MORAL

А.В.Антощенко
(Петрозаводск)




Об оценочных суждениях в исторических повествованиях




«Судить или понимать?» так сформулировал дилемму исторического познания выдающийся французский историк М. Блок в своей ставшей классической книге «Апология истории или ремесло историка». Указав на ее античные истоки, Блок тем самым отметил, что она восходит к временам утверждения прагматического подхода к историописанию, выразившегося в известной формуле «Historia magistra vitae est» (История наставница жизни). Следование этой формуле порождало противоречивые требования к историку. С одной стороны, исследователь прошлого обязывался выносить оценочные суждения о поступках исторических деятелей, т. к. без этого невозможно было воспитывать читателей на примерах истории. С другой стороны, чтобы служить истине, он должен был судить о делах минувших «sine ira et studio» (без гнева и пристрастия) и, следуя завету Геродота, «рассказать все так, как оно было».
Анализируя проблему беспристрастности, Блок пришел к выводу о двусмысленности этого понятия. За раскрывающими эту двусмысленность рассуждениями автора о различиях способов быть беспристрастным, свойственных для историка и судьи, явно проглядывало признание качественного изменения ценностной шкалы при переходе от одной эпохи к другой. Последнее представление сложилось в историографии XIX в. в результате утверждения в историческом познании в качестве ведущего принципа историзма, идущего рука об руку с требованием объективности (т. е. той же беспристрастности) исследователя. Неслучайно поэтому, скажем в отечественной историографии, заявление Н. М. Карамзина о том, что история «питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества», вызвало не только ироничное удивление Н. А. Полевого, но и его критику возрождаемой античной формы исторического повествования, связанной «с ошибочной философией, умничаньем, апофегмами и сентенциями, несносными и пошлыми». Значительно большую известность в европейской историографии получило близкое по сути критическому выпаду Полевого утверждение немецкого историка Лепольда фон Ранке, ставшее лозунгом профессиональной честности историка. В «Критике новых историков» он писал: «История взяла на себя обязанность судить прошлое, поучать настоящее на благо грядущих веков. Эта работа не может служить источником вдохновения для таких возвышенных целей. Ее цель состоит только в том, чтобы показать то, что происходило на самом деле (wie es eigentlich gewesen war)». Именно последнюю фразу привел Блок рядом с аналогичным греческим изречением Геродота «ton eonta».
Это, однако, не означало, что французский историк отказывал исследователю прошлого в праве на оценочные суждения, как это может показаться на первый взгляд. Действительно, Блок считал возможным формулировать такие суждения, но они не должны выражать собственные предубеждения исторка, а быть результатом понимания человека прошлого. Их корректность определяется теми принципами, которыми руководствуется при изучении исторического материала исследователь. Попытаемся реконструировать принципы корректного оценочного суждения, проанализировав освещение реформаторской деятельности патриарха Никона известным российским историком В. О. Ключевским. Однако рассмотрение вопроса об оценке Никона требует некоторых предварительных замечаний о взглядах историка на характер исторического познания и об общем видении им причин раскола.
«Я прошу вас не вспоминать выражение, которое так часто повторяют о суде истории. Им обыкновенно угрожают, но он никого не пугает и ни от чего не удерживает: его боятся только честные дельцы, которым нечего бояться, которых никакой суд не осудит. Суд истории это приговор могилы, которая все покрывает и долги и доблести. Историк не могильный сторож, его место не на кладбище, а в архиве. Его дело не тревожить покой отцов, а подготовлять детей к планомерному продолжению унаследованной от отцов работы. Итак, постараемся пореже думать о том, что с каждым шагом в своем изучении мы приближаемся к нашему времени, к вопросам и затруднениям, составляющим его еще не угасшие дневные злобы. Это воздержание поможет нам освободиться от не свойственной нам роли исторических судей и оставаться простыми наблюдателями минувшего». С такими словами неоднократно обращался к своим студентам великий русский историк Василий Осипович Ключевский. Однако эта фраза не вошла в издание «Курса русской истории». И это неслучайно, поскольку в нем Ключевский отошел от правила не выносить оценок историческим деятелям. Отход определялся изменением его теоретических и методологических взглядов, отчетливо наметившийся в 1880-х годах. Если говорить кратко, то суть переосмысления методологии истории заключалась в следующем. Он отказывался от причинного, логического объяснения в истории, как объяснения больше соответствующего естественным наукам. Ключевский переместил акцент с выяснения последовательной связи событий и явлений прошлого на раскрытие соотношения общественных сил, взаимодействие которых проявляется в историческом процессе.
