тогда, что немало брахманов изучало тонкости поварского искусства, а умение танцевать и красиво играть на музыкальных инструментах в дни мира приравнивалось к доблести на поле боя. Что же касается Накулы и Сахадевы, то отправившись к пастухам, они узнали, что немало ученых брахманов ведут счет и клеймение бесчисленных стад, составляющих основное богатство матсьев.
Хоть среди тех брахманов и не было дважды-рожденных, но они весьма преуспели в умении узнавать благие признаки коров, оберегать их от болезней и ревниво хранили секреты своего ремесла.
Нас с Митрой вместе с другими телохранителями Пандавов зачислили в гарнизон крепости, но при этом оставили при дворце для важных поручений.
Когда перед троном склонилась Драупади, придворные даже приподнялись со своих мест, чтобы лучше рассмотреть «служанку». Драупади одела простое черное платье, затянула свои роскошные волосы в тугую косу и перебросила ее через правое плечо, а на голову накинула длинный конец платка, покрывающего тело и грудь. Но, несмотря на все эти предосторожности, она все равно была потрясающе хороша и притягивала к себе взгляды мужчин, как притягивают пчел распустившиеся цветы жасмина. Царица Судешна подошла к Драупади, и жена Пандавов, низко склонившись, коснулась руками ее ног. Судешна ласково подняла ее и сказала:
— Красавица со светлой улыбкой, я буду сча стлива видеть тебя в своем дворце. Посмотри, при дворные женщины и служанки не отрывают от тебя своих глаз. Вот только, — добавила Судеш на, весело взглянув на своего мужа, — боюсь, как бы царь Вирата, увидев твою неземную красоту, не покинул меня. Ты будешь моей подругой, так как таких женщин, как ты, нельзя кормить со слу гами и заставлять обмывать ноги путникам.
Кришна Драупади снова склонилась в благодарном поклоне. И тут с мягких подушек поднялся могучий воин в блестящем бронзовом панцире. На его боку вызывающе болталась широкая боевая сабля. Не спеша, чуть покачиваясь на ходу, то ли от выпитового вина, то ли от старой раны в ноге, он подошел к Бхимасене. Они оказались приблизительно одного роста.
— Я не дваждырожденный, а всего лишь ко мандир колесничего войска сутов по имени Кича– ка, — сказал он низким хриплым голосом, — но запах лжи ощущаю за версту, как будто это труп врага разлагается в жаркий полдень. Я думаю, вас надо убить.
В наступившей тишине явственно звякнуло оружие напрягшейся стражи. Я увидел, как непроизвольно сжались кулаки у Бхимасены и Арджуна незаметно придвинулся поближе к Кичаке. В это мгновение я страшно пожалел, что Юдхиштхира оставил нас всех безоружными. Хотя какое это имело значение? В тронный зал нас бы не допустили с мечами. Один Юдхиштхира сохранял полное спокойствие и положил свои руки на плечи братьев, как бы предостерегая их от неразумных действий. Кичака стоял напротив Бхимасены, вызывающе уставившись на него черными навыкате глазами. Среди придворных началось движение, послышались недовольные голоса. Вирата приподнялся на троне, простирая руку успокоительным жестом.
Дхарма кшатрия запрещает убивать тех, кто пришел ради убежища. Не следует применять оружия против женщин и брахманов.
А это что, женщины? — рассмеялся в лицо Бхимасене Кичака.
Полководца Вираты спасло от смерти только то, что каждый дваждырожденный проходит многолетнюю тренировку для обуздания чувств. Думаю, что Бхимасене в тот момент понадобился весь запас кротости и самообладания, полученный во времена ученичества. Кичака остался жив. Но Вирата почувствовал опасность и сделал вид, что не понял оскорбительного смысла слов Кичаки.
Мы должны почитать брахманов, — сказал царь матсьев. Кичака указал на огромную ладонь Бхимасены:
А тогда откуда у смиренного брахмана шрамы от удара тетивы боевого лука?
Несмотря на страх смерти, нависший над нашими головами, я успел удивиться, что от столкновения бурнопламенных взглядов двух воинов не вспыхнули занавеси на окнах и деревянные колонны зала. Среди придворных снова возникло какое-то движение, и зазвучали встревоженные голоса. Но Вирата не зря носил царскую корону на седой голове: он только грозно взглянул на придворных, и в зале воцарилась тишина.
— Законы гостеприимства повелевают принять тех, кто пришел искать защиту. В глазах этих брах манов я вижу знаки мудрости и добродетели, я верю этим знакам больше, чем тем, которые отыс кал наш храбрый предводитель сутов на их руках. Сейчас странное время, и многим приходится брать на себя необычные обеты, прибегать к тру ду, не свойственному его происхождению. Где бы ни захотели применить свои силы наши гости, вез де да будет предоставлена им полная свобода. Да сопутствует вам удача!
— Вирата Джаяте! — «Победа Вирате» — от души воскликнули братья Пандавы, и придворные поддержали их радостными криками.
Потом был царский пир, на который пришли, казалось, все кшатрии Вираты. Простота в обращении явно почиталась добродетелью в племени матсьев. Простые столы без покровов были поставлены прямо на площади перед дворцом. Снедь не отличалась изысками, но ее было много, как и пальмового вина. Вирата пил со своей дружиной наравне, воодушевленно участвуя в спорах о достоинствах лошадей царской конюшни.
Нас с Митрой посадили вместе со всеми, весьма далеко от царского стола, но все же среди кшатриев. В обращенных к нам речах и взглядах чувствовался живой интерес. Мы конечно понимали, что это любопытство, как и тонкий сквозняк враждебности, который иногда ощущался, были направлены не на наши скромные особы, а на самих царевичей, чье смиренное обхождение и простые одежды скрывали присущую Пандавам властную силу не более, чем пепел — жар углей.
Около года прожили мы при дворце Вираты. Для нас с Митрой это время было заполнено тяготами гарнизонной службы, вместе с воинами-мат-сьями мы несли караул во дворце и на городских стенах, ухаживали за лошадьми, ели и спали вместе с другими солдатами и постепенно забывали о том, что такое вольная жизнь.
Но не повседневные труды угнетали меня, а боязнь допустить оплошность, выдав свое происхождение. Нам было запрещено предаваться созерцанию и возжигать огни в чакрах. Какой-нибудь дваждырожденный мог случайно оказаться в этих краях и узнать пятерых царевичей. Это было смертельно опасно, поскольку никто не сомневался, что Дурьодхана не оставит попыток отыскать своих соперников. Поэтому мы с Митрой, опасаясь гнева своих могучих повелителей, постарались забыть о том, что мы дваждырожденные. Из наших сердец ушла радость причастности к великому братству. Может быть мне и было бы легче, если б меня направили к пастухам или земледельцам. Но общество грубых воинов со временем стало для меня непереносимо. Я был чужой здесь. Митре, с детства приученному к тупой жизни гарнизона, было все-таки легче. И еще, мой друг был намного храбрее меня.
Сбывалось предсказание Латы: столица матсьев не принимала меня, и все, чему меня научили в Двараке, здесь цены не имело.
Я никогда не был в мире, где каждый человек вооружен почти все время суток. Я не привык считать всегдашнюю готовность к поединку за добродетель. Опыт, полученный в Двараке подсказывал мне, что я не готов соперничать с кшатриями Вираты в умении обращаться с мечом. Да я и не видел повода. Но каждый из них считал достаточным основанием для поединка косой взгляд или неосторожное слово. Это каким-то странным для меня образом уживалось в них с гостеприимством и открытостью. Их простосердечие и нежелание вдаваться в тонкие размышления о смысле человеческой жизни были плодородной почвой для культа силы и войны. Простота и легкомыслие, с которыми они отправляли друг друга в царство Ямы, ужасали меня до глубины сердца. Я-то уже научился предвидеть последствия поступков и оценивать вероятность несчастья. Короче, весь этот мир казался мне средоточием бессмысленной угрозы. После налаженного быта деревенской общины и оберегаемой высоким законом Двараки, страна матсьев казалась кошмаром.
Короче, я понимал, что если не быть осторожным, то можно стать мертвым. А осторожность на языке матсьев означала трусость. Трусов они презирали. Обвинение в трусости тоже было достаточным основанием для поединка. В общем, я боялся за свою жизнь.
Был и еще один серьезный повод для беспокойства — Кичака. Мы с Митрой, как и Пандавы, были способны ощущать даже скрытую волну неприязни, обращенную в нашу сторону. А Кичака эту неприязнь и не думал скрывать. Догадывался ли он об истинном происхождении царевичей или просто ревновал их к Драупади, которая пленила его сердце еще при первой встрече? Так или иначе он был нашим врагом. Стоило ему отдать приказание, и его верные всадники, пренебрегая приказами Вираты уничтожат безоружных Пандавов, а за одно и нас. Эта картина представала перед моим внутренним взором с пугающей очевидностью. Иногда я даже стал задумываться, нельзя ли ее рассматривать как предостережение, посылаемое богами.
Бхимасену можно было облачить в одежды повара, но никто не мог напитать его смирением и бесстрастием. Не зря Бхимасену называли Врико-дара — волчебрюхий. Он был неистов в страсти, безудержен в любви и ненависти, он пожирал жизнь, но не был гурманом. Я не сомневался, что если только до него дойдет слух о притязаниях Кичаки, то никакие здравые соображения его не удержат. Он покарает наглеца, а матсьи покарают за это нас всех. Карму подобного рода ничего не стоило предсказать. В этом случае самым разумным был бы побег из гостеприимной Упаплавьи.
Но моя карма уже была вплетена в карму Пандавов, а властелинами я не управлял. Приходилось ждать развития событий, с необычайной быстротой прозревшего сознания ощущая собственное обреченное бессилие.
Впрочем, нам только казалось, что Пандавы забыли о своих верных слугах. Однажды, когда я, угнетаемый дурными предчувствиями, тупо сидел в тени дворцового портика, ко мне из покоев дочери Вираты вышел Арджуна. Доблестный воин был облачен в игривый наряд учителя танцев и, несмотря на прирожденное изящество движений, чувствовал себя весьма неуютно. Увидел меня, движением руки приказал приблизиться. Возвышаясь надо мной на пол головы он неторопливо начал расспрашивать меня о том, как идет служба, о чем говорят и что думают солдаты Вираты, нет ли намёков на то, что кто-то из дворцовых слуг нас заподозрил. Я отвечал подробно, стараясь с одной стороны рассеять его опасения, а с другой — продлить нашу беседу, которая была для меня драгоценнее глотка воды в пустыне.
Разумеется, Арджуна скоро осознал мое состояние и пожелал узнать о его причинах.
Что такое тайны души для дваждырожденных? Мне казалось естественным рассказать повелителю о страхе, что гнетет меня здесь. Я поведал о неприятии кшатрийской жизни, о бездарно потерянных днях и неделях, о сомнениях в истинности собственного пути…
Все рассказал, зная, что при желании Арджуна и сам может прочесть это в моем сознании, рассказал и внутренне сжался перед неизбежным гневом властелина. Здесь, при дворе Вираты, я уже усвоил, что для любого царя колебания его под-даных — измена.
Арджуна пристально рассматривал меня своими удивительными пронизывающими глазами. Густые изогнутые брови наводили на мысль о полете орла. Но не было кровожадной жестокости в его взгляде. Отчужденное сочувствие? Сила, снисходящая до сострадания?
Рождение связано с болью, — просто сказал Пандава, — ты очень изменился за эти дни.
Да, я теперь научился различать связь и смысл событий. Я вижу как они тянутся нескончаемой паутиной из прошлого, оплетая меня и всех нас, затягивая к неизвестному будущему. Я только сейчас понял, что похож на муху в паутине… или на щепку в водовороте.