«Для него (историка А. А.) важно не то, от чего что произошло, отмечал в записной книжке в период работы над «Курсом» Ключевский, а что в чем вскрылось, какие свойства проявили личность и общество при известных условиях, в той или иной комбинации элементов общежития, хотя бы данное сочетание этих условий и элементов было необъяснимо в своем происхождении, т. е. казалось совершенно случайным. ... Имея ввиду, что история процесс не логический, а народно-психологический и что в нем основной предмет научного изучения проявления сил и свойств человеческого духа, развиваемых общежитием, подойдем ближе к существу предмета, если сведем исторические явления к двум перемежающимся состояниям настроению и движению, из которых одно постоянно вызывается другим или переходит в другое». В основе такого видения истории лежало убеждение в том, что она является результатом деятельности как народа, так и отдельных исторических личностей. Задача историка, по мысли Ключевского, должна заключаться в понимании прошлого для правильной оценки исторических событий и процессов.
Выдвинув на первый план принцип понимания истории, Ключевский рассматривал ее и как средство выработки общественных идеалов и как нравственный долг по отношению к предкам, определяя тем самым специфику воспитания историей. «Предмет истории то в прошедшем, что не проходит, как наследство, как урок, неконченный процесс, как вечный закон. Изучая дедов, узнаем внуков, т. е., изучая предков, узнаем самих себя. Без знания истории мы должны признать себя случайностями, не знающими, как и зачем мы пришли в мир, как и к чему должны стремиться»...
Общий подход к изучению религии и церкви сложился у начинающего историка еще в годы студенчества и работы над магистерской диссертацией. Его основу составило их историческое и критическое рассмотрение в связи с умственным развитием народа, ставшего главным предметом его исследования. В это время молодым историком были сделаны важные выводы, во многом определившие его позднейшее понимание раскола. Отметим прежде всего сформировавшееся под влиянием Ф. И. Буслаева критическое отношение к византийскому влиянию на Русь. Уже в ранних работах Ключевского отчетливо проявился его скепсис как в отношении творческой силы византийской образованности, так и способности Руси воспринять наиболее важное в ней богословствование. Ключевский отметил одну особенную черту умственного развития древнерусского общества, связанную с деятельностью церкви в древней Руси, церковно-нравственную казуистику, характеризующуюся диалектическим напряжением мысли рядом с недостатком ее внутреннего содержания. Именно в этой особенности лежали истоки позднейшей умственной деятельности раскола.
Это положение получило свое дальнейшее развитие в статье Ключевского, специально посвященной исследованию причин раскола. В ней историк не ограничивался констатацией отмеченной выше общесоциологической тенденции в умственном развитии народа, а анализировал ее в контексте конкретной исторической ситуации развития России XVII века, в связи с началом западного влияния. При этом церковно-нравственная казуистика становилась лишь одним из проявлений более широкого по содержанию процесса превращения обрядовости в старообрядчество.
Рассматривая обряд как форму выражения религиозного чувства, средство его сохранения, Ключевский выдвигал на первый план его воспитательное значение для русского народа, практически не участвовавшего в создании своего богослужебного чина и воспринявшего готовый состав церкви от Византии. «Обряд религиозный пепел; это нагар на вере, образующийся от постепенного охлаждения религиозного жара от внешнего холода жизни. Обряд действие, вызываемое чувством; становясь привычным, оно может заменять утомленное чувство, может и подогревать чувство, готовое погаснуть. В пепле долго держится часть тепла от горения, его образовавшего». Однако такое вынужденное на первых порах первенство обряда перед догматом в условиях неразвитости богословской мысли, сосредоточившейся на решении мелких казуистических споров, приводило постепенно к вырождению обрядовости в старообрядчество в результате затухания религиозного чувства. Характеризуя старообрядчество как фетишизм, Ключевский подчеркивал тем самым формальный характер веры старообрядцев. В своем «Курсе русской истории» он определил это как языческую обрядность. Такая характеристика одного из элементов народно-психологического состава старообрядчества стала ключом к пониманию раскола.
Другим элементом была национализация вселенской церкви, как проявление церковного самомнения, превратившего православие в национальную монополию. Подмена вселенского христианского сознания авторитетом местной старины, которая в восприятии русского человека становилась святыней, определила и его отношение к изменениям обрядов и текстов богослужебных книг как к покушению на веру. Третий элемент латинобоязнь, как проявление косности и робости богословской мысли, оказавшейся неспособной к усвоению нового знания, стал важным коэффициентом, усилившим действие прямых церковных причин раскола. «Эта латинобоязнь дала общепонятное и желанное оправдание косному и робкому формализму религиозного чувства, затронутому церковными новшествами, неуменью приподнять религиозную мысль до уровня требований времени, превратила это неумение в оппозицию, сообщила этой косности энергию, самоуверенность и обаяние исповеднического подвига, словом, из слабости сделала силу».
Таким образом, причина раскола виделась Ключевскому не в западном влиянии, а в недостатках воспринимающей среды, наиболее отчетливо проявившихся в старообрядчестве. Его основной психологической чертой историк считал зависимость внутренних движений от внешних действий и образов, порожденную особенностью восприятия византийского влияния восприятия внешних форм без понимания и осмысления.
Рассматривая деятельность Никона, Ключевский исхо
·дит из определения той задачи, которая стояла перед Русской православной церковью. Западное влияние, вызванное государственными потребностями, ставило церковь перед необходимостью противостоять ему. «Готовясь к борьбе, русское церковное общество насторожилось, спешило прибраться, почиститься, собраться с силами, внимательнее присмотреться к своим недостаткам ...» Намечается сближение с греческим Востоком, что ведет к возрождению идеи вселенской церкви. Цель, которая вырастала перед Москвой, была весьма высокой «стать источником света для православного Востока, питомником и рассадником духовного просвещения для всего православного мира». В этих условиях Никон, став патриархом, должен был определить собственную роль в достижении этой цели. И здесь Ключевский указывает на его «личное побуждение», которое вполне обосновано наблюдениями над судьбой предшественника патриарха. Это указание позволяет историку, не вынося прямого суждения о целях Никона, выразить свою оценку их. «Вся задача в том, чтобы установить полное согласие и единение церкви русской с другими поместными церквами, а там уж он, патриарх всея Руси, сумеет занять подобающее место среди высшей иерархии вселенской церкви» (курсив мой А. А.). Тем самым Ключевский четко намечает как объективную цель, стоящую перед церковью, так и понимание ее патриархом, понимание, которое становится мотивом его действий.
Описывая вводимые новшества в церковных службах и обрядах, исправление богослужебных книг, отстаивание иконописного канона, историк особое внимание уделил характеристике способа их проведения Никоном с ревностью и увлечением. «Оборвать, обругать, проклясть, избить неугодного человека таковы были обычные принципы его властного пастырства». Такое поведение главы русской церкви вполне соответствовало его характеру, великолепно определенному Ключевским. Завершая краткое жизнеописание Никона, историк отмечал: «У него была слабость, которой страдают нередко сильные, но мало выдержанные люди: он скучал покоем, не умел терпеливо выжидать; ему постоянно нужна была тревога, увлечение смелою ли мыслью или широким предприятием, даже просто хотя бы ссорой с противным человеком. Это словно парус, который только в буре бывает самим собой, а в затишье треплется на мачте бесполезной тряпкой» (курсив мой А. А.).