А раньше было по иному? Или, просто, щепка была незрячей? — довольно резко бросил Арджуна.
Но неведение было спасением от страха. Сказав это, я сам устыдился. Я не мог решиться даже взглянуть на Арджуну, боясь встретить его львиные — жгучие и бесстрастные — глаза.
Сколько поколений твоих предков сгинули безымянными, так и не связав мир предметов и чувств в единое целое! Поколения пришли и ушли, став землей. Ты вырвался и теперь гневишь богов стенаньями.
Но мне говорили, что обретая знания, я обрету силу и'радость. А что получилось? Для кшатриев я чужой. Эта жизнь сводит меня с ума. Я'по-терял любовь и не вижу никакого смысла в том, что делаю.Так есть ли смысл продолжать? Может быть, я наказан за какие-то преступления в прошлой жизни.
Позор ученику, не отринувшему гордыню, — черные брови Арджуны еще больше сошлись над переносицей, а высокий лоб прорезала морщина. — Радостью мы называем труд на пределе сил. Лишь жертвуя собой ты можешь достичь блага. А вот спокойная жизнь — это божья кара. Душа собирает драгоценный нектар всего, что пережито и понято тобой. Лишь он питает зерно твоего духа, чтобы не сгинуло оно после твоей смерти.
Глаза Арджуны, возвышавшегося надо мной, источали огненную силу. Сила окутывала меня, шевеля волоски на теле. Властелин не лишал собственной воли, а словно укреплял пламя моей сущности, делясь силой и стойкостью.И в голосе, произносящем наставления, не было гнева:
Не будет прозревшим покоя. До конца, до последних сил, до грани жизни надо дойти, чтобы воплотить в себя весь этот мир с его жестокостью, страданиями и трудами. Только тогда бесконечность мира станет твоим бессмертием. Не бойся жизни — и не будет смерти. Что смерть? Лишь переход за грань познания, лишь новая ступень через бездну ужаса. Так что же может обескуражить дваждырожденного? Тот, кто повелевает собой, вмещая весь мир, будет наслаждаться жизнью даже среди подданых Ханумана.
Я пытался стать здесь своим, но не могу вместить их.
Арджуна, прищурившись от яркого солнца, оглядел дворцовую площадь:
— Здесь, конечно, не лучшее место для обу чения, но все же попробуем. Не думай ни о страж никах, ни о челяди. Пусть глазеют. Представь, что ты не на ступеньках дворца, а в полном одиноче стве в пещере. Прикрой веки и вызови в чакре тре тьего глаза образ человека, которого хочешь по нять. Если устремления твои сильны, а собствен ное сердце спокойно и ясно, то частица другого человека перейдет к тебе. Запомни, уметь пони мать других людей также необходимо, как уметь их убивать. Для первого нужна любовь, для вто рого — ненависть.
* * *
Несколько следующих дней я был полностью поглощен стремлением вместить сущности воинов-матсьев. Это было также приятно, как носить в горсти непогасшие угли. Жестокие и доверчивые, вспыльчивые и наивные, они бились друг о друга своими темпераментами, как щитами. Так создавалось грубое равновесие их общества. Силу друг друга они уважали, бесстрашие ценили, смерть воспринимали как должное. Поняв это, я все-таки так и не смог принять подобающий облик. Развитая душевная чуткость просто помогла мне избегать столкновений.
Закрыв каналы, ведущие к алтарю сердца, я отдался стремнине солдатской жизни, искренне пытаясь впустить в себя пыль обыденных мыслей. Со временем я даже начал чувствовать интерес к разговорам с косноязычными и до слёз тупыми товарищами по оружию. Да, они были не способны выйти за пределы мечтаний о военной добыче, податливой женщине и сильном покровителе. Но они сочувствовали мне, поверив, что война лишила меня родного дома, делились со мной пищей и сопровождали во время прогулок по окрестностям Упаплавьи — «чтобы чужестранец не попал в беду». Не прошло и месяца, как я уже делил их радость, если удавалось увильнуть от выхода в караул, разжиться вином и провести время в кругу незатейливых, но надежных и веселых парней.
Незаметно в мою жизнь вошла Драупади. Более чуткая, чем ее братья, и необремененная повседневными заботами (царица Судешна обращалась с ней скорее как с подругой), Кришна находила время подбодрить нас ласковой улыбкой или разговором, поделиться слухами или рассказать какую-нибудь легенду о дваждырожденных.
Да, если я и нахожу что-то приятное в воспоминаниях о том времени, то это — материнская забота Драупади — блистательной царицы, неприступной жены прославленных воинов. С дозволения апсары я воплощался в ее прозрачный сияющий мир так же легко, как переступал с золотого песка в зыбкую кромку прибоя. Ее душа была подобна морю — соленая вода ласково качает пловца на серебристо-голубой груди, но упруго выталкивает его из темных заповедных глубин. Плеск волн, звон жемчужин, далекий крик чаек… Драупади, рожденная из середины жертвенного алтаря, а легко ли живется тебе под пристальным взглядом богов?
Может быть, она тоже, как и мы, страдала от одиночества, ведь все пятеро Пандавов делали вид, что никакие узы не связывают ее с ними, а может быть, мы чем-то напоминали ей о собственном сыне, оторванном от нее уже много лет неумолимым течением жизни. Какая бы ни была причина ее внимания к нам, для нас с Митрой это было просто божье благословение, единственный источник духовного тепла и заботы.
Однажды я сидел с Драупади на веранде дворца, помогая ей готовить какое-то снадобье из собранных в округе целебных трав.
Вечерело, и прощальные лучи Сурьи красными пальцами скользили по мраморным кружевам, оплетающим веранду. Для меня это было время отдыха после тяжелой караульной службы, время, когда накатывали воспоминания, и тоска по прошлому, как холодное лезвие меча, подступала к горлу.
Не знаю, что на меня нашло тогда, но я вдруг рассказал Драупади о Нанди — тени минувшей любви, и о Лате — новой сладкой муке, поселившейся в моем сердце. Драупади слушала со спокойным сочувствием, Когда я закончил свой сбивчивый и страстный рассказ, на несколько минут воцарилась тишина.
Я боялся взглянуть на Кришну, мысленно ругая себя за неуместную откровенность. Где-то за стенами цитадели кричали торговцы, бряцали проезжающие колесницы, а здесь во дворце лишь ветер шуршал меж жемчужных сеток и мраморных кружевных перегородок.
Казалось, тихие бестелесные голоса зовут меня из прошлого. И так в тот момент захотелось мне бросить все: и дворец, и честолюбивые планы Пандавов.и непонятную для меня, но такую трудную и многоликую жизнь, что понадобилось усилие воли, чтобы не пойти тотчас к конюнше, забрать коня и умчаться по пыльной дороге в деревню, где еще ждала меня моя Нанди. Там, по крайней мере, все было ясно и просто.
И вдруг Кришна Драупади коснулась моего лба тонкими прохладными пальцами — умиротворяющий жест понимания и поддержки. Я поднял глаза — апсара улыбалась.
— Какие счастливые минуты выпали тебе! По истине, как в песнях чаранов. Холодный сезон сре ди ночных холмов, первая любовь, расцветающая вместе с кустом жасмина, испытание верности и поток неумолимой кармы разносит влюбленных на разные берега реки. «Разрушает любовь грозный жаркий сезон, оставляющий землю бесплодной. Но надежда нисходит на красную землю дождем…»
Драупади, прочитав эти строки древней песни чаранов, снова улыбнулась:
Твои сомнения пройдут, — сказала она, — карма хранит тебя. Просто пора бы молодому дваж-дырожденному привыкнуть к мысли, что человек не в силах ничего удержать. Поэтому радуйся тому, что карма посылает тебе в данное мгновение. Первый раз тебе повезло: Учитель сам тебя нашел, показался тебе, призвал в путь. Потом ты и сам начал окружающий мир рассматривать. Нанди увидел. Впервые, наверное, понял, что есть в этом мире какие-то частички, которые пребывают вне тебя, но очень тебе необходимы, и ты стал их к себе притягивать. Как раньше кокосы в лесу собирал, так теперь дорогих тебе людей захотел при себе иметь. В потоке жизни ты даже Нанди не сумел при себе удержать. И все равно ничему не научился. Теперь за Датой устремился. В своей деревне ты и мечтать о такой женщине не мог…
Не успев обрести, я уже потерял…(Лата в моем доме? Да проще вообразить луну в узелке путника! Мечтал о любимой, а обрел снисходительного учителя.)
Глаза Драупади вспыхнули:
— Благодари богов, что Дата есть на свете, что нашла она время быть твоим наставником, озарить жизнь новыми истинами. Когда я слышу стенания — «не могу ввести в собственный дом, потерял»… — то знаю, что передо мной не дваждырожденный, а недалекий крестьянин, пытающийся наполнить склад зерном. Когда дерево в лесу посылает тебе дыхание жизни, ты не бросаешься на него с топором, чтобы делать поленницу. Ты не потерял Дату. Нельзя потерять то, что тебе ни когда не принадлежало.
Что может летящая чайка назвать «своим»? Небо? Поток ветра? Кто молил богов о даре силы и мудрости? Вот и сбываются мечты. Сила нарастает в борьбе, мудрость приходит с потерями. Так радуйся тому, что с тобой происходит! А ты снова возвращаешься к прожитому — во дворце ждешь воплощения крестьянской мечты, в Дате пытаешься возродить Нанди. А ведь она — апсара! Она никогда не влюбится в тебя подобно деревенской девчонке.
Драупади говорила тоном порицания, а я ощущал благоухание лотоса, воплощаясь в нее, чувствуя, как золотой поток входит в мое сердце. Кришна ласково улыбнулась мне и продолжала:
— На другах полях расцветут цветы ваших чувств. Любовь — это взаимопроникновение, нерасторжимая связь. Подлинная любовь — это всегда испытание силы и готовности принести себя в жертву. Однажды одна из наших апсар Менака родила от царя племени гандхаров дочку, обладающую могучей брахманской силой. Так как у царя был долг перед своим царством, то дочку взял на воспитание один из дваждырожденных. В нашем братстве считается, что человек, обремененный властью, не способен достичь совершенства в воспитании детей, поэтому ему надлежит помогать. Девочку назвали Прамадвара. Наши предания гласят, что была она очень красива и с детства отличалась всеми достоинствами апсары. В нее влюбился один из наших братьев по имени Руру. Высокая сабха одобрила этот брак, так как оба они были дваждырожденными и, следовательно, их потомки тоже должны были быть одарены брахмой. Астрологи назначили свадьбу на день восхода созвездия Бхага Дайвата. По традиции это самое благоприятное время для брака. Но буквально за несколько дней до свадьбы Прамадвара, играя с подругами, наступила на кобру. Змея вонзила зубы в босую ногу девушки, и та, вскрикнув, упала на траву бездыханно. Весть о страшной трагедии облетела наших братьев, и многие поспешили на помощь, но наши знания были бессильны. На Руру было страшно смотреть. Он стоял на коленях рядом с Прамадварой и кричал: «Зачем были эти упражнения? Зачем мне брахма? Я бессилен перед смертью, как любой крестьянин. Я обуздывал тело и дух для того, чтобы оказаться бессильным спасти единственного любимого человека». Наши братья пытались, как могли, поддержать его своей духовной силой, но он так предавался отчаянию, что его собственная брахма, словно водоворот, разбивала благие усилия всех остальных. И тогда сам царь гандхаров, не смирившийся с гибелью единственной дочери, которую он и видел-то всего несколько раз в жизни, решил попытаться оживить Прамадвару. По его совету Руру направил всю мощь потока своей брахмы в сердце умершей девушки, пытаясь возжечь огонь в угасшей чакре. Те, кто присутствовал при этом, говорят, что Руру в тот момент сам чуть не превратился в сияющий шар молнии. Он прижался лбом к обнаженной груди Прамадвары и замер без движения. Но все стоящие вокруг почувствовали могучее напряжение брахмы. Кто-то даже спросил, не вспыхнет ли платье на лежащей без дыхания девушке. И вдруг Прамадвара пошевелила рукой и тихо застонала, а Руру, не поднимаясь с колен, упал лицом в траву рядом со спасенной невестой. Но тут уж за дело взялись другие дваждырожденные. Его сознанию не дали угаснуть, и через полчаса он мог смотреть на прекрасную Прамадвару, шепчущую ему слова благодарности. Впрочем, как ни радовалась она возвращенной жизни, не могла сдержать слез при виде глубоких морщин, изрезавших за полчаса лицо Руру, и совершенно седых волос на его голове. Говорят, что за день он постарел на пятьдесят лет. Они поженились, но их счастье было недолгим.