Ожесточенность действий патриарха, определявшаяся его характером, привела, по сути, к деформации цели, ее подмене. «Вопрос сводился с обряда на правило, обязывавшее повиноваться церковной власти». При этом подчеркивалось, что сам Никон отнюдь не считал старые церковные обычаи и обряды душевредными, а новые душеспасительными. Более того, он считал, что можно отправлять службы как по старым, так и по новоисправленным книгам, о чем и заявил своему подчинившемуся церковной власти Неронову. В этом Ключевский видел возможность иного хода дел, при ином поведении патриарха: «объяви Никон в самом начале дела всей церкви то же, что он сказал покорившемуся Неронову, не было бы и раскола».
В заключение Ключевский оценивал результаты деятельности, исходя из тех целей, которые стояли перед церковью. «Так Никон не оправдал своей диктатуры, не устроил церковных дел, напротив, еще более их расстроил».
И далее: «Самую идею вселенской церкви, во имя которой предпринято было это шумное дело, он понял слишком узко, по-раскольничьи, с внешней обрядовой стороны, и не сумел ни провести в сознание русского церковного общества более широкого взгляда на вселенскую церковь, ни закрепить его каким-либо вселенским соборным постановлением и завершил все дело тем, что в лицо обругал судивших его патриархов султанскими невольниками, бродягами и ворами: ревнуя о единении церкви вселенской, он расколол свою поместную».
Все это позволило Ключевскому обвинить Никона. При этом был задан весьма важный, хотя и риторический, вопрос: «... зачем он предпринимал такое дело, обязанный знать (курсив мой А. А.), что из этого выйдет ...?»
Подведем итоги. Предметом оценки Ключевским являлись: 1) цель и мотив деятельности личности; 2) способ достижения поставленной цели и связанный с этим характер действий; 3) наконец, результаты деятельности. При этом он руководствовался рядом важных методических принципов, делавших его суждения корректными. Во-первых, историк рассматривал поступки исторических личностей как сознательные, результаты которых можно, а следовательно и должно было предвидеть. Во-вторых, право на осуждение действий того или иного исторического лица обосновывалось возможностью для него действовать иначе, т. е. наличие альтернативы. Наконец, в-третьих, суждение было результатом глубоко изучения материала и понимания как мотивов деятельности личности, так и исторических условий, в которых она осуществлялась. Названные принципы оценки деятельности человека сохраняют свое значение и по сей день и ими следует руководствоваться при вынесении собственных суждений о деятелях прошлых эпох как в исследованиях, так и в преподавании истории.
Значение оценочных суждений в истории определяется во многом тем фактом, что большинство из них составляют моральные суждения, т. е. оценки, критерием которых являются понятия добра и зла. Поэтому они принимают форму похвалы или осуждения. Однако целью такого суждения является не утверждение морального превосходства перед прошлым, которое выступает как предубеждение, что уже отмечалось выше. Напротив, формирование навыков корректного морального суждения об исторических поступках, явлениях, институтах способствует пониманию изменения моральных норм и ценностей в ходе исторического развития общества, которое ведет к гуманизации общественных отношений. Думается именно это имел в виду Ключевский, когда обращался к своим студентам: «Не ищите в нашем прошедшем своих идей, в ваших предках самих себя. Они жили не вашими идеями, даже не жили никакими, а знали свои нужды, привычки и похоти. Но эти дедовские безыдейные нужды, привычки и похоти судите не дедовским судом, прилагайте к ним свою собственную, современную вам нравственную оценку, ибо только такой меркой измерите вы культурное расстояние, отделяющее вас от предков, увидите, ушли ли вы от них вперед или попятились назад. Так называемая историческая объективность бэконовская virgo sterilis».
Такое понимание изменчивости нравственных норм в обществе возможно лишь на основе отношения к людям прошлого как обладателям иных ценностей, у которых имеются иные культурно-исторические основания. Осмысление этого в процессе исторического образования может служить основой для воспитания толерантности, основанной на признании возможности существования иных обоснованных ценностных систем в современности. Как писал Блок: «Короче, в наших трудах царит и все освещает одно слово: “понять”. Не надо думать, что хороший историк лишен страстей у него есть по крайней мере эта страсть. Слово, сказать по правде, чреватое трудностями и надеждами, а главное дружелюбия. Даже действуя, мы слишком часто осуждаем. Ведь так просто кричать: “На виселицу!” Мы всегда понимаем недостаточно. Всякий, кто отличается от нас иностранец, политический противник, почти неизбежно слывет дурным человеком. Нам надо лучше понимать душу человека хотя бы для того, чтобы вести неизбежные битвы, а тем паче, чтобы их избежать, пока есть еще время».