Через несколько лет Прамадваре пришлось уже от души оплакивать у погребального костра Руру, которого не смогли оживить уже никакие усилия наших братьев. Но чараны до сих пор в своих песнях воспевают великую жертву, которую по воле богов принес Руру, отдав половину своей жизни любимой.
Любая женщина владеет священной силой, даже если она не апсара. Это не брахма, но эта сила питает огонь домашнего очага, спасает мужа и детей от горя и болезней. Разве не чувствует ребенок, в какой семье он ни родится, целительную силу материнских рук, и разве в объятиях жен не находят мужчины неиссякаемый источник силы и уверенности? Лата — воплощение этой силы. Тебе выпало редкое счастье… Не мудро высочайший дар небес воспринимать как страдание!
И горечь покинула мое сердце. От слов ли Дра-упади или от какого-то тонкого колдовства, новые чувства вошли в мое сердце. И я вдруг принял карму так же безусловно и полно, как в миг рождения принял весь этот мир с голубым небом и красной землей.
Солнце почти зашло за дальние горы, и на веранде дворца клубилась теплая мгла. Кришна Дра-упади, отвратив от меня свой взор, смотрела не мигая туда, где еще светлой полосой надежды трепетала под ветром вечерняя заря. Смотрела и говорила медленно, чуть нараспев, как будто твердя забытое заклинание:
— Даже если нам никогда не увидеть своих любимых, все равно еще долго будут гореть огни, зажженные ими в наших сердцах. Как земля хра нит тепло остывшего костра, так и благой посыл духа будет питать душу из воплощения в вопло щение, переливаясь светлой струей воспоминаний. В чакре Чаши собирается весь духовный опыт про житых жизней — драгоценные, незамутненные капли истинного знания.
Плавным повелительным движением она дотронулась до моей груди, плеснув тяжелым золотым огнем:
— Тут пребудет и образ Латы пока ветер пере рождении несет искру твоей души.
Я и раньше слышал, что риши, достигшие зрелости духа, способны внутренним взором заглянуть в отражение своих прожитых жизней на дне
тайной чаши. Пусть у меня там только скудные капли, но как я жаждал их!
Образ Латы я сокрыл поглубже в своем сердце, а шероховатую тянущую тоску отвел от поверхности мыслей, вложив в стихи. Что тут говорить о вдохновении? Я выдавливал каждую строчку из своего сердца, как выдавливают сок из сахарного тростника. Это было мучительно и сладостно.
«Что за сила, играя, приносит сердце к сердцу в потоке жизни. Так сливаются реки под солнцем в ореоле радужных бликов.
Что за сила сердца разлучает? Моя жизнь потеряла солнце и пошла по глухим коридорам бесконечной темной пещеры. Что теперь о любви напомнит? О великом пылающем небе? Только искра осталась ныне, негасимый огонь в храме сердца… И когда одиночество в душу заглянуло глазами пантеры, я искал в тенях прожитой жизни. Только память о встречах с тобою, точно капли на донышке чаши…»
Немного полегчало, но последующие события вообще надолго заставили меня забыть о собственной боли.
* * *
Показав мне частицу своего внутреннего света, Драупади каким-то чудесным образом расширила и мое представление о своих братьях. Для меня их сущности были непостижимы, как сердце кремния. Я знал, что огонь, сокрытый в них, может сжечь меня, как мотылька, летящего на лампу. Еще при первом знакомстве, преклоняясь перед их величием, я не мог понять и принять возвышенной отстраненности Юдхиштхиры, неистового нрава Врикодары, высокомерия Арджуны.
Но их любила Драупади! Что лучше могло свидетельствовать об их причастности высокой доле? Они не были моими учителями в полном смысле слова. Но одно их присутствие непроизвольно пробуждало во мне какие-то потаенные силы, заставляло менять масштаб жизненных целей, оценивать себя и других по иным, высшим меркам. Лишь постепенно проникаясь их чувствами, воплощаясь в ритм и строй их действий и речей, я начал испытывать к ним, помимо благоговения, еще и обычную человеческую симпатию. Встречаясь время от времени с каждым из них, я начал прозревать ту меру всех вещей и деяний, с которой они взирают на жизнь. Им была присуща недоступная простым смертным душевная широта и свобода в поступках. Нет, они не чувствовали себя полубогами, не творили законы по собственной прихоти, что свойственно властелинам, лишенным духовной высоты. Они жили в божьей воле, каждое мгновение ощущая свою тождественность с абсолютной реальностью, творящей все сущее во вселенной. Именно ее законам подчинялись они всецело.
Это и было высшее смирение, дающееся тем, кто идет по высшему пути. И при этом Пандавы были свободны от человеческих предрассудков, внутренних границ, которые возводит в нас невежество. Именно поэтому их отстраненность и даже высокомерие в дворцовых залах уживались с равнодушием к внешним знакам почтения, которые им оказывались. Раньше их отношение к нам с Митрой казалось мне уничижительным, но теперь я не мог обнаружить в их благосклонном, чуть снисходительном внимании горького привкуса заносчивости и равнодушия. Они превосходили нас во всем. И отстраненность их, как и милостивое терпение проистекали лишь от понимания ограниченности человеческих сил и привычки в малом видеть знак великого.
Это открытие породило во мне такую бурю чувств что я, пренебрегая запретом, вновь предался медитациям. Мне казалось, что близость Пан-давов каким-то образом приближает меня к высоким полям брахмы. Великая сила была здесь рядом, пусть в умаленном облике, невидимая для других, но все более понятная мне. Разве я мог не попытаться воспользоваться ею?
Увы, тогда я еще не знал, что близость не означает тождественность. Часами я просиживал в полной отрешенности, пытаясь успокоить бурный поток чувств, подобно искателю жемчуга, бросаясь в водоворот собственного сознания. Но даже когда мне удавалось опуститься поглубже, я находил там лишь отражение самого себя. Еще чаще я просто скользил по поверхности собственных мыслей, видел сияющую в их глубине золотую пульсирующую ауру сердца, темные тени, переливающиеся глубже, много глубже светлых бликов отражения внешнего мира. Но проникнуть туда я был не в силах. Каждая попытка опуститься за доступные пределы приносила жестокую боль, удушье. Как у ныряльщика под спудом воды, у меня разрывало грудь от недостатка воздуха. И барабанный бой в ушах становился громким, невыносимо вещественным, дробил зеркальную поверхность, вырывая из глубины транса, обессиленного и задыхающегося. Пришлось оставить безнадежные попытки, тем более, что жизнь при дворе требовала от меня напряжения всех физических и душевных сил, а их после борьбы с самим собой оставалось все меньше. Я начал рьяно участвовать в коротких походах вдоль границ и военных смотрах, самозабвенно постигал науку управления боевой колесницей и с радостью брался за чистку дворцовых конюшен.
* * *
Однажды ночью ко мне в жилище пришел Ар-джуна. В одежде простого придворного он стал как-то ближе и проще, но, все равно, в нем чувствовалась повелительная сила, как жар погасшего костра под покровом золы. Говорят, что дочь Вираты царевна Уттаара была без ума от своего учителя танцев, а ее брат царевич Уттара, не скрывал своего пренебрежительного отношения к его науке, да и к нему самому. Арджуна терпеливо сносил все.
— Муни, — сказал мне властелин, — я чув ствую беду. Ты видел, как Кичака смотрит на Дра– упади? Ты знаешь, чем это грозит?
Я кивнул. Объяснять, в чем дело, не было необходимости. Гордый предводитель колесничих воинов — сутов потерял голову от желания обладать прекрасной «служанкой» Судешны.
Я должен знать, что он готовится предпринять, — сказал Арджуна. — Мы здесь тайно, и единственная наша защита — благосклонность царя Вираты. Мы не можем допустить вражды с его военачальниками, но мы должны защищать Драупади. Прав был Юдхиштхира, когда пытался отослать ее к отцу. Теперь из-за нее пойдут раздоры. Необходимо узнать, что затевает Кичака.
А если поговорить с Судешной, — предложил я, — ведь Кичака ее брат.
Но тогда придется открыть Судешне, кто мы такие. А сможет ли женщина хранить нашу тайну? Слишком быстро новости достигнут Хас-тинапура.
Я могу попытаться убить Кичаку, — неожиданно для самого себя сказал я, вспомнив спокойное лицо царицы в сумерках.
Нет, это не выход, — ответил Арджуна (спасибо, не усомнился в искренности моего порыва). — Это-то мы всегда успеем. Но вдруг удастся как-то отвлечь Кичаку от нашей супруги. Может быть, надо посулить ему золота? Может быть, прислать из Двараки сто прекрасных девушек. Кришна мог бы для нас сделать такой подарок, не раскрывая его истинной причины. Надо знать мысли Кича-ки. Для этого сегодня ночью ты должен проникнуть в его покои. Наши друзья сообщили, что он пригласил свою сестру Судешну для совета. Ты должен услышать, о чем они будут говорить.
— А как я попаду во дворец Кичаки? — не без внутреннего трепета спросил я, жалея, что та кое поручение почему-то миновало Митру.
Арджуна пожал плечами:
— Если бы я знал, я бы дал тебе совет. Но мое ремесло — открытая битва. Потому выбор и пал на тебя, что в отличие от моих братьев и Митры, ты умеешь держаться в тени, не привлекая к себе внимания, и, в то же время, каким-то смиренным упорством располагать к себе людей, воплощать ся в них и понимать их действия и мысли. Подку пи слуг, договорись со стражей. Никому из нас это не удастся. Мы не понимаем их, они не доверяют нам. Верхние пути брахмы бесполезны, значит, открыты пути земные.Будь я хоть немного посмелее, то отказался бы, но разве мог я спорить с Арджуной?
По счастью, проникнуть во дворец Кичаки оказалось намного проще, чем мне показалось вначале. Несмотря на обилие охраны, там царила неразбериха, более подходящая для боевого лагеря в чистом поле, чем для дворца придворного. Купив за один серебряный браслет расположение привратника, я проник за каменную ограду в огромный двор, где все еще пировали воины Кичаки. Полумрак таился за колоннами дворца, огонь костров был не в состоянии разогнать ночную тьму, смешанную с дымом, запахом вина и мяса, пьяными криками и песнями. Ничего не стоило раствориться среди этой горячечной неразберихи и пройти во внутренние покои. Там была тишина, а запах дыма и пота сменился ароматом благовоний. Но под сводами дворца сумрак был намного гуще, и я не очень боялся, что меня обнаружат. Оставалось узнать, где состоится встреча Кичаки с сестрой. Я сел на холодный мозаичный пол, скрестив ноги, и застыл в ожидании появления Судешны. Услышав шаги и бряцание оружия, затаился в тени колонны. И вот мимо меня прошла женская фигура, закутанная в дорогие ткани, в свете факела охраны блеснули золотые украшения. Бесшумно я последовал за темными силуэтами по коридорам.
Ходить босиком по каменному полу было куда проще, чем подкрадываться к чутким оленям в джунглях. Мое обострившееся в темноте зрение улавливало каждый поворот, в голове звучали отрывки чужих мыслей, которые хоть и сливались в размытое многоголосье, все же достаточно определенно указывали направление пути.
Я ясно почувствовал вдруг, где находится Ки-чака и куда спешит Судешна. Это было словно мельканье далекого костра несдерживаемых страстей. Несколько шагов, пара поворотов и я застыл в темноте в десяти шагах от покоев Кичаки.
За богатыми тяжелыми драпировками виднелись прозрачные серебристые занавеси с привязанными к ним медными колокольчиками. Они чуть колыхались на ветру, рассеивали теплый свет масляных светильников. Золотистые блики лежали на мозаичных плитках, играли на доспехах двух стражников, загораживающих вход. Дальше пути не было, но громкий голос Кичаки звучал в пустынных коридорах как зов боевой трубы.
— Я никогда не видел таких женщин. Она, словно апсара Тилотамма, соткана из сияющих драгоценностей. (Да, сомнений не было, речь шла о Дра-упади.) Ее смуглая кожа источает аромат и сияние, как костер из сандалового дерева, — надрывно говорил Кичака Судешне. — Бедра и груди теснятся, как плоды манго на узкой ветке, а запястья узкие и гибкие, как побеги молодого бамбука. Статью она напоминает мне кашмирских кобылиц. При виде ее я чувствую, как цветочные стрелы бога Камы рвут мое сердце… Если бы не эти пятеро мужланов, которых пригрел Вирата… Почему они охраняют ее, как будто она их общая супруга?
Судешна, очевидно, что-то сказала в ответ, но она, как и подобает женщине, не повышала голоса, и я не расслышал слов. Зато голос Кичаки вновь загремел в каменных сводах дворца.
— У брахманов не бывает таких могучих рук и такого гордого взгляда. И я могу различить сле ды от тетивы лука на руках воина… Но раз царю угодно, чтобы у нас было больше на одного пова ра и учителя танцев, пусть живут, но не лезут в мои дела. Сестрица, сделай так, чтобы я смог встретиться с твоей служанкой, иначе я расстанусь с жизнью.
Судешна опять ответила, и Кичака радостно рассмеялся:
— А от тебя ничего и не требуется. Просто при шли ее ко мне за вином для твоего дома. Это уже мое дело уговорить служанку вкусить со мной на слаждение. Не бойся, я умею обращаться с женщи нами. В конце концов, для нее это большая честь!
Передавая этот разговор Арджуне, я, естественно, опустил некоторые выражения, чтобы не возжигать его гнева и не стать причиной немедленной расправы над Кичакой. Но все равно Ард-жуна пришел в бешенство и послал меня за другими братьями. Когда все Пандавы собрались в покоях Арджуны, меня вновь поставили у входа предупредить о появлении посторонних. Об этом распорядился Юдхиштхира. Арджуна и Бхимасена в тот момент мало о чем могли помышлять, кроме как о немедленной мести. Но старший брат уговорил их тогда ничего не предпринимать. Все это время он тайно встречал и отправлял посланцев к своим сторонникам за пределы страны матсьев, и у него на счету был каждый момент до начала решительной борьбы за престол. Страсть предводителя сутов и попранная гордость Драупади были для него раздражающими помехами на пути к главной цели. Он предложил выждать в надежде, что время охладит пыл Кичаки.
— Конечно, — сказал он, — если бы Кичака был вайшьей, можно было бы предложить ему де нег. Но кшатрий не станет торговать женщиной, как коровой. Находясь в плену страстей, он не при слушается к разговорам о пользе и долге. Но вы — дваждырожденные — должны обуздать свои чувства.
Четверо Пандавов послушно склонили головы перед старшим.
* * *
Через несколько дней Судешна все-таки нашла какой-то предлог послать Драупади во дворец к своему брату. Мне досих пор трудно понять, почему жена Пандавов, предупрежденная об опасности, все-таки не ослушалась приказа царицы. Неужели она надеялась, что сможет уговорами укротить страсть Кичаки и отвести угрозу от своих мужей? Впрочем, может быть, она и отказывалась, а Судешна настояла, так как в глубине души искала предлог, чтобы держать свою прекрасную служанку подальше от дворца, где она могла бы смутить сердце самого царя Вираты.
Что произошло дальше, я узнал уже после разразившихся трагических событий из разговоров самих Пандавов и пересудов дворцовых слуг. Придя во дворец Кичаки, Драупади слишком поздно поняла, что Кичака не способен выслушать ее увещевания. Увидев перед собой красавицу, похожую на испуганную лань, Кичака попытался добиться ее расположения богатыми подарками. Он предлагал Драупади серьги из чистого золота, красивые морские раковины и шелковые ткани. Разумеется, апсара осталась безучастной.
Тогда он повлек ее на золотое ложе, уговаривая прилечь отдохнуть и выпить вина. Драупади оттолкнула Кичаку и попыталась выбежать из дворца. Тогда раздраженный могучий полководец, забыв о гордости и достоинстве, бросился на нее с обезьяньей ловкостью и, запустив пятерню в ее густые волосы, повалил на холодный мозаичный пол. Эта сцена многими годами позже была описана в песнях чаранов, которые утверждают, что Драупади спас невидимый ракшас. Посланный небожителями, он якобы мощным ударом свалил Кичаку без чувств. На самом деле, это доведенная до отчаяния Драупади применила запретное оружие дваждырожденных, свалив полководца направленным лучом брахмы.
Очевидно, он совсем потерял голову. Драупади предупредила, что за насилие над ней он поплатится жизнью. Кичака заявил, что кшатрий не должен страшиться смерти. Он не был обучен ощущать дыхание беды из будущего. Он слепо шел навстречу собственной карме.
Вырвавшись от Кичаки, Драупади добежала до дворца Вираты. Увидев Юдхиштихиру и Бхимасе-ну, играющих в кости на прохладной террасе в обществе нескольких знатных матсьев, она разрыдалась и рассказала о том, как на нее напал Кичака.
Все возмущенно загалдели, но было видно, что никто из матсьев не рискнет призвать могучего полководца к ответу. На слезы Драупади, как всегда, первым откликнулось сердце Бхимасены. Вскочив с циновки, он заявил, что задушит Кичаку голыми руками. Но Юдхиштхира заставил его сесть и обратился к Драупади с успокоительной, равно как и назидательной речью, восхваляющей долготерпение и преданность жен. Думаю, что он опасался, как бы Драупади, распаленная гневом, не выдала их матсьям.
— Ты ходишь взад и вперед, как актриса, — грозно сказал Юдхиштхира, — и мешаешь благородным мужчинам, играющим в кости в царском собрании. Удались в свои покои, наступит час, и слуги богов сделают то, что тебе приятно.
— Слуги богов пока предпочитают играть в кости, — со слезами сказала Драупади и убежала на женскую половину дворца. Там она облилась прохладной водой, настоянной на сандале, стре мясь смыть со смуглой кожи память о прикосно вении рук Кичаки, и надела свежую одежду. За этими заботами мысли ее немного успокоились, но гнев не утих, а стал лишь острее и тверже, как закаленный в холодной воде клинок. У нее едва хватило терпения дождаться ночи, когда во двор це воцарилась тишина, лишь иногда нарушаемая звоном оружия сменяющейся стражи.
Тогда Драупади пробралась на кухню, где мирно похрапывал во сне могучий Бхимасена. Она села на его ложе и ласками заставила оторваться от благодатного сна. Когда Бхимасена открыл глаза, Кришна расплакалась, зная, как неотразимо действуют ее слезы на могучего и страстного воина. Она сказала Бхимасене, что ей труднее, чем всем им, переносить изгнание. Ей, воспитанной в роскоши, унизительно прислуживать Судешне, и, главное, здесь, во дворце, она лишилась заботы всех пятерых своих мужей. Никто не защищает её от капризов госпожи и сплетен служанок. А у нее самой нет ни мужества, ни сил, чтобы отстаивать свое достоинство, как это делают мужчины.
— Удел женщины — подчиняться супругу, но я осталась вдовой при живых супругах! Вы — как потухшие костры, — причитала Кришна Драупа ди. И могучерукий воин, беспощадный в сраже ниях, вдруг расплакался, как младенец, и, обняв Драупади, начал гладить ее черные волосы и не жно шептать обещания разбить голову Кичаки, как глиняный кувшин. А Драупади, припав к обнажен ной груди Бхимасены, сквозь слезы объясняла ему свой план мести.
На утро Кичака пришел во дворец царя с глазами, красными от бессонницы, и разумом, затуманенным страстью. Воин, привыкший рисковать жизнью ради победы, он был готов пренебречь осуждением придворных и самого царя во имя утоления любовной жажды.
Драупади, встретив его, украдкой шепнула, что он может прийти на свидание ночью в один из залов дворца, где днем плясали юные танцовщицы, а после захода солнца царила безлюдная тишина.
И той же ночью, когда Кичака явился в этот зал в своих лучших одеждах, умащенный ароматными мазями, без оружия и телохранителей, там, вытянувшись на ложе, его встретил Бхимасена. Могучий Пандава счел унизительным брать с собой меч или кинжал и бросился на Кичаку с голыми руками. Они схватились, как слоны, разгоряченные течкой.
Пахучий венок слетел с головы Кичаки, аромат благовоний смешался с запахом пота. Сначала Кичака, опытный в битвах, смог остановить первый натиск Бхимасены, и так ударил противника в живот коленом, что у того потемнело в глазах. Но Бхимасена, откатившись в сторону, поднялся, как змея под ударом палки, и с резким хлопком прижал ладони рук к грудной клетке Кичаки. Поток брахмы поразил чакру сердца неистового предводителя сутов, и он рухнул на пол. Бхимасена начал топтать тело ногами. Вбежавшая на шум битвы стража обнаружила в темном зале страшно изувеченный труп, похожий на черепаху, вытащенную из панциря на жаркое солнце.
Весть об ужасной смерти Кичаки мгновенно разнеслась по дворцу, и многие родственники и воины, которых он водил в бой, стеная собрались вокруг его останков.
В ту ночь я проснулся от этих надрывных воплей и увидел, что Митра уже на ногах, спросоня неловко продевает руку в перевязь с мечом. Я поспешно оделся, схватил оружие и бросился из комнаты за ним. В танцевальном зале с похолодевшим сердцем я увидел Драупади, связанную по рукам и ногам, едва прикрытую обрывками одежды.
Вокруг нее толпились разъяренные суты. Их предводитель бесформенной грудой лежал на мозаичном полу, и даже смотреть на него было страшно. Синий толстый язык вывалился из его рта, оскаленного предсмертной мукой. А глаза вылезли из орбит, как будто он увидел перед собой ракшаса. В воздухе витал запах смерти. Стражники с факелами, уже охрипнув, в очередной раз рассказывали с суеверным ужасом о том, как, услышав страшный предсмертный вопль, бросились в зал, а оттуда выбежала простоволосая прислужница и воскликнула, что ее боги покарали сластолюбца.
— Действительно, — шептали в толпе, — только могучие небожители или ракшасы могли так страшно изувечить человека, не прибегая к оружию.
Но кто бы ни совершил убийство, родственники Кичаки требовали возмездия, и все больше голосов призывало сжечь прекрасную прислужницу на погребальном костре господина — «пусть хоть после смерти он обретет то, чего не добился при жизни».
Митра стал незаметно проталкиваться сквозь толпу возбужденных воинов, поближе к Драупади, а мне сделал знак глазами, чтобы я поспешил предупредить Пандавов. На трясущихся от волнения ногах я бросился к Юдхиштхире. Там уже были Бхимасена и Арджуна — без панцирей и оружия (по виду смиренные вайшьи), но глаза у обоих горели нетерпеливым ожиданием битвы.
Юдхиштхира тоже потерял свое обычное спокойствие. Но его гнев был направлен не против матсьев, а на Бхиму. Последний стоял, понурив голову, как провинившийся ребенок, и оправдывался, что это Драупади своей волей толкнула его на убийство. Мое известие, что Драупади связана и готовится к смерти, поразило всех троих. Но первым отозвался Бхимасена.
Взревев, как раненый слон, он бросился вон из комнаты, не обращая внимания на окрики братьев. Я побежит за Бхимасеной. Мы поспели как раз вовремя — разъяренные суты вынесли полуобнаженную Драупади за городские стены, вслед за погребальной процессией. Красная полоса рассвета осветила контуры огромного погребального костра, вокруг которого толпился возбужденный народ. С удвоенной силой голосили жены Кичаки, а сам полководец сидел на пирамиде из дров с остекленевшими глазами и подвязанной челюстью. Гирлянды цветов скрывали страшные раны на его теле. На его коленях лежала широкая боевая сабля. Холодный утренний ветер пластал чадящее пламя факелов.
Все это я успел заметить за те короткие мгновения, пока бежал вслед за Бхимасеной к костру. А потом все изменилось. Женщины возопили не от горя, а от ужаса, мужчины схватились за мечи, факелы закачались в руках испуганных слуг. Это Бхимасена, схватив огромное бревно, бросился на толпу сутов, туда, где туго связанное веревками, перламутром отсвечивало бесчувственное тело Драупади. Он успел раскроить несколько черепов, прежде чем кшатрии поняли, что бесполезно вставать на пути у неистового воителя. Бхима пробился к Драупади, с каким-то животным вскриком разорвал стягивающие ее тело веревки и, убедившись, что она невредима, оставил ее на мое попечение, а сам бросился на тех, кто еще раздумывал — сопротивляться или спасаться бегством.
Замешкавшиеся поплатились жизнями, а толпа перепуганных родственников Кичаки бросилась обратно в крепость. Когда Арджуна с Наку-лой и Сахадевой проложили себе путь сквозь толпу к воротам крепости, они увидели Бхимасену, несущего на руках Драупади, завернутую в какой-то обрывок ткани. Мы с Митрой плелись следом, еще не веря, что самое страшное миновало. Драупади поручили заботам дворцовых служанок, На-кула с Сахадевой встали с обнаженными мечами у ее покоев, Арджуна с Бхимасеной занялись омовениями, а Юдхиштхира поспешил к Вирате давать объяснения. Впрочем, царь матсьев, как оказалось, был совсем не огорчен гибелью своего полководца. Кичака сосредоточил в своих руках слишком большую власть и, будучи братом жены царя, опираясь на могущество войска, вполне мог позариться на престол.
Вирата сделал вид, что не знает, кто устроил побоище у погребального костра. В предрассветном мраке большинство горожан приняли Бхимасену за воплощение ракшаса, а те, кто, возможно, узнали его, не стали рисковать жизнью и возводить обвинения. Погибших от руки Бхимасены кштари-ев омыли, украсили цветами и посадили на носилки вокруг ожидающего сожжения полководца. Таким образом, они все-таки смогли исполнить долг верности, правда, не совсем так, как желали. Не Кришна Драупади, а они сами отправились сопровождать Кичаку в царство Ямы. Семьи погибших получили богатые дары от Вираты.
Сановники и их жены теперь относились к прекрасной «служанке» царицы Судешны с суеверным ужасом и не скупились на знаки почтения.
Впрочем, о смерти Кичаки вскоре забыли, потому что спираль времени стала раскручиваться в те последние дни нашей жизни в Упаплавье с удвоенной быстротой.
* * *
Однажды свежим солнечным утром одинокий путник вошел через северные ворота в столицу царства матсьев и, неспешно миновав тесные городские улочки, шумный просторный базар и тенистую рощу перед цитаделью, приблизился к царскому дворцу.
Хоть был он одет в скромные одежды странствующего риши, шел босиком без вещей и украшений, его появление произвело на Пандавов впечатление упавшей стрелы Индры. Словно повинуясь неслышному зову, оставив свои занятия в конюшне, с радостными возгласами выбежали навстречу Накула и Сахадева. Из верхних дворцовых покоев неторопливой и полной достоинства походкой спустился Юдхиштхира, из кухни быстрой львиной походкой поспешил Бхимасена, одетый в одну белую юбку, с засунутым за пояс ножом, которым он резал овощи. Немного позже к ним присоединился Арджуна, прервавший свои занятия с принцессой Уттаарой.
Почтив риши глубокими поклонами, они отвели– его в тень увитой диким виноградом беседки. Туда пришла Драупади и поднесла ему почетное питье — холодную медовую настойку, а две служанки пришли с медным кувшином и тазом для того, чтобы омыть ноги гостя, уставшего от долгой дороги.
Юдхиштхира призвал своих воинов и велел им встать защитным веером на небольшом расстоянии от беседки, чтобы никто не помешал разговору. Одним из этих стражей в тот день оказался я, поскольку был свободен от караульной службы во дворце.
Я стал свидетелем разговора, но так и не узнал, кто был этот дваждырожденный в одежде странствующего риши. Наверное, судьба свела нас с одним из патриархов. Кто еще мог быть посвящен во все дворцовые дела Хастинапура и планы Дурьодханы?
— Я принес вам тревожные вести! — начал гость. — Сначала события были благоприятны для • вас. Разведчики Кауравов так и не смогли обнаружить, куда вы скрылись. Следуя по колее, оставленной колесницами Пандавов, шпионы добрались до Двараки, но, выяснив, что при дворе Яда-вов вас нет, бросились в Панчалу. В Панчале они видели жрецов, оберегающих священные огни царевичей и прекрасной Кришны Драупади, но и там не получили никаких известий. Еще несколько месяцев, прежде чем вернуться в Хастинапур, разведчики посещали разные страны, и нигде не было известий о вас. Так они и вернулись к Дурьодхане ни с чем. В Хастинапуре уже ходили слухи, что все Пандавы погибли в диком лесу, растерзанные хищниками, или умерли от голода. Духшасана — младший брат Дурьодханы — открыто заявил в царском собрании, что о вас можно забыть.
«Раз о них не слышно больше полугода, значит они, без сомнения, погибли».
«Я в этом не уверен», — сказал осторожный Дурьодхана. Но Духшасана только рассмеялся: «Огонь в горсти не спрячешь. Я знаю Арджуну и Бхимасену, у них никогда не хватит терпения сидеть в укромном месте и ничем не проявить своей доблести. Если б они были живы, то до нас бы дошли слухи об их делах».
«Я не верю, что царевичи, наделенные умом и брахманской силой, могли погибнуть в лесу, — серьезно ответил Дурьодхана. — Я думаю, они где-то затаились. Мы должны опрашивать всех путников, вновь и вновь посылать соглядатаев. Должны же Пандавы допустить какую-нибудь оплошность, которая выдаст их с головой.»
— И вот недавно, — продолжал рассказывать риши, — кто-то из странствующих купцов принес в Хастинапур известие о том, что лучший полководец царя Витары в стране матсьев был растерзан разгневанным ракшасом. Казалось бы, одной легендой больше, но Дурьодхана почувствовал, что это не просто измышления чаранов. Он заставил торговца еще раз рассказать о том, что случилось в Упапалавье в присутствии своих советников. Духшасана не понял тревоги брата: «Еще одно сочинение чаранов, да и что нам за дело до Вираты. Я думал, ты получил новости о Пандавах».
Дурьодхана мрачно улыбнулся: «Неужели ты ничего не понял? Могучего полководца, испытанного в боях, кто-то изувечил голыми руками, вдавил его голову в плечи и переломал кости. Кто, по-твоему, обладает такой силой?»
«Бхима? Ты думаешь, это и есть оплошность, допущенная Пандавами? — догадался Карна. — Тогда прекрасная служанка, из-за которой убили Кичаку — не кто иная, как Драупади».
Духшасана недоверчиво рассмеялся: «Но как проверить?» На совете Кауравов тогда присутствовал близкий друг Дурьодханы царь тригартов Сушарман. Он веско сказал: «Знамения благоприятны для нас. Царь Вирата потерял своего лучшего полководца, предводителя колесничего войска сутов. Сам царь уже стар, а сын еще не обрел ни силы, ни опыта».
Дурьодхана внимательно взглянул на Сушармана: «И что из этого следует?»
«У царя Вираты несметные стада скота. У него самые лучшие коровы. Если напасть на него сейчас, то можно захватить большую добычу и присоединить его земли к Хастинапуру».
Когда Дурьодхана предложил этот план в царском собрании, то против него гневно выступил Дрона: «Ты хочешь начать войну? Опять бессмысленные убийства?» Дурьодхана отверг эти обвинения: «Дхарма кшатрия — вести войны. Никто не называет их бессмысленным убийством. Вся надежда этой земли на процветание общины дваждырожденных. Хастинапур — оплот Высокой сабхи. Присоединив к нему царство матсьев, мы укрепим братство. Разве это не исполнение цели, о которой мечтает достославный Бхишма и ты сам, Дрона? Теперь, когда погибли Пандавы, и вопрос о престолонаследии не может вызвать раздоров, самое время начать действовать».
«Пандавы не погибли, — сказал Бхишма, — они скоро вернутся». И Видура добавил: «И тогда придется отдать им половину царства».
Многие патриархи поддержали Видуру. Но им возразил Карна: «У нас нет времени ждать. Сколько времени Высокая сабха будет колебаться, выбирая между Пандавами и Кауравами? Где ваши Пандавы? Они не способны царствовать, приумножать богатства. Их карма — пускать стрелы да скитаться по лесам. У Дурьодханы — казна, на его стороне все сановники, он пользуется любовью войска. Только он, прямой наследник Дхритараштры, может укрепить Хастинапур».
Долго шли споры в зале собраний. Бхишма и Дрона пытались убедить Дхритараштру не разрешать молодым царям военного похода. Но Дурьодхана и Карна, поддерживаемые царем тригар-тов, рвались в бой.
«Даже если Пандавы у матсьев, то они ничего не смогут поделать. У Пандавов нет войска. Их колесницы в Двараке. Их кшатрии в Панчале, — убеждал отца Дурьодхана. — А если Вирата подчинится нам, то наше царство усилится».
Бхима напомнил ему предостережения Сокровенных сказаний: «Только проклятый судьбой может рассчитывать совершить посредством войны то дело, которое вполне можно осуществить мирными средствами».
«Невозможно миром поделить один престол на двоих, — закричал Дурьодхана, забыв о самообладании дваждырожденного. — Невозможно поддерживать одновременно и Пандавов и Кауравов, уверяя, что и те и другие одинаково близки вашему сердцу. Да, наставники сострадательны, мудры, но, когда возникает опасность, с вами не следует совещаться. Будущее дваждырожденных зависит от объединения всех под одним началом, а вы проявляете нерешительность, когда пора взяться за мечи. Когда встретимся с Пандавами, тогда и решим, кому какое царство принадлежит. А если все это слухи, и никаких Пандавов при дворе Вираты нет, то быстро одержим победу и приведем домой огромные стада коров».
«А я бы хотел, чтобы под дождь моих стрел наконец попал самоуверенный Арджуна», — сказал Карна.
Так, не слушая предупреждений патриархов, советники и военачальники Дхритараштры убедили царя разрешить Дурьодхане выступить в поход….
Так что скоро против вас выступит совместное войско племен тригартов и куру, — закончил свое сообщение странствующий риши.
Юдхиштхира тяжело вздохнул и закрыл лицо руками:
Все-таки война.
Да, война, — с горечью сказал Арджуна. — Но она началась не сейчас, а в тот день, когда мы по твоему совету распустили войско и отправили колесницы к Ядавам.
Ты виноват, Юдхиштхира, — хмуро обронил Бхимасена. — Мы вообще не должны были подчиняться решению Игральных костей. Если бы не твоя слабость…
Юдхиштира спокойно взглянул в лицо Бхима-сене:
— Все в жизни подчинено закону кармы, — сказал он, — и не дано знать всех последствий наших поступков. Ты, Бхима, думал, что совер шаешь благое дело, защищая жену от сластолюб ца Кичаки, и теперь мои планы нарушены. Теперь некому вести колесницы матсьев в бой, и тригар– ты — давние враги матсьев — осмелели. Скоро они посеют смерть среди невинных крестьян, и эта кровь ляжет на нашу карму. Но можно ли было избежать того, что случилось?
Бхимасена молчал, но красноречиво сжимал в кулаке рукоятку кухонного ножа. На его лице не было раскаяния, а только нетерпеливое ожидание схватки.
— Раз нет ничего случайного, — сказал Ард жуна, — значит, никто из нас не виноват. И может быть, это нападение на матсьев — благо для нас. Хватит уж нам скрываться в безвестности. Пора отплатить Вирате за гостеприимство и скрепить наш союз кровью. Если мы поможем ему сейчас, то он поможет нам потом, а его войска нам очень пригодятся в будущем. Ты, Юдхиштхира, иди к Вирате и предупреди его об опасности, а нам пора готовиться к битве.
Юдхиштхира ушел к царю. В тот же вечер братья Пандавы были облачены в дорогие одежды. Отношение знати и воинов к нам резко изменилось. Я думаю, что царь Вирата, хоть и не обладал способностями дваждырожденного, но мог и раньше догадаться, кто эти пятеро странников. Впрочем, опасаясь Хастинапура, он благоразумно скрывал свою осведомленность.
Теперь таиться не было смысла.
Были открыты царские хранилища, и оттуда на простые крестьянские повозки с огромными колесами слуги грузили связки стрел и копий с отполированными, как зеркала, бронзовыми наконечниками в форме полумесяцев, игл, кабаньих бивней.
Кшатрии Вираты не успели обрадоваться началу военных приготовлений, как от северо-западных границ примчались гонцы с сообщением, что конное войско тригартов с союзниками вторглось в пределы царства. Немедленно был собран военный совет, на который были допущены и братья Пандавы. А среди воинов охраны у дверей в зал собраний несли караул мы с Митрой, теперь уже как телохранители царевичей. На высоком троне восседал сам царь Вирата в золотых доспехах, а рядом с ним — его гордый и вспыльчивый сын Уттара.
Как предупредили меня мои верные союзники, — сказал Вирата, благостно кивнув в сторону Юдхиштхиры, — войско тригартов, подстрекаемое молодыми царевичами Кауравами, вторглось в наши пределы. Сегодня вечером мы выступаем для того, чтобы встретить врага на границах царства. Моим гостям, искусным в сражениях, я поручаю командование отдельными отрядами. Услышав это, Арджуна нашел глазами нас с Митрой и громко сказал:
Принесите оружие, спрятанное в роще мертвых.
Военачальники матсьев зашептались, а принц Уттара сделал рукой знак, оберегающий от зла. Арджуна с улыбкой обратился к собравшимся:
— Не бойтесь, оружие принадлежит нам, про сто мы оставили его усопшим на хранение. Сей час мои люди принесут доспехи, и мы будем го товы выступить вместе с вами.
Мы с Митрой оседлали лошадей и довольно быстро разыскали заповедную рощу и дерево, к ветвям которого были приторочены тюки с оружием. Когда мы вернулись, все пятеро Пандавов радостно собрались в отдельных покоях дворца, чтобы обрядиться для битвы. В сумрачных стенах празднично заблестели драгоценные клинки и панцири, словно накопившие яростную силу за долгие дни праздности. Гандива отливал золотом, покрывавшим его тыльную часть и крепкие загнутые концы. Лук Бхимасены был украшен золотыми изображениями слонов, а Юдхиштхиры — насекомыми литого золота. Стрелы Арджуны блистали позолоченными тонкими остриями, а Бхима-сена предпочитал стрелы с широкими лезвиями в виде полумесяца или уха вепря. Такие стрелы наносили страшные режущие раны. Были в их колчанах и стрелы, сделанные целиком из металла. Нечеловеческая сила героев позволяла таким стрелам пробивать даже кольчуги и панцири кшатриев. Лук Накулы носил изображения трех золотых солнц, а лук Сахадевы был украшен кузнечиками из темного сандала. Мечи принцев отливали темно-синим светом клинков и золотыми насечками рукоятей.
Мы с Митрой взяли свои мечи, подаренные нам Крипой. Клинки были по-прежнему без изъянов. Их знакомая сияющая сила словно перелилась в наши руки, подарив нам спокойствие и уверенность, давно не испытанные за последние месяцы.
Вскоре прибежал посыльный и сообщил, что царь Вирата уже выступает во главе войска.
Неожиданно для всех Юдхиштхира приказал Арджуне остаться в цитадели: «С тригартами мы и сами справимся».
Арджуна, трепетно ждавший битву, как девушка — встречу с любимым, помрачнел лицом, но спорить со старшим братом не посмел. Еще больше удивило меня распоряжение Юдхиштхиры всем телохранителям, за исключением Митры, остаться с Арджуной.
Уже тогда я почувствовал, что старший Пан-дава страшился нападения еще какого-то неизвестного врага. Но братья не могли отказаться от предложения возглавить отряды в битве с тригартами. Отсутствие же одного Арджуны было не очень заметным, хоть он и стоил на поле сражения сотни опытных кшатриев.
Во дворе забил тяжелый барабан. Митра обнял меня и шепнул: «Все будет хорошо»! Но сам весь был полон тревожного ожидания неизвестности.
Мы вышли из дворца к строю колесниц — двухколесных, окованных медью повозок. Каждая колесница была запряжена парой могучих коней, которыми управляли опытные возницы. В первом ряду стояли колесницы, приготовленные для Пандавов. Вирата взмахнул рукой. Загудели боевые раковины, заколыхались на ветру разноцветные знамена. Из крепостных ворот с треском и бряцанием помчались колесницы вслед за царской повозкой под белым державным зонтом.
Поднявшись на стену цитадели, мы с Арджуной наблюдали, как из других ворот города вышли могучие слоны. Народ, собравшийся на стенах и заполнивший улицы, приветствовал гигантов восторженными криками. Их метровые бивни были удлинены острыми ножами, а на спинах, на высоте пяти локтей, в такт шагам раскачивались беседки с лучниками. Тела животных защищали плотные попоны, расшитые по краям сотнями бронзовых колокольчиков.
В пыли и лязге промчалась по узким улицам и длинной блещущей змеей развернулась на поле кшатрийская конница. Всадники потрясали копьями и изогнутыми саблями. До нас долетели слова их боевой песни.
Проводив войска, царица Судешна и царевна Уттаара со слугами ушли с балконов дворца в свои покои. Стража закрыла ворота. На площади перед дворцом остались только колесницы Арджуны да царевича Уттары, которого Вирата оставил руководить обороной крепости. Уттара был юн и чрезвычайно высокомерен. В сопровождении телохранителей он отправился обходить крепость, даже не удостоив Арджуну своим взглядом.
Гордый Пандава метался по цитадели, как тигр, запертый в клетке. Часы ожидания показались и мне долгими месяцами. Нет ничего хуже, чем томиться в неизвестности и безделье, когда где-то совсем рядом скрещивают мечи с неизвестными врагами твои друзья. Улицы были пусты, во дворце не слышались смех придворных дам и болтовня слуг. Весь город затаился, застыл в ожидании вестей. Лишь к ночи в крепость примчался первый гонец из войска матсьев. Он прискакал на взмыленной лошади, еще дрожащий от лихорадки битвы.
Все обитатели крепости собрались на площади, чтобы услышать его рассказ.
Войско тригартов оказалось намного больше, чем ожидал Вирата. Захваченный скот тригарты оставили под охраной своих пастухов, а сами развернули боевые порядки навстречу матсьям. Битву начали колесницы, которые повел в наступление Вирата. Колесничье войско матсьев прорвало боевые порядки тригартов и заставило их отступить. Но с заходом солнца невесть откуда взялся дождь, и изменчивая судьба отвернулась от престарелого царя Вираты. Колесницы стали увязать в грязи, потеряли маневренность. В темноте к три-гартам прибыло покрепление.
Войска сошлись врукопашную и резались мечами и секирами, не уступая друг другу, как матерые быки в коровьих загонах. В неразберихе рукопашной отборные воины тригартов во главе с царем Сушарманом прорвались к колеснице Вираты. Дротики пронзили шеи благородных коней, запряженных в царскую повозку, телохранители полегли у неподвижных колес колесницы, возница пал с проломленным черепом, и царь Вирата оказался в руках тригартов.
Услышав рассказ гонца, царевич Уттара изменился в лице, позабыв и гордость, и мужество. Впрочем, я вполне понимал его состояние. В цитадели осталась горстка воинов, которые, конечно, не смогут противостоять тригартам, если войско матсьев, потерявших своего царя, пропустит их к столице.
— Теперь нас ничто не спасет, — промолвил Уттара, от страха забыв о том, что рядом с ним стоят придворные и его собственная сестра, кото рая чуть не лишилась чувств.
Кажется, один Арджуна остался спокойным и обратился к гонцу:
Кто сейчас руководит войском?
Тот, кого раньше называли брахманом Кан-кой, —– сказал гонец, — он собрал матсьев в единый строй и брахманской силой вдохнул в них решимость. Другой могучерукий герой, сражающийся на колеснице с отборным отрядом, пытается пробиться к царю тригартов, чтобы отбить Вирату.
Арджуна облегченно вздохнул:
— Значит, битва еще только началась, — и, об ращаясь к Уттаре, добавил, — разреши мне, царе вич, отправиться к моим братьям, чтобы исполнить долг кшатрия.
Уттара с сомнением посмотрел на Арджуну:
А почему же ты раньше не поехал сражаться?
Мне повелел остаться с тобой мой старший брат, — с нарочитым смирением ответил Арджуна.
А разве сейчас твой брат разрешил тебе покинуть город?
Арджуна нахмурился и хотел что-то возразить, но на башне, охраняющей ворота, закричали часовые, и в крепость на легкой колеснице ворвался главный надсмотрщик над стадами Вираты. Он сам держал вожжи, и вид его свидетельствовал о полном душевном смятении.
— Куру напали с севера, — с трудом выгова ривая слова, сообщил он, — пастухи перебиты или попрятались, тысячи коров в руках неприятеля.
Должен признать, что тогда мне стало по-настоящему страшно. Мы стояли во дворе перед дворцом в окружении трепещущей толпы придворных и их жен. Дрожащие в руках слуг факелы отбрасывали кровавые отблески на испуганные лица, рвали тьму в клочки так, что казалось, над нами кружатся черные крылатые твари бога смерти.
— Что делать? — неуверенным голосом спро сил Уттара.
— Облачаться в доспехи! — воскликнула его сестра Уттаара, — дхарма кшатрия — сражаться за свой народ. Все остальное решат боги.
Воины поддержали ее криками. Царевна бросила гневный взгляд на брата, потом (полный обожания) — на Арджуну.
Царевич послушно дал себя увести во дворец, но похож он был не на воина, готовящегося к битве, а на жертвенного ягненка.
Арджуна в окружении своих телохранителей стоял молча и, казалось, чего-то ждал. И вот снова закричали стражи у ворот, и в сопровождении нескольких воинов в цитадель въехала боевая колесница, запряженная пятью белыми могучими конями, управляемая одним единственным возницей.
Сута свесился через борт, пытаясь отыскать кого-то в толпе придворных. Арджуна поднял руку и громким голосом крикнул:
— Спасибо тебе, ты успел вовремя.
Ветер развернул над колесницей знамя с изображением обезьяны с когтями и львиным хвостом.
— Теперь я могу сражаться, — сказал Ард жуна.
Из дворца в полном вооружении вышел Уттара.
О, царевич, — обратился к нему Арджуна, — мы должны поспешить навстречу войскам Ха-стинапура, угрожающим твоему городу с севера.
Но как же войско моего отца?
Там сражаются мои братья, и мы все равно не успеем им помочь. Предоставим их своей карме, наш долг велит нам защищать столицу от нового врага.
Хорошо, — решил Уттара. — Мы выступаем. Несколько придворных начали наперебой восхвалять воинский пыл царевича, а женщины восхищенно захлопали в ладоши, воздавая должное его бесстрашию.
Победи куру, верни похищенные стада, о, ловкорукий! — говорили царевичу. — Ты теперь — единственное прибежище своих подданых. Прикрой нас своим царственным зонтом.
Краска жизни вернулась в лицо Уттары, он крикнул своим воинам, чтобы снаряжали колесницы. Я подошел к боевой повозке Арджуны, помогая его возничему осматривать упряжь.
— Не тревожься, — сказал мне этот незнако мый воин, как видно, ощутив мое внутреннее со стояние, — на своей колеснице с луком Гандивой Арджуна непобедим.
А правда, что Арджуна получил Гандиву от самого бога океанских вод Варуны? — почему-то шепотом спросил я.
Не знаю, — пожал плечами возница. — Но равного этому луку нет на свете. Его стрелы летят настолько близко одна за другой, что кажется, нет между ними промежутков.
Но хватит ли стрел? — спросил я. — Или правда, что Варуна подарил ему неистощимый колчан?
Возница засмеялся:
— Как ты думаешь, почему Арджуна сража ется на этой огромной колеснице с высокими ко лесами? Посмотри через борт, и ты увидишь не истощимые колчаны.
Я заглянул в колесницу и увидел огромные связки стрел с металлическими наконечниками, занимающие почти все свободное место. Конечно, обычная боевая повозка не выдержала бы их веса.
Меж тем возница с гордостью продолжал рассказывать:
— Вся колесница окована тончайшими листа ми меди и защищает нас лучше любых доспехов. Но для того, чтобы тянуть этот огромный колчан на колесах, нужны необычные кони. Жаль, что сейчас темно, и ты не видишь всей красоты этих дивных созданий. Эти дивные кони — белые, с серебрянным отливом, несутся как небесные об лака под ветром. Никто не сможет противостоять нашей боевой колеснице.
Подошел Арджуна с Гандивой в руках. Он ободряюще улыбнулся мне:
Что ж, еще раз мы убедились в мудрости моего старшего брата. Но как он мог предвидеть эту предательскую атаку Кауравов?
А как вы смогли предвидеть, что к вам примчится эта колесница? — отважился спросить я.
Арджуна пожал плечами:
— Как только дваждырожденный из Хастина– пура достиг нашего дворца, я уже не сомневался, что она мне понадобится. Послать незримую весть в Двараку моему другу Кришне мне посоветовал Юдхиштхира. А вот то, что она успела вовремя — это подарок судьбы.
Вслед за колесницами Уттары и Арджуны по ночным улицам Упаплавьи прогремел небольшой наш отряд — десяток колесниц и несколько сот всадников — кшатрии Уттары, телохранители Арджуны и те из горожан, кто имел коней и оружие у себя дома.
— Нас перебьют, — сказал кто-то из матсьев, ехавших в одном ряду со мной.
Другой, повернувшись через плечо, ответил:
— Будем надеяться на удачу рожденных под созвездием Пхалгуны. Вон, восходят их звезды.
В темноте я не разглядел лица говорившего, но, задрав голову к небу, увидел на нем ярко блестевшие светильники созвездия Уттары Пхалгуны. Странное совпадение имен. Или божественное предопределение, и правда, впечатано в звезды. Но что предвещало нам их далекое мерцание: победу или смерть — я не знал.
* * *
Мы ехали долго в полной темноте, лишь иногда можно было различить боевые знамена над колесницами Уттары и Арджуны, да звездный свет, как соль, обсыпал шлемы и латы всадников. На лагерь армии куру мы наткнулись уже ранним утром. Над походными шатрами струились мирные дымки. Там, по-видимому, знали о том, что армия матсьев ведет бой на западных границах, и считали себя в полной безопасности.
Издалека был виден стяг с изображением царя змей — Нага. Это — символ Дурьодханы. Уттара, не скрывая ужаса, смотрел на войско Хастина-пура, в десятки раз более многочисленное, чем наш отряд. Я тоже был в смятении и изо всех сил пытался укрепить свой дух перед неминуемой смертью, мечтая лишь о том, чтобы все быстрее закончилось.
Уттара еще о чем-то пытался спорить с Ард-жуной, кажется, все убеждал его не принимать боя с несокрушимым врагом. Но Арджуна, завидя стяг Дурьодханы, казалось, утратил всякое благоразумие. Он не обращал внимания на юного царевича и знаками отдавал команды воинам на колесницах. Уттара тряхнул головой и поднял боевой лук, решив подчиниться Арджуне и неумолимой карме.
Утренний ветер развернул над колесницей Арджуны знамя на золотом древке, и обезьяна с когтями льва, казалось, ожила и нетерпеливо заметалась по белому полотнищу. Над колесницей Уттары взметнулось полотнище с изображением льва. Арджуна вскинул к губам огромную морскую раковину Девадатту и протрубил сигнал к атаке.
Словно рев разъяренного слона пронесся над полем, и, несмотря на теплую погоду, я ощутил, как знобкое предчувствие смерти подняло волоски на моем теле.
Самым острым, всепоглощающим чувством, которое я испытал в той битве, был страх. Думаю, что, в какой-то степени, борьба за преодоление этого страха зановесила от меня само сражение. Там, в Упаплавье, пока шли сборы в поход, я как-то еще не осознавал, что настает момент применить науку убивать, преподанную Крипой. Думал ли я когда-нибудь всерьез, что этот момент вообще наступит? Нет. Смиренный крестьянин, сидевший где-то глубоко в моей сущности, не допускал вероятности такого развития событий. Увы, теперь-то я понимаю, что в жизни всегда происходят именно те вещи, мысли о которых мы стараемся отогнать как можно дальше. Так боги испытывают наши силы и способность соответствовать потоку перемен внешнего мира.
Итак, СТРАХ, реевший над полем, разлинованным боевыми линиями тригартов, холодным сквозняком задувал в мое сердце, густыми черными каплями проходил через пласты мыслей и чувств к не-проявленной глубине зерна духа. Там он и остался навсегда, пробуждаясь во мне даже в нынешнем воплощении, ворочаясь где-то в подсознании, громоздким бесформенным предупреждением, невероятный и чудовищный, как динозавр.
Я с некоторым изумлением оглядывал воинов, стоящих рядом со мной. Их лица были сосредоточены, но бесстрастны. Может быть это потому, что они лишены остроты чувств? Или кшатрии так привыкают к опасности, что забывают о страхе смерти? Но к чему тогда вся наука дваждырож-денных, если она делает меня уязвимее простого воина, вместо того, чтобы наполнять силой? Ряды тригартов в опушке тонких качающихся копий неумолимо приближались.
— Не спешите стрелять. Не размахивайте мечами без толку, — давали последние наставления командиры отрядов, — Не допускайте разрывов в линии щитов… Выживет тот, кто не побежит…
«Как я буду драться, если всех сил едва хватает на то, чтобы удержать свое тело от постыдной дрожи?» — подумал я с отстраненностью обреченного.
Лишь один раз в своей жизни я был полон боевого пыла. Но тогда я защищал Нанди от кровожадных злодеев убивших ее отца. А эти, люди в сущности не сделали мне ничего плохого. Более того, никто из них и не подозревал о том, что среди их заклятых врагов — удалых матсьев, стоит вайшья, по чистой случайности попавший в этот кровавый водоворот. «Ты не воин, ты не можешь и не хочешь сражаться!» — сказал беспощадный наблюдатель в моем сознании.
Тригарты неслись к нашим рядам, копья качались в такт движению лошадей. Длинные копья с блестящими на солнце наконечниками. Неужели это будет последним, что я увижу в своей жизни? Но зачем тогда в ней были ашрам, риши, Крипа и Лата? Почему змеиный след кармы привел меня на это гибельное поле?
— Потому что ты — воин! — крикнул мне Ар-джуна, проезжавший на колеснице перед строем. И все.
Я вспомнил Крипу, Двараку и свой новый облик, обретенный на тренировочном поле.
«Посылать необученных людей на войну, все равно, что заранее прощаться с ними», — говорил он нам. Разве наставник отпустил бы меня из Стовратной, если бы считал, что я уступлю какому-нибудь кшатрию в поединке?
Я закрыл глаза, сосредотачиваясь. Образ Кри-пы медленно проступил перед внутренним взором, затмевая черно-красные клочья удрученности и страха. С каждым мгновением он наливался жизненностью, озаряясь силой и величием повелителя брахмы. Суровые, бесстрашные глаза смотрели мне в сердце. И сердце проснулось, выплеснув огненный вихрь, в котором смешались ярость, бесстрашие, восторг и безрассудство. Руки, безвольно опущенные еще мгновение назад, наполнились упругой силой. Сила переливалась из ладоней в уютную рукоять меча, в инкрустированную перламутром обкладку лука.
Губы сами начали шептать мантру, взращивающую внутренний огонь воина:
«Пребывая в покое, отбросив желанья, врага одолею чистой силой действия…»
Вдалеке на поле пылила колесница Арджуны, но мне казалось, что невидимый зонт брахмы, защищавший его от стрел каким-то образом делает неуязвимым всех, кто мысленно отождествляет себя с могучим героем. «Опирайся о предметы, о людей, о воздух…» — учил меня Крипа. Не было позора в том, что страх заставил меня опереться о силу предводителя. Каким-то непостижимым образом я знал, что и Арджуна ощущает мое присутствие в своем поле и не возражает против него.
Узкая, упругая цепочка колесниц матсьев уже неслась по полю. В лагере куру забили барабаны, раздались тревожные крики. Несколько колесниц, набирая скорость, выехали навстречу атакующим. Внезапно строй колесниц матсьев на полном скаку превратился в клин, в ястреба, падающего на добычу. Его клювом была повозка Арджуны.
Даже с того места, где стоял я в рядах конных всадников, было слышно, как лук Гандива взревел раненым носорогом, низкий и глубокий его зов наполнил наши сердца новой надеждой. Одна из колесниц врагов на скаку перевернулась кверху колесами, кони, пораженные стрелами, бились в упряжке. Затем отвернула с пути Арджуны вторая повозка. Строй куру распался. Колесницы с убитыми возницами уносились взбешенными конями в разные стороны.
Из лагеря плотной массой вымахали всадники, но колесницы матсьев вдруг сделали плавный разворот и, оставив конницу у себя на фланге, осыпали ее тучей стрел. К Арджуне никто вообще не мог приблизиться, так как стрелы из лука Ганди-вы летели широким веером, сметая нападавших с коней. Увидев подступающую пехоту куру, Ард-жуна очертил на колеснице двойной круг — яма-ку — сложный маневр, позволяющий уйти от стрел. Босоногие пехотинцы, отягощенные щитами и длинными копьями, разумеется, не могли догнать огромных колес колесницы. И Арджуна использовал это преимущество, чтобы не дать своему отряду увязнуть в кровавой рукопашной схватке с многочисленным врагом.
Я забыл о собственном страхе и с восхищением наблюдал за боем, издали похожим на причудливый ритуальный танец сияющих повозок и великолепных коней. Я впервые видел, как Арджуна руководит боем и стреляет из лука. Его стрелы временами, казалось, летели сплошной лентой, и каждая из них, пробивая доспехи, приносила кровавую жертву Яме. Теперь многие кшатрии, завидев знамя с беснующейся на нем обезьяной, спешили поворотить коней, не принимая боя.
Все это время в битве участвовали только колесницы матсьев, а наша конница томилась в бездействии. И я поневоле чувствовал себя досужим зрителем, а не участником первого в моей жизни сражения. Еще во время ночного перехода я спросил у Арджуны, что надлежит делать мне. «Ждать моих приказаний и не рисковать», — приказал полководец, и мне оставалось только подчиняться. Меж тем, пока колесницы матсьев, отражая атаку тригартов, вились, как стремительные пчелы, войска куру, побуждаемые Дурьодханой, успели перестроиться и воспрянуть духом.
Мы вовремя заметили, как во фланг Арджуне стала заходить вражеская конница, и замелькали боевые знамена на колесницах предводителей. Наш отряд галопом кинулся наперерез. Не думаю, что командиры матсьев всерьез рассчитывали остановить широкий фронт наступления. Вся надежда была на то, что Арджуна успеет заметить угрозу и примчится на помощь. На расстоянии полета стрелы от врага мы остановились и вскинули луки.
Одна из колесниц понеслась прямо на меня, подпрыгивая на неровностях почвы. Я попытался замедлить дыхание и совместить оскаленное лицо возницы с прямым стержнем моей стрелы. Утренний зайчик играл на полированной грани наконечника, мешая мне прицелиться. Биение сердца отдавалось в вытянутой руке, держащей лук, а тонкая струйка пота, выбившаяся из-под шлема, щекотала шею. Я знал, что необходимо забыть обо всем, кроме полета моей оперенной стрелы, но слепил глаз блик на ее наконечнике, и удары сердца в ушах заглушали даже крики атакующих…
Неожиданно для самого себя я отпустил тетиву. Гудящая жилка еще вибрировала на кожаной перчатке, а я, смахнув слезу, с удивлением смотрел, как возница заваливается на левый борт колесницы, хватая руками воздух. Почуявшие свободу кони, рванулись в постромках, потянули упряжь, повозка наскочила на древесный корень и опрокинулась, подняв облако пыли в трех метрах от меня. Вокруг уже началась рубка на мечах, а я еще долю секунды не мог оторвать глаз от колеса, со скрипом завершающего свои обороты над головой кшатрия, вылетевшего из повозки и, очевидно, оглушенного ударом о землю.
Потом подлетели наши колесницы и оттеснили неприятеля. Арджуна остановил свирепых серебряных коней рядом со мной, спрыгнул с колесницы и жестом приказал мне спешиться. Вокруг нас строились воины с поднятыми луками, а на расстоянии полета стрелы вновь разворачивались для атаки колесницы и конница Хастинапура.
— Этого натиска нам не сдержать, — крикнул царевич Уттара.
Гнедые кони, запряженные в его золотую колесницу, почти валились с ног от усталости, пена клочьями падала с их губ на золотую сбрую. Но сам Уттара скалил зубы в ожесточенной улыбке и высоко задирал подбородок, защищенный тонкими пластинками шлема. Похоже, что первая в его жизни битва начинает доставлять принцу удавольствие.
Арджуна тыльной стороной вытер взмокший лоб и прижал пальцы к своим вискам, словно пытаясь заглушить какие-то голоса, звучащие в его голове. Потом он посмотрел на меня обжигающими, как угли под ветром, глазами. И я вдруг ощутил себя букашкой на тонкой игле.
Ты мне поможешь, — сказал Арджуна. — Пришло время для брахмы.
Но я не умею, — начал я.
Тебе ничего не надо уметь, — оборвал меня царевич. — Повернись лицом к врагу, погаси мысли, все сделаю я сам.
Я повиновался, видя, как с ужасом и жалостью смотрят на меня воины матсьи. Они решили, что меня сейчас будут приносить в жертву богу войны. Куру бросились в атаку. Вверх по склону, на котором стояли мы с Арджуной, понеслись неистовые воины. Потом я зажмурился от яркой вспышки, но, скорее всего, эта вспышка была только в моей голове, так же, как и пронзительная ярость, пронизавшая меня от корней волос до кончиков ног. Меня словно прошила неизвестная молния, наполнила горячим всепобеждающим пламенем, и не было у меня никаких мыслей, и чувствовал я то же, что чувствует пылающая стрела, летящая в цель — огонь, ярость, стремление. Потом над своим ухом я услышал чей-то благоговейно-испуганный шепот «САММОХАНА». Огонь ушел из моего сердца, и ярость сменилась чувством полного опустошения.
Не без труда я открыл глаза. Арджуна применил оружие брахманов — саммохану, и войска врагов больше не существовало. Кто-то лежал на земле без движения, кто-то, словно в забытьи, ходил, бросив оружие, между бьющимися в упряжках конями, кто-то, зажимая уши руками, укачивал собственную голову. Да, жуткое это было зрелище: тысячи людей, в которых сознания осталось не больше, чем в оживленных мертвецах. У меня подкосились ноги, и я сел на нагретую солнцем пыльную землю. Чьи-то участливые руки поднесли к моим губам флягу с кислым вином. Я сделал несколько глотков, чувствуя, как разум вновь осваивает тело.
Что делать с врагами? — спросил Уттара.
Через несколько минут сознание к ним вернется, — ответил Арджуна.
Так надо рубить! — воскликнул кто-то из командиров, и взвизгнули клинки, покидая ножны. Но Арджуна отрицательно покачал головой:
Эти уже сражаться не будут, а в лагере Ду-рьодханы осталось не так много воинов, чтобы мы не смогли справиться с ними обычным оружием. Нам не надо лишнего кровопролития. Будьте милосердны!
Сказав это, Арджуна не спеша пошел к своей колеснице. Воины вновь вскочили на коней и умчались, а я остался просто свидетелем завершения битвы, чувствуя себя в этот момент не более важным, чем пустые ножны сломанного меча. Впрочем, там уже немного осталось доделывать. Войско Дурьодханы поспешно уходило под защиту леса, наша кавалерия захватила обоз и уже разворачивала огромные стада украденного скота в земли матсьев.
Позже я услышал песни чаранов об этой битве. Там восхваляется доблесть Арджуны и принца Ут-тары. Именно они провозглашались единственными воинами, разбившими куру. И совершенно не воздается должного ни кшатриям, сражавшимся на колесницах, ни всадникам-горожанам, не говоря уже о моем скромном участии. И еще одну неточность допустили чараны: они утверждали, что Ар-джуне в той битве противостояли патриархи Бхиш-ма и Дрона. Но не было на поле знамен с пальмой или радужным луком. Никто из патриархов не поднял бы оружия против Арджуны. Напротив, я уверен, что если бы Бхишма знал о присутствии Пан-давов при дворе Вираты, он бы не позволил Дурьодхане этого безумного вторжения.
Как нам позже сообщили, Бхишма, встречая разбитое войско, вернувшееся в Хастинапур, назидательно сказал Дурьодхане: «Только благородство Арджуны спасло твою армию от истребления!»
Действительно, Арджуна запретил нам убивать бегущих, отпустил тех, кто, бросив оружие, встречал его колесницу сложенными ладонями рук. Этим поступком Арджуна доказал, что тоже может смотреть в будущее, ведь в случае борьбы за трон Хастинапура многие воины куру могли встать под его знамена.
Но вот чего не воспели чараны, так это поля боя. Его оплакали дети, оставшиеся сиротами, и безутешные вдовы. То, что довелось мне там увидеть, навсегда отвратило мое сердце от восторженных похвал чаранов ратному поприщу. Мы только-только разобрались с пленными и позвали из соседних деревень крестьян для сожжения трупов, как дневной свет начал меркнуть. Арджуна послал воинов забрать наиболее ценное оружие и украшения убитых. Он также приказал отобрать в обозе несколько роскошных одежд в подарок дочери Вираты.
Превозмогая тошноту, подступающую время от времени к горлу, я бродил среди останков доблестных кшатриев. Удары секир и мечей были так сильны, что в пыли отдельно от туловищ валялись головы украшенные венками и серьгами. На отрубленных руках блестели золотые браслеты, но кровь ушла из тел и смешалась с пылью.
Что-то блеснуло в грязи у меня под ногами, и, нагнувшись, я поднял разбитый золотой венец, достойный украшать головы царей. Вой шакалов заставил меня вспомнить о надвигающихся сумерках, и я заспешил к своему отряду.
Нежно-розовые краски захода лежали на вставших дыбом шевелюрах пальм, из низины наползал траурный покров тумана, над погребальными кострами клубился страшный черный дым. Арджуна долго и внимательно рассматривал найденный мною драгоценный венец, потом спросил меня:
Сколько тебя учили в ашраме?
Почти год, — сказал я.
А владению оружием?
Немногим меньше.
Арджуна помолчал, нахмурив брови, следя за тем, как возница обтирает тканью могучие бока белых коней. Потом посмотрел на венец, и мне на миг показалось, что в глазах воина блеснула влага.
— Раньше, в дни мира, дваждырожденных обу чали наукам и искуствам так же, как и владению брахмой. Это занимало долгие годы. Целый мир зарождался в сердце, море любви… И каждый был драгоценен для братства. И вот теперь… Так не лепо. Этот венец, он принадлежал дваждырожден– ному, приближенному к Высокой сабхе. Я знал его имя. И сколько еще погибнет тех, кого мы пооди ночке собирали, взращивали, как волшебные цве ты… Где мы нарушили дхарму?
* * *
На другой день под вечер мы вернулись в Упап-лавью. Северные ворота города были украшены огромными гирляндами цветов. Вдоль мощеной дороги, политой свежей водой, плескалась музыка — нас встречали музыканты и певцы, а на улицы и стены крепости высыпали горожане. Самое удивительное нас поджидало внутри цитадели.
Там в ожидании сияющих от счастья придворных в богатых одеждах стоял сам царь Вирата, раскрывший объятия своему сыну. К чести принца Уттары надо сказать, что битва совершенно излечила его от высокомерия и спеси. Он, не задумываясь, заявил, что победой его войско обязано полководческому таланту Арджуны.
Горожане и придворные громкими криками приветствовали победоносного Савьясачина. Вирата обнял Арджуну и в знак особого расположения вдохнул запах его головы. Среди окружающих Вирату царедворцев пятеро Пандавов сияли , как планеты в час восхода. Окружающие всячески высказы