Вместе с тем осмысление нравственных стандартов как «иных» предполагает более глубокое уяснение собственного ценностного отношения к современной окружающей действительности, более четкого определения собственных критериев оценки, что есть зло и что есть добро. Тем самым осмысление изменчивости системы ценностей в ходе исторического процесса ведет отнюдь не к основанному на релятивизме моральному нигилизму, а, напротив, к утверждению морали, но не как навязываемой содержательной нормы, а как принципа поведения. И вновь сошлюсь на Ключевского, обращавшегося к своим студентам: «У каждого поколения могут быть свои идеалы, у моего свои, у вашего другие, и жалко то поколение, у которого нет никаких. Для существования идеалов необходимы энергия действия, энтузиазм убеждения; при осуществлении их неизбежны борьба, жертвы. Но это не все, что необходимо для их торжества; нужны еще и сообразительные умы. <...>
Определяя задачи и направление своей деятельности, каждый из нас должен быть хоть немного историком, чтобы стать сознательно и добросовестно действующим гражданином».
За этими словами стоит убеждение Ключевского в том, что не следует навязывать ученикам собственные нравственные нормы и идеалы, но дулжно формировать у них убеждение в том, что следует самостоятельно вырабатывать их, действовать в соответствии с ними и быть готовыми отвечать за свои поступки.

 Блок М. Апология истории или ремесло историка. М., 1986. С. 79.
 Там же. Ср. с анализом принципов античного историописания в кн.: Немировский А.И. У истоков исторической мысли. Воронеж, 1979. С. 198 и сл.
 Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 1. М., 1988. С. IX.
 Полевой Н. А. Рецензия на “Историю государства Российского” Н. М. Карамзина // Сборник материалов по истории исторической науки в СССР (конец XVIII первая треть XIX в.). М., 1990. С. 160.
 Цит. по: Савельева И. М., Полетаев А. В. История и время в поисках утраченного. М., 1997. С. 631.
 Ключевский В. О. Соч. в 9 т. Т. III. М., 1988. С. 363-364.
 Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 238.
 Там же. С. 332.
 Ключевский В. О. Соч. Т. IX. М., 1990. С. 176-179. См. также: Зимин А. А. Формирование исторических взглядов В. О. Ключевского в 60-е годы XIX в. // Исторические записки. Т. 69. М., 1961.
 См.: Ключевский В. О. Соч. Т. IX. С. 167-169.
 Ключевский В. О. Псковские споры // Ключевский В. О. Опыты и исследования. Пг., 1918. С. 32-34.
 См.: Ключевский В. О. Западное влияние и церковный раскол в России XVII в. (историко-психологический очерк) // Ключевский В. О. Очерки и речи. М., 1913. Статья впервые была опубликована в журнале «Вопросы философии и психологии» в 1897 году и использовалась историком при подготовке «Курса русской истории» к печати.
 Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. С. 333.
 Ключевский В. О. Западное влияние и церковный раскол... С. 467.
 Ключевский В. О. Соч. Т. III. С. 282.
 Там же. С. 283.
 Там же. С. 286.
 Там же. С. 287-288.
 Там же. С. 281.
 Там же. С. 289.
 Там же.
 Там же. С. 290.
 Там же.
 Там же.
 Ключевский В.О. Соч. Т. IX. С. 358.
 Блок М. Апология истории... С. 82.
 Ключевский В. О. Соч. Т. I. М., 1987. С. 62.









13PAGE 15







Заголовок 115

Приложенные файлы

  • doc 18357293
    Размер файла: 73 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий