Morozov

ЗА ЖИЗНЬ!

Никогда не думал, что мне придется писать вступление к книге стихов Владимира Морозова. Придется писать уже после того, как поэта не станет. Это трудно. Трудно, несмотря на то, что со дня его смерти прошло довольно много времени.
«Со дня его смерти» привычная и все-таки нелепая фраза. Как будто человек только тем и запомнился, что умер. Пусть уж лучше будет: со дня его жизни. Потому что я хочу говорить о ней, о жизни. О жизни, прежде всего.
Эти страницы не исследование и не критическая статья. Просто я должен написать это. Написать так, как велит мне память. Память друга.
А мы действительно были друзьями. Два с половиной года. Учились в одном институте. Жили в одной комнате. В одной электричке ездили в общежитие. Вместе выступали. Вместе приезжали в Петрозаводск к родителям.
Нас было четверо. «Четыре мушкетера» как смеялись ребята. Есть даже фотокарточка, на которой четверка довольных пареньков напряженно уставилась в объектив аппарата, словно ожидая обещанную птичку.
Птички так и не было. Был институт маленький, почти домашний Литературный институт, где все знали все про всех. Были небогатые стипендии, день получения которых отмечался наряду с самыми большими праздниками. Были профессора насмешливые и скучные, эрудиты и догматики, величественные и простые.
Были творческие семинары, иногда напоминающие качели: на них можно было взлететь высоко-высоко и даже почувствовать себя на миг полугением, а через секунду рухнуть вниз и больно удариться о землю.
Был у нас и драматический кружок (хотя драматурги в нем не занимались), кружок с длиннющими вечерними репетициями и предельно короткими сценками в конце праздничных вечеров. Одним из основателей этого кружка и самым яростным его участником был Володя Морозов. А мы удивлялись: «Откуда это, Володька?» «Со школы,-отвечал он, с шестого класса. Как тогда стукнуло сценой, так до сих пор забыть не могу...» Что ж, может быть, это помогало ему выступать со стихами. Читал он очень здорово свободно, легко, раскатисто. Мы это понимали и всегда во время поэтических вечеров оставляли его последним, «на закуску».
В те годы обретала плоть и кровь гигантская идея дружбы нашего института с другими: с Консерваторией, ГИТИСом, Текстильным. Мы часто и много выступали и привыкали не бояться этого.
И снова студенческие аудитории, долгие беседы в холодных вагонах электрички, и опять лекции. А в перерывах на всех институтских подоконниках одна и та же картина: поэты держат друг друга за грудки и читают только что написанные (иногда на лекциях) стихи. Возле некоторых толпа студентов. Слушают. Снисходительно одобряют. Не уходят. Когда читал Морозов, толпа была самой большой. Это я помню,
А потом он ушел в армию, и письма его оттуда были короткими и смешными. И в них были стихи. Новые, с новыми военными терминами, с удивительно мужественными интонациями. Он прислал журнал со своей поэмой, написал, что задумал другую. Как всегда намного позже читателей его стали «замечать» критики. Полным ходом шла книжка в издательстве «Советский писатель».
И вдруг...
...Не стало Владимира Морозова. Голоса его не стало. Чуть картавого «р» не стало. Смеха его не стало...
На несколько дней он приехал в Москву. Зашел. Восторженно рассказывал о сыне: «Понимаешь, во парень!! Назвали Павлом, а я только потом сообразил, что это ж получается Павлик Морозов!..»
Владимир Морозов не был паинькой, не был круглым отличником. Строгие учителя вряд ли бы поставили ему пятерку по поведению. Может быть, это и жалко.
Но любой самый строгий учитель поставил бы ему безусловную пятерку по жадности к жизни, по глубокой советскости его сердца, его стихов. И еще по тому, как умел Владимир Морозов любить и ненавидеть.
Люди живут и умирают. Поэты умирают реже. То есть физически они однажды перестают существовать. Но если поэт был по-настоящему талантлив, то у его стихов начинается своя жизнь. А потом вторая, пятая, двадцатая и дальше.
Чем талантливее поэт, тем больше вобрал он в себя мыслей, красок, звуков, чувств этого мира; чем щедрее поэт, тем больше жизней будет у его стихов.
Я уверен, что стихам Владимира Морозова уготована долгая жизнь.
Прочтите их, и вы согласитесь со мною.
Роберт Рождественский.

РОДИНЕ
Я знаю, что не слов красивых ждешь ты,
Моя трудолюбивая страна.
Ведь ты слабей не станешь оттого, что
Не стану я твердить, как ты сильна.
Шинель сниму,
мне мать пиджак примерит.
Я выйду ночью слушать соловья...
В любви клянутся те,
кому не верят,
А ты ведь веришь мне,
земля моя!

ПАРТИИ

К чему бы нужен был тебе такой я –
Бездумно,
слепо верящий тебе!
Когда не спишь ты
нет и мне покоя,
Ты вся в моей,
я весь в твоей судьбе.

Тебе я верю
той суровой верой,
Когда Корчагин,
веря и любя,
Отвел от сердца дуло револьвера,
Чтоб снова быть
полезным для тебя.
Той самой верой,
сильной и отважной,
Когда он,
занемогший и слепой,
Карандашом
царапал
лист бумажный,
Чтоб снова
разговаривать
с тобой.
Твои стремленья
есть мои стремленья,
Ты вся в моей,
я весь в твоей судьбе.
Ты мне дала
и ум, и вдохновенье,
Я благодарен, партия,
тебе.


МАМА
Холодно. В блюдце застыла вода.
В комнате ходит ветер.
Окна запаяны коркой льда,
В иней стены одеты.
Хата дрожит, будто тысячи рук
Крышу трясут над нами...
Слышу сестричка заплакала вдруг,
Плотно прижавшись к маме:
Мамочка, холодно... Мама, согрей!
Помню, как, встав со стула,
Мама, накрыв ее шалью своей,
Тихо слезу смахнула.
И наклонившись потом ко мне,
Заговорила строго:
Плакать не надо. Сейчас на войне Папе труднее много.
Может быть там, как здесь, ревет
Ветер, шатая крыши...
И забывал я, что вот уже год
Писем отец не пишет...
И забывал я, что лижет мороз
Щеки мои и шею,
И от горячих маминых слез
Мне становилось теплее.
Годы прошли. Далеко позади
Черной войны угрозы.
Но навсегда сохраню я в груди
Эти родные слезы.
И вспоминая об омуте дней
Тех, что скрыты годами,
Я вспоминаю о маме моей,
Прежде всего о маме.
Вот она смотрит в мой школьный дневник,
С радостью
или вздыхая.
И за рисунки на корочках книг
Строго мораль читает.
Вот я, накинув пальто на плечо,
Вихрем несусь из горкома...
Я получил комсомольский значок!..
Мама встречает дома,
А волновалась, покуда ждала...
Не проронив ни звука,
Медленно к сыну она подошла,
Крепко пожала руку.
Знаю, что если однажды тот,
Кто ей мил с колыбели,
В комнату твердой походкой войдет
В серой армейской шинели,
Так же она, ничего не сказав,
Стиснет сыновнюю руку,
И лишь упавшая вдруг слеза
Выдаст печаль разлуки.
Эта слеза не ревнивый упрек
Матери славной Отчизне,
Это наказ, чтобы сын берег
Родину больше жизни.


СЧАСТЬЕ
Стучит колесами скорый поезд,
Стучит,
как сердце в моей груди..
Жизнь моя
это вечный поиск
Счастья,
которое
впереди. ...
Подо мной
заскрипели нарты,
Ветер
выбелил брови мне...
Слышишь меня,
далекая Ната,
В теплой комнатной тишине?
Ты спокойна,
тебе не надо
Кроме этого
ничего,
И понять не сумеешь, Ната,
Ты знакомого своего.
С ним одни тебе огорченья,
И тебе его часто жаль:
То Сибирь
его увлеченье,
То другая глухая даль.
Берег Баренцева скалистый,
Где земля,
как струна, гудит,
И блокнот его журналистский
Мокнет,
спрятанный на груди.
Счастье...
Ты говоришь о счастье
Соловьином,
в тени берез...
Слышишь, Ната,
в снегу сейчас я,
И лицо мое
жжет мороз.
Но навстречу
выходят люди
И, меня затащив к себе,
Мне свои поверяют судьбы
В занесенной пургой избе.
Счастлив я, если людям этим
Я строкою своей помог...
Только много людей на свете,
Только много путей-дорог.
Счастье
это
всегда движенье!
Слышишь ты,
понимаешь ты?
Счастье
в трудности достиженья
Неприступных вершин мечты.


* * *
Для париков расчесываем паклю,
Из ваты наспех делаем снежок...
Ты помнишь наши шумные спектакли,
Наш дружный драматический кружок?
В лицо Нам бьет прожектор,
словно солнце,
А темный зал
наполнен тишиной...
Сегодня мы с тобою
краснодонцы:
ТыУля,
я товарищ Кошевой...
Мой голос звучит
По-мальчишески звонко,
Когда я волнуясь пою
Последнюю песню Олега,
«Орленка»
Любимую песню мою.
Во рту пересохло,
Лоб в капельках пота.
Актерская техника? Нет!
Откуда ей взяться,
Когда мне всего-то
Шестнадцать мальчишеских лет.
«Орленок, орленок,
Взлети выше солнца!»
Я б так же, наверно, запел,
Когда бы меня,
Как моих краснодонцев,
Фашисты вели на расстрел.
Ты помнишь это,
школьная артистка?
Конечно, помнишь.
Разве позабыть,
Как нам в антрактах
каждый руки тискал,
Актерами всерьез пророча быть.
И каждый был из нас слегка рассеян,
И каждому слегка не по себе...
Завидовали мы душою всею
На сцене воплощаемой судьбе!
И мы еще нагрянем в эти стены,
Где в детстве выступали столько раз,
Чтобы взглянуть на то,
как наша смена
Играть на нашей сцене будет
нас!

ПЕСНЯ
Студенты... Их было столько
В этом огромном зале!
По два и по три человека
Сидели в кресле одном.
Бойкая девушка Тоня
Участница фестиваля
С трибуны своим товарищам
Рассказывала о нем.
Она говорила прерывисто,
Словно идет экзамен,
Словно она впервые
Держит его сейчас:
«Я сама убедилась,
Собственными глазами
Сколько там, за границей,
Верных друзей у нас!»
И как бы в ответ на это
Взмыла в просторном зале
Песня студентов мира,
Подхваченная
Горячо...
Тоня сошла с трибуны,
Рядом со мною встала....
Слегка дрожало под блузкой
Маленькое плечо.
А песня звучала властно,
Смелая, молодая,
Звучала; словно присяга
Моя и друзей моих...
Я талантом пения,
Признаться, не обладаю,
Но эту честное слово
Пел не хуже других!
Даже, быть может, лучше...
Недаром же, в самом деле,
Тоня мне улыбалась,
Улыбалась,
Да еще как!
А глаза у нее такие
Синие до предела!
И маленькие, смешливые
Ямочки на щеках.
Словно давно знакомые,
Из зала мы выходили.
И необычного в этом
Не было ничего:
Во-первых, мы были студенты,
А во-вторых, мы были
Примерно одной биографии
И возраста одного.
Мы шли сперва по Тверскому,
А после по Красной Пресне,
Мы шли а ночь над Москвою
Такой погожей была!..
Мы шли и летел за нами
Мотив этой самой песни,
Которая нам сегодня
Встретиться помогла.
Мы шли и пели вполголоса.
Прохожие удивленные
Нас провожали взглядами,
Улыбались нам на ходу.
Мы шли по мирной столице,
Не то чтобы как влюбленные...
А впрочем, я не ручаюсь,
Имея себя в виду.

ПЕРВОЕ ОТКРЫТИЕ

Он постарше меня и повыше
И поэтому дерзок и смел.
Он навстречу мне гоголем вышел,
И перечить ему я не смел.
Отобрал интересную книгу
И сорвал тюбетейку с меня,
Показал мне курносую фигу
И куда-то ушел, семеня.
Стал я реже ходить на прогулки,
Стал внимательней день ото дня...
Но однажды в глухом переулке
Враг мой выследил все же меня.
Было жарко.
Меня же знобило.
Звать на помощь?
Но нет никого...
Отступать больше некуда было
И тогда
я пошел
на него.
Ослепленный отчаяньем,
страшен
В этот миг я, наверное, был.
И мучитель мой был ошарашен
И, представьте себе, отступил.
А когда же
в фонарь темно-синий
У него превратилась скула,
Он, высокий и, кажется, сильный,
Убежал, по-щенячьи скуля.
Я домой возвращался со славой.
Синяки?
Я не думал о них.
Я постиг, что я тоже не слабый.
Я в чудесную тайну проник.
* * *
И от так новости дня! от сестренки,
от школьницы Татки
В институт мне сегодня пришло заказное письмо
Только несколько строк на листочке
из школьной тетрадки:
«Братик, ты понимаешь... я завтра вступлю
в комсомол».
Закрываю глаза я:
сестренка... в чернилах ладони.
За щекою конфетина,
будто припухла щека...
Я ей редко писал и всегда в назидательном тоне,
Потому что сестру по привычке ребенком считал,
и четырнадцать лет и, как младшей в семье,
в день рожденья
Я ей куклу купил на стипендию этой весной.
А она, между тем, принимала большие решенья
И смотрела на жизнь одними глазами со мной.

ВОЗВРАЩЕНИЕ
Снова каникулы. Снова дома.
По улице снова иду покатой
Все как будто давно знакомо,
И все-таки
все изменилось как-то.
Так знакомые
долго-долго
Смотрят,
лицо твое изучая:
Дескать, ты все такой же,
только
Выше стал,'
да шире плечами...
Забор
вместо жидкого частокола,
Асфальт
вместо едкой пыли дорожной.
А на углу
возвышается школа,
Здание
архитектуры несложной.
Остановиться,
потом вглядеться
В вереницу широких окон...
Здесь мое пионерское детство,
В этом здании светлооком.
Здесь моя комсомольская
юность
С дружбой,
с первой любовью самой...
Здесь однажды,
в конце июня,
Выдержал я последний
экзамен.
Потом дороги.
Потом столица.
Вуз и новые люди...
Только
В старом альбоме встречаешь
лица
Тех, которых не видел долго.
В долгосрочные мы походы
Разошлись по стране,
дружищи!
Между нами не дни,
а годы,
Сотни верст,
а быть может, тыщи!
О себе вы дадите вести.
Это знаю я,
в это верю.
Встреча будет на старом месте
На крыльце,
возле школьной двери.




***
Ненавижу, люблю и мечтаю,
И бесчестие знаю
и честь,
И друзей не по пальцам считаю,
А врагов мне по пальцам
не счесть.
Быть не надо слепым,
чтоб не видеть,
Что мои и враги и друзья
Могут так же, как я, ненавидеть,
И любить, и мечтать,
как и я.
Но труднее быть
истинно зрячим,
Чтоб понять и увидеть,
когда
Мы вражду за улыбками прячем,
Как в озерную синь
невода.
Невода, из которых мы часто
Вырываемся сами с трудом,
Принимая за верное счастье
То, что горечью станет потом.

***
Помню, помню
улыбки, улыбки.
Жаркий шепот,
касания губ...
Руки, шею обвившие,
гибки,
И уже я не смел
и не груб,
И уже я ручной и послушный...
И, в таинственный омут маня,
Остается ко мне равнодушной
Та, что вовсе не любит меня.

МАТЬ

Уже вторые
или третьи сутки
в бреду, не узнавая никого,
больной метался.
Вяли незабудки
запавших,
воспаленных глаз его.
Уже вторые сутки
или третьи
мать не могла уснуть:
до сна ли ей?
Сынок, сынок... Наверно, постареть ей на много лет
за эту пару дней.
Сынок, я здесь,
Я мама. Слышишь? Мама.
Ну неужели мамку не узнал?
А сын больной в бреду своем
упрямо
какую-то Светлану
властно звал.
Отталкивал движением неслышным
микстуру,
поднесенную ко рту,
и снова звал,
и снова
сорок с лишним
показывала в градуснике ртуть.
Под утро врач
потер ладони мудро.
В окошке
солнца рыжего овал...
Мать
от врача услышала под утро
о том,
что тяжкий кризис миновал.
Больной очнулся,
сбросил одеяло,
бессильно ноги на пол уронил,
мать,
как сквозь сон,
из кухни услыхала
вопрос-мольбу:
Мне кто-нибудь звонил?
Нет, не звонили... Сын вздохнул уныло
и повернул к стене свое лицо...
Нет, я забыла, девушка звонила...
Светланой звали, кажется, ее.
И сын,
живой воды хлебнувши словно,
уже ворчал
на старенькую мать
за то,
что не запомнила дословно
все, что ему просили передать.
Мать выслушала сына торопливо
и виновато
отошла к дверям...
Мы очень часто
так несправедливы
к своим великодушным матерям.


ОТЕЦ
Мой отец из тех,
о которых
Дни за днями,
и так весь век
Сослуживцы гудят в конторах,
Что тяжелый он человек.
Да, тяжел.
До работы жаден,
А вот нервы,
они того...
Поворчать, поругаться за день
Как в обычае у него.
Дома уши заткнешь от гама:
Скажем, сам разобьет стакан,
А, вспылив, накричит на маму
Из-за этого пустяка.
С ней он будет мириться первый,
Сам сотрет ей слезу с лица
И пожалуется на нервы...
Я характером не в отца.
Весельчак, я останусь впредь им,
Нервы крепкие у меня.
Из концлагеря
в сорок третьем
Не бежал я средь бела дня.
Финку пальцами сжав до боли,
Не ложился я спать в стога,
Не спасался на минном поле
От преследований врага.
А в минуту,
когда сидели
Мы напротив школьной доски,
Может быть,
на ходу седели
У отца моего виски.
Шел по трупам в огне и дыме
Мой отец
на восток, к своим.
Шел затем,
чтобы вместе с ними
Вновь пройти сквозь огонь и дым.
Может быть,
этот путь тернистый
Для того он сумел пройти,
Чтоб безудержным оптимистом
Я шагал по его пути.

НА ДАЛЬНЕМ ХУТОРЕ
Дощатые цветные хутора,
Поросшие лишайниками скалы...
По этим землям, кажется, вчера
Финляндская граница пролегала.
Чужих порядков четкая печать
На нивах разлинованных хранится...
Последнею войной за пядью пядь
На запад отодвинута граница. ...
Я помню перекресток двух дорог,
Я помню две засохших рыжих елки,
Что охраняли финский хуторок,
Угрюмый, как его хозяйка Ёуки.
Она была уже не молода.
Усталое лицо желтее воска...
Сын Ёуки
в недавние года
Бесславно пал у стен Петрозаводска.
Теперь,
в минуты неизбежных встреч,
Когда мы жили с нею по соседству,
Старуху раздражала наша речь,
Старуху раздражало наше детство.
Глядела так, как будто бы она
Хотела нас порой схватить за ворот
Как будто это наша в том вина,
Что сын ее как враг пришел в наш город.
Я помню утро.
Сизо-голубой
Туман траву росистую окутал...
Не чувствуя неправды за собой,
Мы всем отрядом шли на дальний хутор.
Мы в дом войти хотели, но... постой...
В ответ на стук защелкнулись запоры, И стало тихо.
Хутор, как пустой.
Пустынный двор. Гнилой оскал забора.
Сарай без дров, колодец без воды,
Да огород, поросший сорняками...
Как видно, первых признаков нужды
Нельзя осилить слабыми руками.
Не справиться без помощи людей,
Которые о ней не позабыли...
И мы тогда помочь решили ей
Недаром мы тимуровцами были.
Трудились как могли. И через час
Была у нас закончена работа...
И вот мы, в двери радостно стучась,
Стоим, с лица стирая капли пота.
И вот она...
Бескровное лицо
Глаза бесцветны. Ржавые ресницы...
Взмахнула шалью, выйдя на крыльцо,
Как старая испуганная птица.
Нас нелюдимым взглядом обвела,
Сказала: Ну...
и это прозвучало,
Как «Разоряйте! Жгите все дотла!
Берите все, коль своего вам мало!»
Сошла с крыльца угрюмая
и вдруг
Остановилась. Вновь прошла
и снова
Остановилась посмотреть вокруг,
Ни одного не проронивши слова.
Земля ее двора была сыра;
Ни пыли, ни соринки. Все в порядке.
Был полон дров ее большой сарай,
Полны воды объемистые кадки.
Прополот невеликий огород...
Пошла старуха медленно обратно,
И дрогнул впалый молчаливый рот,
По-фински что-то прошептав невнятно.
Потом вернулась, сгорбившись слегка,
И нам руками тонкими, как ветви,
Подала молча кринку молока, А мы:
Не надо, бабушка!
в ответ ей.
Раздался горн. Мы выстроились все,
Прошли чеканно у открытых окон...
С тех пор прошло лет восемь или семь.
Все это было в детстве недалеком.
Но этот хутор помню, как сейчас.
Я помню две засохших рыжих ели,
Я помню выраженье глаз,
Которые нам долго вслед глядели.

ДОЛИНА СМЕРТИ
Из поэмы
Он в стандартном пришел конверте
На тревожный запрос ответ.
...Есть на свете «Долина смерти»,
А отца больше нет.
Нет...
Стала черной портрета рамка,
Обессонела тишина...
Я беречь тебя буду, мамка,
У меня ты теперь одна.
Я не слабый. Я, между прочим,
Только так худоват с лица.
Я пойду на завод рабочим,
Десять лет мне, и я в отца.
Но случилось гораздо проще.
Ночь прошла, и в обычный час
По багряной осенней роще
В школу шел я
в четвертый класс.
В лужах за ночь вода застыла,
И со всех четырех сторон
Небо в трауре скорбном было
От паломничества ворон.
Непослушна в руке указка,
Педагог на меня сердит.
Одноклассница-синеглазка
С первой парты за мной следит.
Головой возмущенно вертит:
„Ах, каким чудаком ты стал,
Что ты там за «Долину смерти»
Возле Печенги отыскал?"
Веки что-то отяжелели,
Подбородок к груди прирос...
Не хочу, чтоб меня жалели,
И молчу на ее вопрос.
Мы из школы выходим вместе.
Дождик. Пасмурно. Листопад.
Словно курицы на насесте,
Облака на заборе спят.
У девчонки намокла кофта,
Но идет она не спеша... Я молчу,
но в конце концов-то
Не выдерживает душа.
И как слезы мужские,
жгучие,
Скупо, горько текут слова...
И девчонка глядит на тучи
Запрокинута голова.
И как горькое утешенье,
Мне роняет в ответ она,
Что такое же извещенье
В дом ее принесла война.

БАЛЛАДА О ТЕМНОМ ПЯТНЕ

Нет, не бела, скорей бледна
В квартире той одна
С квадратом темного пятна
Раздетая стена.
Здесь был портрет когда-то,
Но
Он снят уже давно,
А малярам запрещено
Закрашивать пятно.
Про тот портрет отец и мать
Не любят говорить,
Не любят даже вспоминать...
Хотели бы забыть.
В бессонницу он был сожжен
Тринадцать лет назад.
А был на нем изображен
Их первый сын солдат.
Его посмертный непокой
Ему с презреньем дан
Святой карающей рукой
Его однополчан.
Вот почему об этом мать
Не любит говорить,
Отец не любит вспоминать...
Но оба
и отец и мать
Не могут позабыть.


ОДИНОКИЙ

Андрейка удивленными глазами
Смотрел на кресло около стола:
А где же папа,
что же он не с нами?
А он уехал,
у него дела... Андрейка ждал.
Понять не мог он толком
Мальчишеским своим умом тогда,
Что срок командировки
долгий-долгий.
Что срок командировки
навсегда. ...
Пришла весна
и, шубы сняв с прохожих.
Убрала снег с широкой мостовой...
Однажды,
майским вечером погожим,
Андрейка из детсада шел домой.
И вдруг...
постой...
да чья же это шляпа
Маячит тамнемного впереди? Д
а это он,
да это папа...
Папа!
Приехал! Наконец-то. Погоди!
Не услыхал.
Он прямо шел сначала,
Потом свернул
и следом за отцом
Дробно каблуками
застучала
Накрашенная, с кукольным лицом. ...
Андрейка спать ложился,
а за дверью
Никак не наступала тишина.
Шуршал соседский голос:
Трудно, верю,
Ведь вы теперь одна,
совсем одна...
И тихий голос матери ответил:
Неправда,
одинокий это тот,
Кто только для себя живет на свете.
А у меня мой сын и мой завод...
Опять весна..;
Как быстро время мчится!
Подумать только
целых двадцать лет!
У тех, кто был детьми, мужают лица,
А тот, кто их растил, теперь уж сед...
Шел первый дождь в одно из воскресений.
Минуя лужи около дверей,
Красивый,
жизнерадостный,
весенний,
Походкою гимнаста шел Андрей.
Размахивая трубкою проекта,
Который наконец-то утвержден,
Он в комнату вбежал,
крича про это,
До ниточки промокший под дождем. ...
Стояла непочатая бутылка
Прозрачного грузинского вина.
Табачный дым. Седой овал затылка.
Широкая сутулая спина... Потом глаза.
Ветвистые морщины
У этих широко раскрытых глаз,
И тихий голос матери: Мужчины,
Неужто мне самой знакомить вас?
Пожали руки.
Гость ответил что-то.
И вдруг,
как позабытый детский сон,
Андрей припомнил маленькое фото,
Которое порвал когда-то он.
Как тихо стало...
Только дождь о ставни
В каком-то исступленьи глухо бил...
Послушай, мама, я...
Я вас оставлю,
Мне в институт,
я чуть не позабыл...
Мать форточку открыла равнодушно,
Прохладный ветер в комнату проник...
А гостю, вероятно, было душно:
Он расстегнул потертый воротник
И, чем-то нарочито восхищаясь,
Заговорил,
потом опять замолк.
Потом поднялся,
вышел, не прощаясь
Закрылась дверь.
Защелкнулся замок.
Бутылка непочатою осталась,
Нетронутым остался и пирог...
Вздохнула мать:
Его пугает старость,
Он одинок, он очень одинок...
И, как всегда, спокойно встав со стула
, Прильнула лбом к холодному окну...
А гость
дождю навстречу
шел сутуло,
Забыв под шляпой спрятать седину.


ПЕТРОВ КАФТАН
Северная легенда

О тумане остров Ропаки,
Тупые скалы начеку...
Отлива ждали рыбаки
За чашкой крепкого чайку.
На Белом море тишина,
И тих рыболовецкий стан...
Курил цигарку у окна
Видавший виды капитан.
Душою доброй обладал,
А на слова скупым он был:
Не говорил всего, что знал,
Но знал все то, что говорил.
Так вот: молчал-молчал и вдруг
Такую штуку отрубил:
Прапрадед мой царю Петру
Не веришь? крестным сыном был!
Хихикнул в бороду сосед,
Притихли шустрые зуйки,
И, оторвавшись от газет,
Насторожились рыбаки.
И без вопросов что и как
Придвинулись к окну в момент...
И начал сказывать рыбак
Одну из северных легенд.
Построив первый русский флот
На берегах Невы-реки,
Неутомимый царь в поход
Опять повел свои полки.
То по погостам, по мостам,
Т о по нехоженым местам,
Путем, где б заблудился «звирь»,
Он вел полки свои на Свирь.
И вот в пути устал зело.
Оставив войско, налегке
Зашел в поморское село
На Нюхче северной реке.
И видит:
в плохоньких сетях
Прорехи чинит древний дед
При двух поношенных лаптях
Да при аршинной бороде.
И крикнул царь:
Поди сюда!
Блеснув лукавинками глаз.
А ну, скажи мне, борода,
Кто тут за старшего у вас?
Старик зашамкал впалым ртом:
Мне в воскресенье минет век,
Так сам теперь суди о том,
Кто самый старший человек.
Ну, если старший ты в селе,
огда веди меня к себе.
И царь, слегка навеселе,
Пошел за ним к его избе.
Подался корпусом вперед,
Поклон хозяевам даря..
. И тут
как в люльке заорет
Внучонок деда
на царя!
Царь строго посмотрел вокруг,
Затылок пятерней поскреб, И
бархатные брови вдруг
мешливо поползли на лоб.
Старик, меня ты обманул. Вот кто тут старший, старина! И люльку пальцем царь толкнул, И закачалася она.
Задергал бородою дед:
Не смейся, добрый человек, Ему еще недели нет,
А мне уж скоро минет век...
Расхохотался царь-шутник:
Коль ты захочешь бунтовать, Уйму тотчас тебя, старик,
А ребятенка не унять.
И лег на лавку,
и кулак
Взамен подушки он к щеке
Прижал и захрапел,
да так,
Что было слышно на реке.
А дед тем временем на печь
Прибрал внучонка поскорей:
Мол, у царя красива речь,
Да только знаем мы царей!
Недаром слышал от кумы:
Со всех селений царь-злодей
От Сумпосада до Кеми
Рубить леса угнал людей.
И дед не спал.
А поутру
Унес ребенка окрестить.
И довелось царю Петру
На тех крестинах кумом быть.
И деды бают про царя:
У государева клоча
' Он, сыну крестному даря
Кафтан со своего плеча,
Сказал такое:
Ты, Иван,
Мужай и набирайся сил.
Расти большой,
чтоб мой кафтаи
Тебе детине тесен был.
И на руки ребенка взял,
А руки грубые
нежны...
России-матушке, сказал,
Богатыри
вот так нужны!

РАЗДУМЬЕ О ЧАСОВОМ

I
Стара у клена гимнастерка,
А новый клену не дают...
Столпились камни у озерка
И, словно овцы, воду пьют.

У валунов недвижно лодка
Лежит на желтизне травы,
Как пулей сбитая пилотка
С солдатской бритой головы.

Здесь в сорок третьем
шли сраженья,
Годами стерт их черный след,
Но пищи для воображенья
Всегда хватает в двадцать лет.

И часовой глядит на камни,
На алый месяца рубин
И напряженными руками
Сжимает чуткий карабин.

II
...Мир на земле.
Газетный ворох
Вещает с каждого листа
О том, что наш вчерашний ворог
Сладкоречивым другом стал.

Но если, пряча взгляд колючий,
Дает нам руку друг такой,
Мы все ж следим на всякий случай
За непротянутой рукой.

Следим,
не спят в ночи заставы,
И чуток слух,
и зорок глаз:
Мы твердо верим в то,
что правы,
Сама история за нас.
III

...Туман над озером клубится,
И месяц в нем повис, дрожа,
Как сжатое в руке, убийцы
Кривое лезвие ножа.

И кажется на расстояньи
Двадцатилетний часовой
Недвижным, словно изваянье,
Суровым,
словно оклик
«стой!»
Таким,
как будто вовсе это
Не он прислушался сейчас
К гармони, загрустившей где-то
О синеве девичьих глаз;
Таким, как будто это вовсе

Не он задумался про то,
Как сменит в будущую осень
Шинель на легкое пальто.
Пилотку бережно уложит

В сундук на долгие года:
Пускай она ему тревожит
Воспоминанья иногда.
Когда-нибудь пилотку эту

Малыш, похожий на него,
Найдет
и призовет к ответу
Седого деда своего.

И счет теряя давним датам,
Собравши бороду в кулак,
Старик ответит:
Был солдатом,
Вот так-то, мол, оно и так.

Он обстоятельно и внятно
Расскажет внуку все сполна,
Но будут внуку непонятны
Слова «солдаты» и «война»...


****
Полярною ночью рождались слова
О солнечной радости вешней...
А вот у меня не горели дрова
В печурке заиндевевшей.
В палатке застыла чернильная мгла,
У друга не движутся губы,
Мой друг, коченея, глядит из угла
И шепчет:
Неплохо чайку бы.
Я должен морозную ночь расковать,
Но это не очень уж просто.
Последнею спичкой нельзя рисковать
Сейчас бы немного бересты...
Но нету бересты.
Дрова не сухи,
Такие разжечь трудновато...
Встаю
и угрюмо читаю стихи,
Которые любят солдаты.
Я эти стихи на привалах писал,
Читал их друзьям на привалах,
Я ими солдат от унынья спасал
И снова в поход поднимал их...
Но ты не поднялся сегодня, браток.
Молчишь,
словно в час погребальный...
Стихами
едва ль заменить кипяток,
Будь трижды они гениальны.
И что из того,
что у северных скал
В ненастье солдатских лишений
Я каждую строчку
вот так же искал,
Как корень целебный жень-шеня.
Снега позади и
снега впереди
В тяжелом морозном тумане...
Тетрадка молчащих стихов на груди.
Последняя спичка в кармане.
Стихи мои,
дети мои,
решено,
Исхода не вижу иного
И что бы, и как бы там ни было,
но
За вами последнее слово!
Пускай получилось, что стали слова
Сегодня над другом
не властны
Но если
от них
разгорятся дрова,
То, значит, они
не напрасны.
Запахло дымком,
забурлил кипяток,
Печурка
так зноем и пышет...
Ну, как настроеньице?
Слышишь, браток?
Молчит. Улыбается. Слышит...
Закурим?
Закурим.
Теперь пустяки
Полярные ночи глухие...
Ночами поэты слагали стихи
Хорошие
или плохие.


НА МАРШЕ
Н е ниже меня,
не слабее меня,
Одетый в такого же цвета шинель,
Ты шел по дороге,
дорогу кляня,
И сел на дорогу,
как лодка на мель.
На оклики наши сказал:
Не могу.
И что-то добавил о тяжкой судьбе...
Но вызвался кто-то:
Давай помогу,
Соленую спину подставив тебе.
Мы были, как черти,
усталы и злы,
Но сердце
шагам барабанило в такт,
И мы твое грузное тело несли,
Несли, потому что воспитаны так.
Но вот и привал у лесного ручья,
И губы,
припавшие жадно к ручью,
И пристальный взгляд
полкового врача
На длинную белую ногу твою.
Насмешливый голос:
Нога как нога.
Презрительный голос:
Здорова вполне!
Растертый плевок
каблуком сапога.
Молчание роты, понятное мне.


ДОЧЬ ЛЕСНИЧЕГО

Не целованы мы девчатами
С той поры, почитай, когда
Стали нас называть солдатами
И потом привезли сюда.

Сопки. Лес. Комары кусаются
Да непуганый бродит лось...
У лесничего дочь красавица,
Вот отсюда и началось.

Старшина стал журить придирчиво
Нас впервые за внешний лоск :
Ишь, увидели хлопцы дивчину
И растаяли, словно воск.

Но, гитару за горло мучая,
Сам порою от нас тайком
«Очи черные,
очи жгучие»
Пел простуженным тенорком.

И, конечно же, струны выдали
Нам душевный секрет его.
И, конечно же, мы увидели,
Что и он, как и мы, того...

А когда он, не сладив с нервами,
Вдруг отбросил гитару зло,
Я сказал ему:
Вам не первому
В этом доме не повезло.

И подумалось: это к лучшему
Для несытых сердец мужчин.
Мы соперничеством не мучимы,
И для ревности нет причин.
Неприступная дочь лесничего,
Ты, конечно, во всем права...
Осень. Нет больше гама птичьего,
Поржавела в лесу трава.

Стали хмурыми сопки дальние,
Зарябили в глазах дожди...
Черноглазая,
до свидания,
Уезжаем, назад не жди.

Не серчай, если чем обидели!
И такое сказав едва,
Мы в окошке ее увидели,
Как ответ на свои слова.

На груди ее руки скрещены
И в ресницах не видно глаз.
Молчаливые слезы женщины,
Кто постичь умудрится вас?

Где же тут установишь истину,
Если совесть у всех чиста.
Плачут так об одном-единственном,
Нас же более чем полста.

Ты скажи нам, скажи по совести,
Это кто же он-твой один?
С ним мы вовсе не будем ссориться,
Мы тебе его отдадим.

Кто он?
Утренний лес колышется,
Ветер золото рвет с вершин...
По машина-ам!
команда слышится,
И трещат кузова машин.

О ПОКОЕ
Давил ремень от карабина На занемевшее плечо. В глазах от устали рябило, Подошвам было горячо. И я в кювете придорожном Портянки туже замотал И, как о самом невозможном, О сне коротком замечтал. О скромная мечта солдата! О перекуры у костра!.. Все это было не когда-то, Все это было лишь вчера. А вот сегодня все иначе: Домашний розовый уют... От радости смеясь и плача, Несут мне лучшие из блюд. И я, помывшись в теплой ванне И выпив чашку молока, Сижу на кожаном диване,
Откинув голову слегка
Курю. Дымок кудрявый тает
На занавешенном окне...
Но мне чего-то не хватает
В блаженной этой тишине. Чего?
Неужто снова ветров,
Деревенивших кожу щек?
Неужто снова километров,
Которым не подведен счет?
И понял я,
вчерашний воин,
Что после будней боевых
Покоем
я обеспокоен
Тем, от которого отвык.

ПИСЬМО

Дымят костры отрада для души,
Охватывает сладкая истома...
И вдруг:
Товарищ Кравченко, пляши!
Пляши, тебе письмо пришло из дома.
Он слабо отбивается:
Не тронь.
Но миг и он в кругу, как на манеже,
Уже идет вприсядку под гармонь
С нелепой грациозностью медвежьей.
Выпархивают сучья из-под ног,
Пилотка с рыжим чубчиком рассталась.
Под хохот,
как махорочный дымок,
Рассеялась солдатская усталость.
На славу отплясал. Теперь читай,
Быть может, пишет старенькая мама...
Раскрыл конверт, прочел,
легла черта
Между бровями
наподобье шрама.
Чего ты нос повесил, старина?
И наш дружок ответил односложно:
Я так любил Наталку, а она...
И он махнул рукою безнадежно.
Гармонь вздохнула и замолкла.
Вновь
Терзает нас полярный ветер-злюка...
Сержант сказал негромко,
что любовь
Обычно проверяется разлукой!
Полулежим, припав к замшелым пням,
Чтоб ветром нас не продувало
сзади...
Умрите, думы, не мешайте нам.
Мы спать хотим.
Мы так устали за день.
****
Мы вернемся
так оно и будет.
Мы обнимем ждавших нас подруг...
о порою нас ночами будит
Как удар бича:
А если вдруг...
Вовсе не наивны мы, как дети.
Правды не боимся, как чумы.
Знаем мы, что есть на белом свете
Парни лучше, может быть, чем мы.
Если повезет вот этим людям,
Храбрым и красивым,
и простым
Мы вначале
жестко их осудим,
А потом, наверное, простим.
Мы им скажем что-нибудь такое,
Не смущаясь и не пряча глаз...
Но не будет в жизни нам покоя,
Если парни будут
хуже нас.

Отправляется поезд,
И кончается повесть
О любви некороткой,
О ее увяданьи,
О девчонке не кроткой,
О последнем свиданьи.
То, что было когда-то,
Словно дождь, отшумело.
Ты любовью солдата
Дорожить не умела.
А когда спохватилась,
Он уже воротился.
Ничего не забылось:
Не простил,
а простился.
Неужели не ясно?
Не поможешь слезами.
И напрасно,
напрасно
Ты колдуешь глазами.
Отправляется поезд,
И кончается повесть.

ПОМЕХИ
Юрию Парсакову, однополчанину.
I
Ворчали, беспокоясь откровенно,
Курили то и дело, хмуря лбы...
Приказы становились постепенно
Похожи на тревожные мольбы.
Вторую ночь стояли над душою
Комбат и ротный, не смыкая век...
Оказано доверие большое,
Но ведь радист
всего лишь
человек.
Да и не в нем сейчас, пожалуй, дело,
Он сделал все, что там ни говори.
Но был эфир загружен до предела,
Помехи были,
черт их побери!
Неужто впрямь серьезному заданью
Невыполненным быть из-за помех? ...
Шульженко приглашает на свиданье. ...
В рыданиях паяца слышен смех. ...
Какой-то джаз, как видно, худший в мире. ...
Сухой отчет о новостях земных, И просто треск,
и просто шум в эфире
И не слыхать искомых позывных.
Жара...
Расстегнут китель на майоре.
Он ждет, седую голову склоня...
Ну как?
Да так...
И снова:
Море. Море.
Я лес! Я лес! Как слышите меня?
II
Кузнечик надрывается над ухом,
Радиограмму он передает:
Пускай-де, мол, радист, упавший духом,
Немедленно с сырой земли встает.
Ведь так не мудрено и простудиться...
Ты прав, кузнечик,
младший из коллег.
Конечно, падать духом
не годится,
Но ведь радист
всего лишь
человек.
Сейчас плоды ночной игры на нервах.
Ты это не поймешь. Ты ночью дрых.
Но... Эх, кузнечик,
Это все во-первых,
А есть еще большое
во-вторых.
Есть на земле далекий городишко.
Пока что он ничем не знаменит,
Но там живет Залетина Маришка
И песнями веселыми звенит.
Далекая...
Полжизни бы не жалко
За полминуты радости земной,
Чтоб снова губы,
от которых жарко,
Чтоб снова голос ласковый, родной...
Но разве есть устойчивое счастье?
Но разве навсегда сберечь его?
Маришка первый год писала часто,
А вот теперь не пишет ничего.
Радист, конечно, в жизни неудачник.
Да, жизнь устроить, стоя на посту,
Сложнее, чем настроить передатчик
На данную майором частоту.
III
И снова ночь.
И снова негодует
По телефону строгий штаб полка.
И снова над приемником колдует
Радиста беспокойная рука.
Пришел майор с ночного совещанья,
Стремителен,
сердит,
немилосерд...
И сонный диктор радиовещанья
Сказал, что начинается концерт.
И стало ясно то,
что дело скверно...
И вдруг...
(Шальное сердце, не дури!)
О диктор,
я ослышался, наверно...
Чье имя произнес ты?
Повтори!
Нет, нет... твердил радист,
смешно моргая.
В наушниках же, светел и высок,
Звенел, сомненья все опровергая,
Залетиной Марины голосок.
Знакомые, до слез родные звуки,
Которые едва ли позабыть,
Как обещанье милой при разлуке
Ждать до конца.
И верить.
И любить.
Завторили, кручинясь, мандолины.
Вздохнул рояль...
И в этот-то момент
Сквозь пение призывное Марины,
Сквозь задушевный аккомпанемент
Несмелые,
негромкие вначале,
Как просьба
«если можно, то помочь»,
В эфире
позывные прозвучали,
Которых ожидали третью ночь.
Вскочил майор
и щеки посвежели,
В глазах проснулась молодость души.
Товарищ, как вас... Правда? Неужели?
Родной ты мой. Записывай.
Пиши!
Пиши, браток!
А сам уселся рядом
И на минуту замер, не дыша.
И хлынула морзянка мелким градом
На злое острие карандаша...
Минуты через две или четыре
Радиограмма принята была.
И как-то сразу стихло все в эфире...
Сутулясь,
встал радист из-за стола.
В землянке почему-то стало тесно.
А за порогом
птичья дребедень...
Ночь, словно недослушанная песня,
Растаяла.
Рождался новый день.


***
У нас июнь,
а снег еще не стаял,
На полудужье сопок он залег
Слезящимися
грузными пластами
Зимы полярной сумрачный залог.
Холодный ветер дует с океана,
Он леденит шинели нам,
и мы
Живем, встречая лето,
постоянно
В тревожном ожидании зимы.
Зима придет.
С зимою плохи шутки:
Лютуют в Заполярье холода...
Но старшина нам выдаст полушубки,
И мы перезимуем, не беда!
Зимою в Заполярье ночи длинны...
В безмолвье круглосуточных ночей
Мы зимней смазкой смажем карабины
С заботливою строгостью врачей.

СТИХИ О НАСТОЯЩЕМ
Отношения их
едва ли
Были, чем у других,
сложнее.
Но однажды...
Послушай, Валя,
Где нас мало
там мы нужнее.
Мы поедем с тобою в тундру,
Городами ее застроим...
Ничего,
если будет трудно
Москвичам без Москвы порою.
Говорил горячо,
как с другом,
Только видеть едва ли мог он:
С непонятным ему испугом
Теребит она легкий локон.
С непонятным испугом тронул
Парня девичий локон нежный,
С непонятным испугом дрогнул
Тихий голос:
Ну да, конечно...
И осекся...
И как-то пусто
Стало в парке зеленокустом.
Ветром сосен стволы качало.
Он молчал,
и она молчала...
Так расстались.
К нему под утро
Шла, бессонницею томима.
Щеки бледные
не от пудры,
Робкий взгляд не в глаза,
а мимо
Пришла... Я прошу, Алешка,
Если можешь прости.
Останься...
Светят фары машин в окошко,
Как огни
мелькающих станций...
Чемодан. Он в чехол упрятан.
Все напрасно.
Решил уехать.
Подбежала
и встала рядом:
Алексей,
ты напишешь мне хоть?
Посмотрел на нее устало:
Да, пожалуй.
Ну, до свиданья. ..
.Круглосуточный шум вокзала,
Однокурсников назиданья.
Голос друга,
в ушах звучащий,
Снова горькие мысли будит:
«Тот, кто в жизни
не настоящий,
Настоящим в любви не будет!»
И бросает в окно окурки
Инженер в студенческой куртке.
Дым над лесом клубится серый,
Скорый поезд
идет
на Север.

***
Забудь, товарищ, про усталость,
Остаток силы собери,
До цели нам с тобой осталось
Шага четыре или три.
Над нами голубое небо,
Под нами облаков гряда.
Здесь, на вершине этой, не был Д
о нас никто и никогда.

***
Вот озеро.
Красивее на свете
Никто из нас, пожалуй, не встречал.
И на него глядим мы, словно дети,
Попавшие впервые на причал.
В него лесные смотрятся массивы,
В нем облака и солнце!
И оно,
Пожалуй, потому-то и красиво,
Что все вот это
в нем отражено.


ОЛОВЯННЫЙ СОЛДАТИК
Солдатик оловянный
При сабле и ружье,
Стоит, от счастья пьяный,
В игрушечной ладье.
.
По быстрому теченью
Веселого ручья
Плывет по назначенью
Нехитрая ладья.

Солдатик оловянный
Торопится не зря:
Все реки
В океаны
Впадают
И в моря.

А это значит вскоре
Счастливый капитан
Постигнет тайны моря,
Увидит океан.
И душу растревожит
Там гнев морских стихий,
Там, может быть,
Он сложит
Отличные стихи.
Мечтая,
Оловянный
Солдатик прикорнул.
Корабль
Не к океану,
А в заводь повернул.

Там тихо-тихо было
На розовой мели,
Там воду не рябило,
И лилии цвели...

Печально,
Но когда ведь
Других не видел стран,
То маленькая заводь
Сойдет за океан.

Слезою оловянной
Солдатик истечет
И ложью окаянной
Он правду наречет.

Но бросят капитаны
Как прежде якоря
В большие океаны,
В великие моря.

ЧИСТОТА

Ты чистоту душевную пронес
По жизни,
как в закупоренной вазе,
Брезгливо отворачивая нос
От на пути встречающейся грязи.
Ты мне не враг,
но ты мне и не друг.
У нас различны помыслы и нужды:
Не верю чистоте холеных рук,
Которым счастье созиданья чуждо.
Что желчной старой девы чистота?!
Что чистота
бездумных глаз горящих?!
Что чистота
бумажного листа,
Который не ожил
от слов горячих?
Сегодня день
прозрачен и лучист.
Сияет небосвод над Спасской башней...
А воздух
так живителен и чист...
Привет тебе,
дождливый день вчерашний


ЖЕНЩИНА

Возлюбленную разыскивал,
А любящую нашел ты
Доподлинную расейскую,
Чьи косы, как солнце, желты;
Разыскивал
многоликую,
Различную в зной и в стужу
Нашел же любовь великую,
Но вечно одну и ту же.
Искал ты небесной сладости,
Увидел же
человечность.
Искал ты минутной радости,
Она ж предложила
вечность.
И ты испугался этого
Удела не для убогих,
Хоть многими и воспетого,
Доступного не для многих.
Собрался в дорогу дальнюю,
Ушел, не простившись с нею...
Но, сделав ее печальною,
Не сделал ее беднее.
Там, где при стихийном бедствии
Свирепствовали рек разливы,
Бывают всегда впоследствии
Еще зеленее нивы!

****

В ожидании любимой,
Понимаете сами,
Мне минуты однажды
Показались часами.
Был солдатом пехотным,
И порою тогда мне
День казался неделей,
А недели годами.
Институтские годы
Это, право, не бремя,
Но я думал:
«Как медленно Движется время...»
А сегодня я вспомнил
Минувшие даты...
Как же все-таки быстро,
Юность, прошла ты!

ВСТРЕЧИ НА СПЛАВНОЙ РЕКЕ
НАЧАЛО
Словно стадо наивных овечек,
Волны ластятся к нашим ногам...
Я и спутник мой,, старый газетчик,
По отлогим идем берегам.
И за нами нескладно, неровно,
То легко, то с великим трудом
В дальний путь отправляются
бревна
Вперемежку с расколотым льдом.
А на бревнах гарцуют ребята,
Сжав в могучих ладонях багры,
Гибки, как циркачи-акробаты,
Как солдаты в атаке, храбры.
Сочинить бы мне песню такую,
Как весенняя эта река,
Чтоб неслась эта песня, ликуя,
Про отчаянный труд сплавщика!
Спутник мой
понимающим взглядом,
Брови сдвинув, меня оглядел.
Знаешь,
песен пока что
не надо.
Много есть и без этого дел.
Предстоит нам большая работа, -
Славословие праздное прочь!
Легче
громко прославить кого-то,
Чем серьезно кому-то помочь!
2. РАЗНОЯЗЫКИЕ
Старый мастер сплавного участка
Очень редко без дела сидит.
Ходит хмурый, ругается часто
(Он всегда
на кого-то сердит).
Мастер, мастер! Старания ваши
Не оценит сплавная река:
Простодушные парни-чуваши
По-карельски не знают пока.
Не вчера ли еще по вербовке
Их сюда привезли, озорных...
Нет у них еще должной сноровки,
Но она еще будет у них!
Видишь: юноша, слывший задирой,
Осмелев, в самолюбии злом,
Потрясая багром, как секирой,
По бревну побежал
на залом.
Стой, негодный! волнуется мастер. Ведь оступишься!
Ох ты какой!..
Бревна темно-коричневой масти
Непослушно юлят под ногой.
Сразу стала походка нетвердой.
Шаг. Второй.
Ну куда ты? Куда?!
Третий шаг. Неумелый четвертый,
Парень рухнул.
Сомкнулась вода.
Бревна темно-коричневой масти
Над его головою сошлись.
Чертыхнулся рассерженный мастер:
Не послушался... Ну берегись! Миг и скинута к черту фуфайка! Миг и мастер в объятьях реки! Дескать,
ну-ка, покажем давай-ка,
Как работаем мы, старики!
Поплевав на большие ладони:
Что ж, посмотрим, сплавная река! Стали бревна послушны, как кони
Под умелой рукой ездока.
Знать, в руках сохранилась силенка,
Не подводит в решительный час;
Он несет на руках, как ребенка,
Человека,
которого спас.
Он глядит на него, как папаша,
Добрый, хмурый и грустный слегка...
Простодушные парни-чуваши
По-карельски не знают пока...
И молчат...
И, пожалуй, не надо
Неуместных речей в этот миг:
Говорят благодарные взгляды,
Выразительней слов их язык.
3. ОНЕЖЦЫ
Если именем строгим «онежец»
Он, знакомясь, себя назовет,
В этом имени сила и нежность
И рабочая гордость живет.
Знаю я, что с родного завода
Он на сплав не случайно пришел:
Там, где трудно и мало народа,
Там всегда впереди комсомол.
Парни в робах, промокших от пота,
Оседлали сосновых коней:
Разве их испугает работа,
Этих
виды
видавших парней?!
Я видал их в работе.
Однако
Мой рассказ не об этом пока.
Вечер.
Длинные нары барака.
Опустела на время река.
На плите отдувается чайник,
Не спеша закипает уха...
Между прочим, товарищ начальник, В общежитии крыша плоха.
Не пойми, что, вот этак ночуя,
Я заною, что жизнь не легка.
Только спутник Земли не хочу я
Наблюдать через щель потолка!
И начальника вертят, как в вальсе,
Влево, вправо, назад и вперед.
Пятый день нам не платят аванса! Парень в старой тельняшке орет. Знаю я, если надобно будет,
Этот парень без лишних речей
И про отдых на время забудет,
Не доспит, если надо, ночей...
А вот этот пропившийся малый,
Хмурый
(совесть, видать, нечиста),
Просит письменно старую маму
Срочно выслать хотя бы полста.
«Мама, мама, пойми мои муки!
Кушать хочется, нету житья...
Если мне не протянешь ты руки,
Протяну свои ноженьки я...»
Что такому рабочая слава?
Что такому рабочая честь?
Через сутки удрал он со сплава,
Чтобы выпить и сытно поесть.
Вскрылись реки.
На реках на лютых
Вскрылись души за несколько дней.
Зримей стало хорошее в людях,
И неважное стало видней.
4. ЛЕС ИДЕТ
Я смотрю удивленно и немо,
Папироса погасла в руке:
То ль река окунается в небо,
То ли плавает небо в реке...
Солнце рыжее вдруг обалдело
Прямо с облака ринулось вплавь...
Мир вокругголубой до предела,
Мир вокруг не похожий на явь.
Если эти цвета вдохновенно
Человек на холсте воссоздаст,
То ему не поверят, наверно, Скажут:
Так не бывает, фантаст!
Уверяю: похлеще бывает
На просторах стремительных вод.
То не срубленный лес проплывает,
То грядущее наше плывет:
Дом, где будем справлять новоселье,
Круглый стол, за которым тогда
Зазвенит, не смолкая, веселье,
Как весенняя эта вода.
И планер и трамплинные вышки
Дарит людям сплавная река...
Вон плывут наши лучшие книжки
Те, что в замыслах только пока.
Фантазировать скоро устанешь,
Сосчитать не сумеешь зараз
Все, чем ты в скором времени станешь,
Лес, плывущий сейчас мимо нас.
5. КОНЮХ
Онгомукса размыта дождями.
Низко-низко над ней облака...
Запастись бы сейчас лошадями
И в дорогу, не поздно пока.
Непричесанный, заспанный конюх
Нам медлительно руку пожал.
В деревнях на старинных иконах
Я подобные лица видал.
Назидательно, медленно, внятно
Говорит он слова по складам:
На о-хо-те на-чаль-ство, по-нят-но? Без него лошадей я не дам.
Мы в ответ:
Но ведь мы же по делу.
Люди ждут нас, а время не ждет...
Конюх слушает осоловело
И лениво цигарку жует.
Головы своей не поднимая,
Так же медленно чешет живот:
Распрекрасненько все понимаю,
Но... начальство охотится. Вот! Да, пронять не удастся, как видно, Нам ни прозой его, ни стишком. И хоть было нам очень обидно, Побрели мы обратно пешком. Спутник мой подозрительно часто По дороге вздыхает:
М-да... Подчиненный похож на начальство.
Хорошо это?
Нет, не всегда.
6. ПРОСТО ЛЮБОВЬ
Хорошо им сегодня, сердечным,
Вдалеке от девчат и парней.
Души солнцем наполнены вешним
У него и, конечно, у ней.
В перерыв на обед почему-то
У влюбленных пропал аппетит.
Торопясь, за минутой минута,
Как за чайкою чайка, летит.
Он ей должен сейчас рассказать бы,
Что вторую неделю подряд
Про его недалекую свадьбу
Все на сплаве уже говорят,
Что давно уж не стала секретом
Молодая любовь сплавщика...
Только двое влюбленных об этом
Не сказали друг другу пока.
И сидят они молча на камне.
Ждет она, улыбаясь едва...
Он, обнявши колени руками,
Осторожные ищет слова.
Но не может найти он ни слова
Слов, чтоб выразить главное,
Нет!
...Вот сегодня окончился снова
Перерыв на недолгий обед.
Молча встали, пошли неторопко.
Вдруг девчонка убыстрила шаг.
Задыхаясь, сказала неробко:
Знаешь, я... не могу больше так! Задрожали припухшие губы,
Голос девушки звонок и тверд:
Я люблю тебя, слышишь ты, глупый! Я люблю тебя, слышишь ты, черт! Теплый ветер на север несется.
Где-то чайки кричат вдалеке...
Ах, как много весеннего солнца
На сплавной своенравной реке. . ..
7. ТОВАРИЩЕСКИЙ СУД
Нас у Кудомы сонно встречает
Синеватый туман. Тишина...
Слово «кудома» обозначает
В переводе на русский луна.
Смотрит озеро хмуро и мудро,
Облака высоки и легки...
Ночь... Мы завтра узнаем под утро,
Как живут
на «Луне»
сплавщики.
Чу! Зазвякали окна барака.
Ругань, крики.
Потом суетня...
На «Луне» безобразная драка,
Мой товарищ заверил меня.
Перед домом толпа нарастала,
Всколыхнулся разбуженный дом.
Сквозь толпу пробираясь устало,
На крыльцо поднялись мы с трудом.
Ну-ка, стойте.
Чего там такое?
Загалдели в ответ сплавщики:
Вишь, опять не дают нам покоя
Два соперника...
тьфу, сопляки!
Как с получки немного подвыпьют,
Направляются оба к одной.
Ревность!
Зубы друг другу повыбьют.
Раскровавятся в драке хмельной.
Вон стоят они возле зазнобы.
Кровь течет из расквашенных лбов...
А она и довольна.
Еще бы!
Ведь такую внушила любовь!
Застыдилась бы хоть, покраснела...
Ишь, какая княгиня сидит!
Вот какое, товарищи, дело:
Всех троих предлагаю судить. ...
Суд!
В бараке молчание злое.
Ночь, за окнами всплески реки...
Сплавщики подсудимые трое.
Прокурор и судья сплавщики.
Прокурор пятернею корявой
Рубит воздух в табачном дыму:
Предлагаю их выгнать со сплава, Не достойны они потому.
На троих подсудимых бесстрастно
Смотрит публика из полутьмы.
Подсудимым и стыдно и страшно:
Так ведь мы же...
ведь мы же...
ведь мы...
Подсудимые смотрят устало,
Неподдельные слезы блестят...
Может быть, их простят для начала,
Может быть, их совсем не простят?
8. ДОМОЙ
Ветер лупит в лицо, освежая.
Хорошо этим ветром дышать!
До свидания, я уезжаю,
А не хочется мне уезжать.
Много новых друзей появилось
У меня за последние дни.
Сердце в бешеном ритме забилось,
Я их вижу опять: вот они.
Как солдаты, идут на заданье,
Вдоль клокочущей, пенной реки...
До свиданья, друзья, до свиданья,
Дорогие мои сплавщики!
9. ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Город.
Улица.
Солнечно.
Душно.
Тороплюсь, на работу лечу.
Рослый парень меня добродушно
Хлопнул вдруг пятерней по плечу.
Не узнали? Какой же вы, право, Ослепил вдруг зубов белизной. Это ж я...
ну, который со сплава...
Мы встречались минувшей весной.
Что ты! Как не узнать мне такого! Обнялись мы, присев на скамью.
Начал парень степенно, толково
Говорить про работу свою:
Не легко нам пришлось.
Это точно.
Только все это в прошлом.
Так вот.
Сплав закончен.
Закончен досрочно.
Возвратился опять на завод.
Наш начальник со сплава уволен
С нашей легкой руки,
так сказать.
Я, к примеру,
премного доволен.
Лишь бумаги умел он писать.
Бывший мастер участка сплавного
Нынче трудится вместо него.
Ох, и умница,
честное слово!
Видно, знали,
назначить кого.
Говорит он спокойно,
несложно
О тревожном и сложном труде...
На таких вот товарищей можно
Положиться всегда и везде.
Не такие ли парни, бывало,
Без парадных, заученных фраз
Шли туда, где их смерть поджидала.
Где они выживали не раз!
Хорошо и спокойно с такою
Грубоватой, но верной родней...
Обнял молча его я рукою,
Он мне руку пожал пятерней.


ПИСЬМО К ЛЮБИМОЙ

Засыпаешь, смежив ресницы,
Ты в полуночной тишине.
Я хотел бы тебе присниться
Этой ночью в тревожном сне.
Будто свет луны белолобой,
Будто ветер шумит в листве...
С незнакомой тебе особой
Я иду по ночной Москве.
Будто я ее одеваю
В песнопенья души своей
И такие шепчу слова ей,
Хорошо от которых ей.
Коль такое тебе приснится
Ты пробудишься ото сна.
Вспомнишь маленькую страницу
Недописанного письма
И допишешь его, допишешь!
И докажет мне почтальон,
Что ты мною «живешь и дышишь»,
Что ты видела «скверный сон».
***

Страницы былого листая,
Не вспомнил ни часа, ни дня,
Когда же ты все-таки стала
Роднее других для меня?
Быть может, такое случилось
На зябком привале,
когда
За ворот шинели сочилась
Упавшая с неба вода.
А я, не скрываясь от ветра,
Забыв про недолгий привал,
Твои голубые конверты,
Глупея от счастья, вскрывал.
Не знаю, а может быть, это
И раньше случилось,
когда
В начале московского лета
Со мной приключилась беда.
Не прожил никто без ошибок,
Никто без ошибок не рос...
Учились мы жить
на ушибах,
Порою опасных всерьез.
Упав, я не встал бы, пожалуй.
Но, так же, как прежде, любя,
Ты верить в меня продолжала,
И сам я поверил в себя.
И губы упрямее сжаты,
И жажда соленая
жить!
Быть может, и стал я тогда-то,
Как жизнью, тобой дорожить.

ВЕРНОСТЬ
Нет, озеро совсем не изменилось.
Оно как прежде встретило меня:
Предутренним туманом задымилось,
Волной о камни берега звеня.

Когда-то здесь, на этом самом месте,
Присев на спины матовых камней,
Грустил я о тебе, чужой невесте
И неприступной сверстнице моей.

Ты верность непреклонную хранила
Тому, кто между нами третьим был,
И, может быть, меня не полюбила
За то, что очень я тебя любил.

Я здесь бродил, разбрызгивая лужи,
Судьбу свою печальную кляня.
Я думал:
«Черт возьми, да чем я хуже
Того,
кто стал счастливее меня?»

Уже не дождь сырые хлопья снега,
Летя в лицо, мешали видеть мне.
Я лодку брал,
чтоб выйти на Онего,
Ч тоб с озером побыть наедине.

Волну крутую бил веслом упругим,
Как будто это был соперник мой,
Пока в бессилье не свисали руки...
Потом, усталый, плелся я домой.

И засыпал.
И ничего не снилось.
А поутру я снова замечал,
Что озеро совсем не изменилось:
Все так же нежно гладило причал.

Таким же яснооким оставалось,
Глубоким и кристальной чистоты.
Сейчас мне почему-то показалось,
Что очень на него похожа ты.

****


Я слова не бросаю на ветер,
Говорят, что я ветреным был.
Я во многих влюблялся на свете.
Да, влюблялся, не крепко любил.
То, что слишком легко достается,
Забывается так же легко.
Но любви я искал,
как поется:
Где ж ты, где ж ты, моя Сулико.
И однажды случилось такое,
Что не стало покоя ни дня.
Сулико!.. Отыскал Сулико я!
А она отыскала меня.
Но вмешались в рассветы свиданий,
Проявляя решительный нрав,
Ветры странствий, шторма испытаний,
От любимой меня оторвав.
Шел в слезах я,
а ветер соленый
Пел, призывному горну под стать:
«Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный,
Не пора ли мужчиною стать?»


****
Наверное, оттого мы
Друг с другом не так нежны,
Что слишком давно знакомы
И слишком давно дружны.

Нам встречи и расставанья
Не увлажняли глаз,
И дальние расстоянья
Не волновали нас.

Так что же со мной случилось,
С какой это стати мне
Негаданно ты приснилась
В нелепом тревожном сне?

А после ты снилась чаще
И так вот
в один из дней
Мечтой о возможном счастье
Ты стала в судьбе моей.

Но ты не узнаешь только
Про трудные эти сны...
Мы слишком знакомы долго
И слишком давно дружны

***
Просвета нет на горизонте,
Холодный дождь березу гнет.
Крыльцо. Прозрачный плащ и зонтик.
Не очень смелый шаг вперед...

Крыльцо... Но как с него спуститься?
Ручьям и лужам нет числа...
Боясь, промокнув, простудиться,
Ты на свиданье не пошла.

****
Лидии Обуховой
Поругай меня снова
За то, что я снова не брит...
Понимаешь ли ты,
Я люблю этот милый упрек.
Я ему улыбался
Под чавканье конских копыт
Далеко от тебя
В недрах северных длинных дорог.
Я его вспоминал
В Белом море среди рыбаков,
В час, когда на дыбы
Становился шальной мотобот.
И прижавшись к корме,
Я смотрел на гряду облаков,
На груди от дождя
Пряча корреспондентский блокнот.
Стыл на Мурмане,
Шел по карельским лесам...
Я слегка огрубел,
Я дорожною пылью покрыт...
Проведи же рукою
По жестким моим волосам,
Поругай меня снова
За то, что я снова не брит.






Полынья

Из кустарника вышла,
от лютого холода зла.
Вскинув острую мордочку,
жадно понюхала воздух...
Красноватою змейкой
по льду к полынье поползла...
Было небо над ней
в посиневших от холода звездах.
Замерзает река,
только там посредине реки
В почерневшей воде
обмороженный месяц искрился,
Да вблизи от него
лихорадочно чертит круги
Одинокая утка,
на юг опоздавшая птица.
Три недели назад
на лету ей подбили крыло.
Т ри недели назад
улетела последняя стая...
Настают холода,
а вокруг непривычно бело.
Отступает вода,
неожиданно льдом обрастая.
С каждым часом все уже
седой полыньи полоса.
Птицу больше не греет
пуховая серая шубка...
Красноватою змейкой
юлит по соседству лиса.
Видно, по сердцу зверю
мороза недобрая шутка.
По-собачьи присела
и, лапкой слегка почесав
Белый клинышек шеи,
на детский нагрудник похожий,
Замерла в ожиданьи:
в каких-нибудь четверть часа
Зарастет полынья
ледяною добротною кожей.
Но в минуту, когда
незамерзшей воды на реке
Стало столько, что впору
исполниться плану лисицы,
Что-то крикнув картаво
на птичьем своем языке,
Окунулася в воду
невзрачная серая птица.
А мороз, наступая,
над ней запаял полынью,
Ветер снегом засыпал...
Как холодно, пусто и немо!..
И лиса, пробираясь
в лесную чащобу свою,
По-собачьи облаяла
звезды далекого неба


Хищник
И грязи пиджак и брюки,
Первач стучит в виски...
Он долго полз на брюхе,
Таясь по-воровски.

За ближней омутиной
Подслушивал, как вор,
По-дружески интимный
Утиный разговор.

... Он смотрит онемело,
Приклад в ладони сжат...
Утята неумело
За уткою спешат.
Весь мир
сплошное чудо

Для них еще пока.
Едва ли им покуда
Подняться в облака.
Да разве ж дело в этом,

Ведь утка-мать мудра,
А с ней и страх неведом
С утра и до утра.
...Не холодно, не жутко,

Не дрогнуло ружье.
Была на свете утка
И больше нет ее.

Да жаль, собаки нету,
Чтоб сплавала за ней:
Водица в это лето
Осенней холодней.

Он злую самокрутку
Усиленно сосет.
Подстреленную утку
Течением несет.

А там в бездонной, ясной,
Безоблачной выси
Уже громила-ястреб
Над выводком висит.




ГЛУХАРЬ

Дед лесничий заплакал, пожалуй бы,
Только слезы ему не под стать.
Написал бы кому-нибудь жалобы,
Но кому их он будет писать.

Дребезжат над лесами початыми
Электрических пил голоса...
Что поделать:
бумаги с печатями
Разрешили калечить леса.

И задумчивый домик лесничего
Очутился минувшей весной
Не в лесу среди гомона птичьего,
А на голой опушке лесной.

Но в ночной глухомани таинственной
Ежевесенно слышал старик
На сосне уцелевшей единственной
Глухаря одинокого крик.

И тогда он вставал среди полночи,
Отгоняя тревожные сны,
И натягивал старые помочи,
И снимал дробовик со стены.
Шел
и в небо глядел бездонное.
В ствол патрон
и курок на взвод.
Шел и слушал, как птица бездомная
Понапрасну кого-то зовет,

Как судьбу проклинает лютую,
Встав во весь глухариный рост,
Длинно вытянув шею надутую,
Крылья книзу
и веером хвост.

Унеслась молодежь глухариная
Токовища другие искать.
Старика же
привычка старинная
Никуда не желает пускать.

В продолжение месяца целого
Дед лесничий ружьишко таскал.
Сколько раз он его нацеливал!..
Сколько раз он его опускал!..

Сколько раз уходил задумчиво,
Спотыкаясь о рыхлые пни...
Комары поднимались тучами,
Предвещая погожие дни.
Лес убит...
И безгласными судьями
На болоте кончали свой век
Друг на друга похожие судьбами
Птица старая
и человек.

ПАРЕНЬ СВОЙ

Вам казалось порой, что, по сути,
Все подробно
Мы знаем о нем.
Мы учились в одном институте,
В общежитии жили одном.

Он всегда одевался опрятно,
Он со всеми беззлобно шутил,
В день стипендии
Он аккуратно
Комсомольские взносы платил.

На собраниях в актовом зале
Он речами сердца покорял
И по просьбе девчат на рояле
Снисходительно вальсы играл.

Парень наш!мы о нем говорили,
Парень свой! мы кричали о нем...
Мы в одном общежитии жили,
В институте учились одном.

Как-то раз
Коротали мы вечер,
Книг страницами шумно шурша,
До стипендии целая вечность,
А в карманах у нас ни гроша.
Засыпала братва под остроты,

Натянув простыни до волос...
Только мне этой ночью чего-то
Хоть устал я никак не спалось.
Ветер властно в окошко стучится,
Шевеля силуэты берез.
Вдруг...
Не спится, Володька?
Не спится...
Хочешь есть?
Что за праздный вопрос?!

Наш любимец привстал на кровати,
Весь от света луны голубой.
Мне посылка... На всех-то не хватит,
А вдвоем наедимся с тобой.

Он жевал пироги торопливо,
Шумно двигались уши его...
Стало мне нестерпимо гадливо.
Я в ответ не сказал ничего.

Чавкал он, поедая конфеты.
В дальний угол уставивши взгляд,
И, наверное, чавканье это
Разбудило усталых ребят.

Он, краснея, стоял перед нами,
Человек, не имевший врагов.
Он нас всех угощал пирогами,
Мы не взяли его пирогов.

*****
Они утешают:
Чего ты ревешь.
Подумаешь бросил!
Бывает и хуже...
Они утешают:
Другого найдешь,
Ведь ты молода
и красива к тому же.
Они утешают опять и опять
То ласковым словом,
то строгим и резким,
Как будто бы не с кем зарю провожать...
А ей просыпаться,
покинутой,
не с кем.






ПОПУГАЙ

О заморских перьях,
яркий и кричащий,
Ты окружен немалою толпой.
И льстит тебе,
что чаще все и чаще
Толпа интересуется тобой.
Ты начинаешь
не без увлеченья
Во всей своей ораторской красе
Цитировать собачьи изреченья,
И лисьи,
и ослиные и... все.
И если вдруг
когда-то,
где-то,
как-то
Безудержной бессмысленности враг
Тебя раскусит, крикнувши:
- Дурак ты!
Ты не смутясь, ответишь:
Сам дурак!


Я ДОВОЛЕН
«...радуюсь я
это мой труд вливается в труд
моей республики!»
(В. Маяковский)
Увидите здесь в гастрономе московском
продукты
со всех концов СССР вы!
Идете паркетом блестящим, скользким
Налево фрукты,
направо консервы...
Чего только нету!
Ша рю глазами,
Ищу отдел, который мне нужен...
Мне бы помору... это самое..
Рыбки на ужин... И вот нашел!
Из витринных окон
Глядит на меня красноперый окунь,
Длинная щука сухая, черная
И прочая рыба,
соленая и копченая.
И вдруг...
Какая встреча!
Средь прочих та,
по которой грызет тоска:
На меня устремила очи
треска...
Лежит на прилавке
жирная, серая...
По запаху чувствую:
наша,
с севера.
Лежит калачиком
возле бочки
моя землячка
треска-тресочка!..
Берут охотно ее покупатели: говорят,
что товар замечательный.
Я доволен.
Ей-ей доволен!
Кушайте, граждане,
кушайте вволю!
Вот увидите,
вкусно вот как!
Положите на сковородку,
Этак, знаете,
с перцем, с лучком,
Да с горчицею,
чтобы лучше,
Ну и маленькую не грех...
Эх!..
И покупатели улыбаются.
И, между прочим, глотают слюнки...
Это по-нашему называется
Затронул струнки!
Кто-то спрашивает:
Простите, Повар вы,
или так, любитель?
Расплываясь в широкой улыбке:
Нет...
но в треске понимаю прекрасно!
Сам же выловил эту рыбку...
Ясно?!

АНАСТАСИЯ ФОМИНА

1
Провинциальный городок...
Лениво тянется река.
Домишки, вставшие в рядок,
Друг друга держат за бока.
Шумит поблекшая листва.
Несмелый пасмурный рассвет.
Я не был здесь не год, не два,
А не был здесь я десять лет.
И вот кулак мой в дверь стучит,
А стук его
как сердца стук.
А на двери
щиток висит,
А на щитке
слова растут.
Слова... короткие слова,
Но их не позабыл я, нет,
Я помнил их не год, не два,
А помнил их я десять лет.
Я их запомнил в те года,
Когда здесь был глубокий тыл,
И шла война,
и я сюда
Доставлен с детским домом был.

2
Я жался в угол, всех дичась
Как воробей на всех глядел,
Который,
холода страшась,
В тепло квартирное влетел.
Ночами спал недобрым сном,
А просыпался, весь дрожа.
Мне снова снился взрыва гром,
И затонувшая баржа,
И в небе черный самолет,
Далекого пожара свет,
Вода холодная как лед...
Кричу я:
Мама!
Мамы нет.
Она смогла спасти меня.
А я спасти ее не мог.
...Весна. Ручьи бегут, звеня.
Провинциальный городок.
По грядкам важно ходит грач.
Ликуют первые стрижи...
Смотрю в окно,
но входит врач:
Тебе нельзя вставать. Лежи.
И я лежу, слепой от слез,
Неоперившийся птенец.
Во мне живет туберкулез.
Я слышу снова: Не жилец.
Конец неначатого дня.
И вот тогда пришла она,
Усыновившая меня
Анастасия Фомина.
3
Молчит предутренняя сонь
В квадрате каждого окна,
В большую теплую ладонь
Моя рука заключена.
Хозяйским стуком в дверь стучит
Русоволосая вдова.
А на двери
щиток висит,
А на щитке
растут слова,
Нехитрый перечень жильцов,
Фамилии да имена:
«М. Петухова, П. Скворцов,
Анастасия Фомина».
4
Кончался первый год войны.
Я не забуду этот год.
Картошины перечтены
И снесены на огород.
Поделен суточный паек
Анастасией Фоминой:
Побольше
это мне кусок,
Поменьше
это ей самой.
Я выжил в благодарность ей,
Недосыпая по ночам,
Недоедавши много дней...
Я выжил в благодарность ей,
На удивление врачам.
Но разве знать тогда я мог,
Что, чем я становлюсь сильней,
Чем ярче мой румянец щек,
Тем цвет лица ее бледней.
Мы редко днем видались с ней:
·
Анастасия Фомина
На дальней фабрике своей
Была с утра и дотемна.
Встречались мы в полночный час:
Она, да я, да тишина...
А месяц в небе звезды пас
Напротив нашего окна.
Не видел я ее лица,
Не видел выраженья глаз,
Я говорил ей про отца,
Который на войне сейчас.
Я верил в то, что он придет,
Как суеверный верит в сны.
Я ждал его из года в год
До окончания войны.
5
Был день лучисто-голубой.
Вбежала в комнату она,
И я подумал: «Что с тобой,
Анастасия Фомина?
Коль счастье светится в дому,
Тогда зачем ты слезы льешь?
А коль несчастье
почему
Меня счастливым ты зовешь?!»
Смахнула слезы, дрогнул рот,
И прошептала наконец:
Ты ждал, и он к тебе придет,
Он отыскался, твой отец.
Обнять ее, расцеловать,
Потом бежать, не чуя ног...
Она могла меня понять,
А я понять ее не мог.

6
Отец! я любовался им,
Его рассеченным лицом.
Гордился им, совсем седым,
Моим вернувшимся отцом. ..
.Дощатый серенький вокзал,
Вокзальный неумолчный гам...
Я слышу, как отец сказал:
Солдатское спасибо вам.
А из вагонного окна
Впервые я заметил, что
Анастасия Фомина
Одета в ветхое пальто,
Что у нее плохой платок
И утомленные глаза...
Свисток. Раскатистый гудок...
Поплыл за окнами вокзал,
Поплыл за окнами платок,
Поплыл, приземист и горбат,
Провинциальный городок...
Так было десять лет назад.

7
Для нас построен новый дом,
У нас квартира в три окна.
Мы в гости Фомину зовем,
Но к нам не едет Фомина,
Ссылаясь на житье-бытье
Да ряд каких-то там причин.
... И вот однажды от нее
Ответа я не получил.
А я писал опять, опять,
И вновь, и вновь ответа нет.
И я устал ответа ждать,
В тот год мне было двадцать лет.
Гудели властно поезда.
К себе маня, к себе маня,
Влекли туда, влекли туда,
Где долго не было меня.
И не вернуться я не мог
В тот край, который дорог мне,
Как для солдата пыль дорог,
Что истоптали на войне...
8
...И вот кулак мой в дверь стучит,
А стук его
как сердца стук.
А на двери
щиток висит,
А на щитке слова растут,
Нехитрый перечень жильцов,
Фамилии да имена:
«М. Петухова, П. Скворцов,
Анастасия Фомина».
Внимая стуку моему,
Заскрежетал запор дверной.
Простите, это вы к кому?
Мне Фомину, я к Фоминой...- А женщина платок рябой
От удивления сняла:
Да что ты, милый, бог с тобой, Она уж год как померла...
Платок к морщинкам возле глаз
Соболезнующе прирос:
Она хворала все у нас.
Война, нужда, туберкулез...
На кухне керогаз чадил
И самовар кипел, гудя.
Я, не дослушав, уходил.
Не попрощался, уходя.
Качнулась, выросла стена.
А я как будто ниже стал...
Анастасия Фомина,
Прости меня. Я опоздал.
Надвинув шапку до бровей,
Надвинув брови на глаза,
Скатился с лестницы твоей,
Как по щеке моей слеза.

9
Не видя ничего вокруг,
Я шел по лужам, как во сне.
Чу... голос чей-то:
Слушай, внук,
А ну-ка, пособи-ка мне!
Поднял над головой вожжу
Усталый маленький старик,
Телега перед ним, гляжу,
В грязи беспомощно стоит.
А лошаденка, вся в поту,
Храпит, кусая удила,
И, видно, ей невмоготу
Вершить подобные дела.
И я, к телеге прислонясь,
Собрал всю силу, что была,
Нажал плечом,
и, чавкнув, грязь
Телегу деду отдала.
От восхищенья борода,
Седая, как болотный мох,
Задергалась:
Вот это да!
Вот это дал здоровья бог!
С такой-то силушкой, поди,
И гору можно своротить...
В степи вставал рассвет седой.
В ушах звенела тишина...
И думал я о жизни той,
Что смертью честных рождена.


МАЛЬЧИШКИ
1
И крутящемся праздничном зале
Ты школьных увидел друзей.
Ребята красивее стали
И стали как будто взрослей...
Девчонки ж такие сегодня,
Как будто приснились во сне...
У школьников
бал новогодний.
На улице падает снег...
Снежинки кружат у оконниц
На крылышках легких своих,
Похожи снежинки на школьниц,
А школьницы чем-то
на них.
Шестнадцатилетний романтик
С задумчивой грустью в глазах,

Пленил тебя розовый бантик
В похожих на рожь волосах.
А девочке вдруг показалось,
Что ты нелюдим и несмел...
Ах, если б хоть самую малость
Сейчас танцевать ты умел!
Стоишь возле двери, невольно
В кармане платок теребя,
Швырнули «Дунайские волны»,
Как рыбу,
на берег тебя.
И ты нарочито вразвалку
Из зала выходишь.
Постой,
Куда ты?
Туда, в раздевалку.
А после?
Конечно, домой.
Домой ли?
Зачем притворяться,
Я знаю по опыту,
Что
Ты будешь по улице шляться,
На плечи накинув пальто,
Что шапку надеть позабудешь

И, ветру подставив лицо,
Ты ждать эту девочку будешь,
На школьное глядя крыльцо.
Окончился вечер,
и выйдет
В распахнутой шубке она.
Но только тебя не увидит,
Поскольку она
не одна.
Внушительный десятиклассник
Ее провожает домой...
Ты смотришь растерянно на снег,
Герой неудачливый мой.
Сутулясь идешь, как с погоста,
Угрюмо твердишь:
Ну и пусть...
Нет, ты не ревнуешь,
а просто
На сердце обидная грусть.
2
Не книгой сейчас увлечен ты
Она у тебя под плечом.
Ты, верно, мечтаешь о чем-то,
И даже я знаю,
о чем.
В минуты ночного покоя
В мечтах у тебя
непокой:
Вдруг сделал ты что-то такое,
Что сразу же стал не такой.
Ты стал знаменит повсеместно
(Идешь ликованье вокруг!)
И каждому встречному
лестно
Сказать тебе:Здравствуйте, друг.
И в эти минуты, конечно,
Рыдает, не ведая сна,
Один человек безутешно
И это, конечно, она.
Раскаянье...
Милый, желанный,
Сама не могу я понять,
Ах, как на того Дон-Жуана
Тебя я могла променять!
Но ты,
хладнокровнейший мститель,
Ответишь, садясь на коня:
Я вас не припомню, простите,
Вы спутали с кем-то меня.
Коварная жизни не рада.
Житье ей теперь не в житье...
А, может,
так резко не надо?
А, может,
простишь ты ее?
Она же пришла к тебе, каясь,
Отдав тебе к сердцу ключи...
Прости же ее.
А покамест,
Мечтатель,
уроки учи.

3
Ты, вспомнив минувшие даты,
Легко убедиться сумел,
Что проще бывало,
когда ты
Друзей настоящих имел.
Надежда в тебе поселилась,
Тебя подломила, дразня,
И как хорошо получилось:
Тебя навестили друзья.
Допрошен друзьями своими
Ты тщательно,
как никогда:
Девчонка? Фамилия? Имя? Как внешне?
Красивая, да?
Какие в характере перлы, С кем дружит и ходит куда?
М-да... резюмирует первый.
Второй ему вторит:
М-да.
А третий, немного философ,
Осиливший множество книг,
Любитель сердечных вопросов
И съевший собаку на них,
Сказал, оттопыривши губы
И вскинув изгибы бровей:
Чем меньше мы женщину любим, Тем больше мы нравимся ей.
А коль до такого ты дожил,
Что чувства не в силах скрывать,
Тогда непременно ты должен
Любимую завоевать.
Представь, что однажды бандиты
Пристали к девчонке твоей
(К услугам надежная свита
Твоих всемогущих друзей).
Безлюдная ночь темновата...
В безлюдной ночной темноте
Спасения нет.
И тогда-то
На помощь являешься ты.
Один против всех!
Ты прекрасен
В божественном гневе своем.
Сражение!
Путь безопасен...
И вы остаетесь вдвоем.
А в небе луна заискрится,
Твои освещая черты...
Спасенная скажет:
Мой рыцарь...
-И скромно потупишься ты.
Во власти романтики детской
Смешные герои мои.
Полеты фантазии дерзкой
Их выбили из колеи.
Ни более сильный соперник,
И ни благонравья предел,
Ничто не удержит теперь их
От смело задуманных дел.
4

Мороз ощущать начиная,
Снежинки быстрей и быстрей,
Как бабочек стая ночная,
Слетались на свет фонарей,
Глазами вонзаясь в прохожих,
Дежурили возле кино
Три личности,
внешне похожих
На воинов батьки Махно.
Топчась возле скрюченной липы,
Продрогшие,
в снежной пыли,
Весьма нетипичные типы
Такую беседу вели:
Какая на улице стужа, Лицо занемело совсем.
Терпите, я тоже простужен.
Как время?
Без четверти семь...
Сейчас она выйдет.
Сейчас нам
Представиться ей предстоит...
А где же Ромео несчастный?
Он там, за аптекой стоит. И верно: от них в отдаленьи, Трамбуя ботинками снег, Взволнованно, как по арене, Ходил молодой человек. Ходил то вперед, то назад он,
Ходил,
предвкушая восторг,
Шагов этак десять на запад
И столько же вновь
на восток.
Часы над аптекой маячат
(Как медленны стрелки часов!)
Но чу... голоса!
это значит
Вперед,
на призыв голосов!
Вон там
за сугробом горбатым,
Похожим слегка на волну,
Вошедшие в роли ребята
Снегурочку держат в плену.
Увидев знакомую шубку,
Ты больше не терпишь,
не ждешь,
Ты, вдруг,
рассердясь не на шутку,
Кому-то по шее даешь,
Кому-то подножку удачно
И кто-то за шиворот взят...
И сдачи дает тебе смачно
Приятель,
вошедший в азарт.
Но в свалке, на драку похожей,
Припомнивши свой уговор,
Друзья ретируются все же,
Махнув через ближний забор.
5
Мечта уходящего детства,
Мечта о возможной любви,
Две ямочки признак кокетства
Украсили щеки твои.
Слегка по-татарски раскосо
Твое удивление глаз,
В которых молчанье вопроса:
«Да где же я видела вас?»
Но только подобной привету.
Взволнованной,
робкой слегка
В глазах благодарности нету
За счастье спасенья пока.
Спасибо бы, что ли, сказала,
Заплакала б, что ли,
а то
Внезапно командовать стала:
Прошу мне почистить пальто..
Готово?
Наверно, пора вам
Домой.
Да и я тороплюсь...
А тех хулиганов я, право,
Не так чтоб уж очень боюсь.
И знайте, я вас заверяю,
За это им ,
не сдобровать.
Прощайте,
(простите, не знаю,
Как звать вас.)
- Владимиром звать.
- Прощайте...
Ушла.
Улетела
За ветром в погоню она.
С небес беспристрастно глядела
Большая седая луна.
6
Несчастье негаданным ветром
Нагрянуло исподтишка.
И вот
перед всем педсоветом
Предстали четыре дружка.
Коварная
ябеда, значит,
Ты в сущности вот какова?..
Ты выдала их,
не иначе.
А, может, ты в этом права?
Судьбы принимая удары,
Стоят они возле стола.
Трем первым
положена кара,
Четвертого ждет похвала...
И скорбно морщинят ребята
Две пары вспотевшие лбов.
Так вот какова она плата
За первую в жизни любовь.
Сказать бы сейчас педсовету
Об истинном смысле того,
Чему оправдания нету
Пока что во взгляде его.
Сказать бы про все неудачи,
Про тяжесть лирических бед...
И, может, взглянул бы иначе
На эти дела педсовет.
И стал бы директор добрее,
Улыбчивый ус теребя,
И вспомнил бы, вдруг молодея,
Шестнадцатилетним себя!
Но вы непреклонно молчите
Зачинщики дерзких проказ.
И вам объявляет учитель
Директора строгий приказ.
Идете из школы теперь вы
Безрадостно,
как никогда.
М-да... резюмирует первый.
Второй ему вторит:
М-да...
А третий, который философ,
Бесстрастен, как хладный гранит.
В подобных житейских вопросах
Он мудро молчанье хранит.
Четвертому ж много труднее, Ч
ем первым троим,
потому
Что выговор был бы милее
Похвал педсовета ему.
Идет он, сутулясь и горбясь,
И вдруг застывает сопя.
Он видит виновницу скорби
Не так далеко от себя.
Внушительный десятиклассник
Ее провожает домой...
И смотрит растерянно на снег
Герой неудачливый мой.
Девчоночье сердце, соперник,
Ты держишь в счастливом плену
Взволнованно,
словно Коперник,
Ты ей говоришь про луну.
О, ты говоришь вдохновенно
И красочно,
и потому
Девчонка дивится, наверно,
Большому уму твоему.
Совсем безразлично сейчас ей,
Что доброю славой своей
Не жертвовал ты
ради счастья
Вот так разговаривать с ней.



ВЕНЕРА И БРИГИТТА

I
Жил некогда в солнечном Риме
Ваятель со светлой душой.
До нас не дошло его имя,
Хоть был он умелец большой.

Рожденный в далекой эпохе,
Он гордо страдал оттого,
Что все олимпийские боги
Гневились всерьез на него
За то, что он, дерзкий не в меру,
Умел по-земному любить,
За то, что богиню Венеру
С жены своей начал лепить.
Он мрамор долбил месяцами,
Работа была тяжела...
Но вот, наконец, под резцами
Венера его
ожила.
Прикрыла застенчиво груди
И гибкий расправила стан,
И вдруг показалось:
О люди!
Я с вами!.. шепнули уста.
И мнилось:
под мраморной кожей
И вправду пульсирует кровь...
Молился ей каждый прохожий
Богине,
чье имя Любовь.
Молились прекрасной Венере
Не месяц,
не год
и не век,
Не помня,
не зная,
не веря,
Что создал ее человек.
Что это стоит перед ними
Того человека жена,
Забыв свое первое имя,
Навечно горда и нежна.
Рим в небо глядел голубое,
Божественно неповторим...
Но варвары
дикой толпою
Ворвались в пылающий Рим.
От крови пьянея не в меру,
Оглохнув от звона мечей,
Казнили богиню Венеру,
Ей руки отбив до плечей.
И, как говорится в преданье,
На следующий вечер
Она
Была под обломками зданья,
Болезная,
погребена.
...Не правда ль,
печальна развязка.
Нет-нет, погоди, погоди...
Ведь все это присказка.
Сказка Она еще вся впереди.
II
Жил некогда в Ревеле старом
Какой-то чудак-чародей.
Лечил от недугов задаром
Он всех небогатых людей.
Он щурил глаза близоруко
Сквозь тусклые стекла очков
И, лишь признавая науку,
Плевать он хотел на богов.

Но надо ж такому случиться,
Что как-то ноябрьским днем
Больные не стали лечиться,
Как будто забыли о нем.
Узнал он немного попозже,
Что все они,
молод и сед,
С молитвой
«Прости меня, боже»
Ушли за монахом вослед.
Ушли за монахом под Ревель
Кто язву лечить,
кто запор.
...Глупцов
неприступен и древен
Встречал монастырский собор.
За мрачными стенами скрыты
В немой полутьме золотой
Останки девицы Бригитты,
Нетленные мощи святой.
Пригоршня тряпичек бесцветных,
Да клочья волос,
да ребро...
Монахи
с мирян безответных
Смиренно берут серебро.
Кто мощи Бригитты увидит
(За вход небольшая цена), З
доровым и радостным выйдет
И будет душа
спасена!
...К монахам отправился лекарь,
Глазами ворочая зло.
Он набожным не был калекой,
Но был любопытен зело.
Он подал монету монаху,
И долго на МОЩ.И глядел,
И вдруг рассмеялся без страху,
Да так, что монах обалдел!
Ударила словно картечью
Смешливая речь смельчака:
Хоть было б ребро
человечье,
А то ведь ребро
ишака!
И тут же негромко,
несмело
Людская молва разнеслась:
«Святая Бригитта имела,
Вы знаете,
ребра осла!»
За эти крамольные слухи
В тот день
на глухом пустыре
Сожгли монастырские слуги
Того смельчака
на костре.
Шли годы.
Менялись одежды.
Менялся характер людей.
Рождались другие надежды,
Под веяньем новых идей.
Католики эсты устали
От веры кормильцев седых.
Они протестантами стали
И больше не верят в святых.
А тут еще
с громом орудий,
С Великим Петром во главе,
В Эстляндию
русские люди
Пришли
(не жилось им в Москве).
И плеснели, всеми забыты,
Под Ревелем
в келье пустой
Останки несчастной Бригитты,
«Нетленные» мощи святой.
Не правда ль,
печальна развязка,
Нет-нет, погоди-погоди...
Ведь все это присказка.
Сказка Она еще вся
впереди!


ГЛАВА ПЕРВАЯ
Сидел император за чашей,
Усы измочивши в вине.
А где Кологривов?
Сейчас же
Сказать,
чтоб явился ко мне.
...И загнанный конь рыжегривый
Упал посредине двора.
Предстал дворянин Кологривов
Пред светлые очи Петра.
И царь
без вступлений окольных
Промолвил, усы теребя:
К утру позаботься о конях.
Я в Рим посылаю тебя.
Разгладились брови косые,
Повел он могучим плечом:
Как видишь,
окрепла Россия.
Враги нам теперь нипочем.
Без страха о собственной шкуре,
Для блага грядущего дня,
Сейчас мы должны
о культуре
Подумать.
Ты понял меня?
Я слышал о том, что искусства
Магической силой своей
Влияют не только на чувства,
Но даже на разум людей.
Искусство
незримо и зримо
Разбросано в Риме самом
И там, за пределами Рима.
Бери его
только с умом.
Под каждой развалиной
чудо,
Бесценное чудо лежит.
Купи это чудо,
покуда
Им родина не дорожит.
Скупись не особенно,
ибо
Когда-нибудь там впереди
Потомки за это
спасибо
Нам скажут.
Понятно?
Иди!
ГЛАВА ВТОРАЯ

Над Римом зловеще и немо
Навис обжигающий зной.
Казалось,
пропитано небо
Насквозь мировой желтизной.
Овалами арок глазея
Из тьмы чужедавних эпох,
Безмолвен гранит Колизея,
Как всепонимающий бог.
На мраморной плитке старинной
Старинных владык письмена.
На ней же
помет голубиный
И надпись уже не видна.
По Риму весь день Кологривов
Бродил,
как в каком-нибудь сне.
Лаская молодок игривых,
Дивился чудной старине...
От солнца
душа молодела,
Он солнце вином заливал,
Но самого главного дела
За чаркою
не забывал.
Античных сокровищ искатель,
Он что-нибудь должен найти!..
Один реставратор-ваятель
Попался ему на пути.
За дружеской мирной беседой
В таверне,
слегка под хмельком,
Ваятель
возьми да посетуй
На горести жизни мельком:
На Папу, наместника бога,
Работаем в поте лица,
А платит он
ох как немного!
О щедрость святого отца!
Нашел я недавно, к примеру,
В старинных обломках дворца
Чудесной работы Венеру,
Созданье былого творца.
В могиле холодной
веками
Лежала Венера, как труп.
Понятно,
потрескался камень
И стал он от этого груб.
Я возле несчастной калеки
Дневал
и подчас ночевал...
И как на живом человеке,
Я раны ее врачевал.
И как же был счастлив,
когда я
Увидел в сиянии дня:
Венера
опять молодая
Вздохнула, взглянув на меня.
Да только холеная лапа
У Римского Папы длинна.
Владеет Венерою
Папа.
Ему приглянулась она.
Венеру отправили (боже!)
В безлюдье,
в монашье жилье!
Ее не увижу я больше!
Никто не увидит ее!
И горько заплакал ваятель;
Ну как же мне тут не запить!
А русский:
Послушай, приятель,
А можно Венеру... купить?
Купить?
Говоря откровенно,
Хоть Папа и любит деньгу,
Он знает:
Венера бесценна,
И скажет:
«Продать не могу».
«А, может, сторгуемся?..»
С риском
Давно Кологривов знаком.
Задумал он
с Папою Римским
Всерьез потрепать языком.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Безусого Римского Папу
Впервые узрел наяву,
Он принял сначала
за бабу,
Богатую чью-то вдову.
Из тех,
что, напомнив о боге,
На девок продажных плюют,
Но платят,
стары и убоги,
Холопам
за собственный блуд.
Посол был великий психолог
И знал он в священниках толк:
«Да, будет мучительно долог,
Наверно,
сегодняшний торг».
Беззубо змеилась улыбка
Улыбка святого отца:
Вы знаете,
это ошибка,
Что зрите во мне вы купца.
С сутаны стряхнул осторожно
Соринку
и бросил в камин.
Венеру купить
невозможно.
Она не продажна.
Аминь!
«Неуж поражение?»
горбясь,
Подумал российский посол:
«Уйти?»
но упрямая гордость
Взыграла,
и он не ушел.
Поскреб пятернею затылок,
Как делают это в Твери:
«Мозги ж,
а не куча опилок
В башке моей, черт побери!»
Единственный правильный выход...
Он есть...
Но каков он и где?
«Иконы холодные!
Вы хоть
Сейчас помогли бы в беде!»
Задумчивый день, увядая,
Заглядывал в щели окон...
И скорбно
Бригитта святая
Смотрела с одной из икон.
Была она бледной и тощей,
Видать, не противилась злу...
Вот тут-то
Бригиттины мощи
И вспомнились, кстати, послу.
И вновь дворянин Кологривов
На Папу глядит свысока,
В усы ухмыляясь игриво,
Руками упершись в бока.
Ему,
как ребенку, забавно
Плести озорные слова,
И речь его движется плавно,
Как милая сердцу Нева.
Он бает,
что всеми забыты
Под Ревелем,
в келье пустой,
Останки несчастной Бригитты,
Нетленные мощи святой.
Он бает в пылу вдохновенья,
Что счастливы будут в раю,
Коль Папа спасет от забвенья
Святую Бригитту свою.
Был Папа
хитрее лисицы,
Угадывать мысли умел.
Однако же не согласиться
Он с русским послом не посмел.
Затронута жилка скупая,
Он сделался набожно тих...
Я... мощи у вас... покупаю... Во сколько вы цените их?
А русский спокойно и важно
Погладил седеющий ус:
Бригитта, она
не продажна.
Ее оценить не берусь.
А, впрочем,
мы сделаем проще,
Не ссориться ж нам, старикам...
Сменяем Венеру
на мощи...
Что смотрите так?
По рукам?
Что в мире смешнее бывает
Обманщика здого
того,
Которого вдруг
надувают
Да как!
На глазах у него!
Его от досады
корежит,
Он губы кусает,
сопя,
А вымолвить слова
не может,
Чтоб как-то не выдать себя.
Стоит без движения,
Словно
Забывши молитву свою.
А русский:
Ну что ж,
полюбовно
Подпишем бумагу сию!
И тут же ему косолапо
Свое он перо предложил. С каким наслаждением
Папа
Его бы сейчас
придушил!
Ему бы он сунул под ребра
Клинок боевого ножа...
Но он
молчаливо и бодро
Ему улыбался,
ханжа,
Как будто доволен он небом,
Как будто его не знобит,
Как будто он вовсе и не был
Своим же оружием бит.
Стоял, как ни в чем не бывало,
«Нетленных» мощей господин.
...Но Римского Папу прорвало,
Когда он остался один.
Фарфором кулак исковеркав,
Любимую вазу разбил...
В тот день
не явился он в церковь,
Впервые о ней позабыл.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Как будто бы вызов бросая
В бездонное небо
Христу,
Дарила Венера босая
Всем людям
свою красоту.
Видением
ошеломленный,
Забыл Кологривов на миг,
Что он, сединой убеленный,
Давно удивляться отвык.
«О версты!
Их сотни,
их тыщи
До родины.
Боже ты мой!
Как эту бы мне красотищу
Сохранной доставить домой!
По морю
Но море угрюмо,
Оно предвещает шторма.
Венера не вынесет трюма,
Где сходят от качки с ума.
Умрет, ударяясь о стены,
Лицо исковеркав и грудь...»
От этаких дум
постепенно
Взяла Кологривова грусть,
Но все же,
под стать молодому,
Он выпятил грудь колесом:
Не морем,
так сушей
до дому

Ее
на руках
понесем!
В посконных рубахах,
босые,
Усталые,
как ишаки,
По знойной дороге
в Россию
Венеру несут мужики.
Их брови шевелятся хмуро,
Всклокочены дебри бород...
Несет мировую культуру
Неграмотный,
русский народ.
Он темный,
слепой,
беспортошный
Питомец лишений и бед,
Покуда не знает про то, что
Несет прозреванье и свет.
Идет он,
рукою корявой
Венеру прижавши к груди...
Но все это присказка, право.
А сказка
она впереди.


ПРО ЧЕЛОВЕКА ИВАНА ГОЛОВИНА'

1
Рукав наполовину укорочен.
Отвоевался.
Кончена война.
Упрямый подбородок оторочен
Щетиной медной у Головина.

Движенья замедляя постепенно,
Мучительным предчувствием ведом,
Поднялся по безжизненным ступеням
Туда, где жил когда-то управдом.

Нажал плечом на выцветшую дверку,
Переступил обшарканный порог...
Поднял глаза слезящиеся кверху,
Узнать Головина
старик не мог.
Потом узнал.
Но радость -как усталость.
Присел на койку,
руки уронил...
Квартира за тобой, сынок, осталась,
Квартиру я, конечно, сохранил...
Как тихо за окном.
Как тихо в мире!
Как тишину нарушит управдом?
Ведь знает он,
что дело не в квартире,
И что пришелец спросит не о том.
Солдату бы сейчас скорее надо
Поведать, не скрывая ничего,
Что унесла голодная блокада
И жинку,
и детишек у него...
Да как отыщешь нужные слова-то?
Таких и нету в русском языке!..
В кулак сомкнулись пальцы у солдата
На левой,
на единственной руке.
Он понял все.
Сказал:
Давай не будем...
Потом добавил несколько нежней:
Квартиру же
отдай хорошим людям,
Да тем, смотри, кому она нужней.
Он повернулся по-солдатски четко,
И тут,
от возбуждения дрожа,
Из комнаты соседней
вышла тетка,
Грудаста,
крутобедра
и свежа.
Заверещала:
Стойте, бога ради!
Неужто не варит у вас чердак?
За так отдать квартиру в Ленинграде?!
Чудак!
Какой, однако, вы чудак!
У старика сцепились брови хмуро,
Как в лютой драке рыжие коты,
Чего ты понимаешь в людях,
дура!
О людях не таким судить,
как ты!
Таких людей, как он,
война ковала.
А ты... чего ты знаешь о войне?

В тылу
гнилой картошкой торговала,
К тому же по завышенной цене.
А Головин по лестнице спускался,
Не слыша и не видя ничего.
Спокоен с виду...
Кто бы догадался,
Какое нынче горе у него!
2
Привычный труд. Товарищей забота.
Не пропадешь, одет, обут и сыт.
К тому ж на людях,
в гомоне завода,
Душа больная меньше голосит.
А чтоб не выпил вечером, скучая,
Он чашу одиночества до дна,
Его зовет к себе на чашку чая
Заботливая женщина одна.
Она не из красавиц.
И к тому же
Не молодость за инеем волос.
Имеет сына. Потеряла мужа.
Перенести блокаду довелось.
Она слегка похожа чем-то внешне
На гостя своего Головина.
Не потому ли он так смотрит нежно,
Когда чаишком балует она?
Одна судьба связала их обоих.
Они давно уж запросто на «ты»...
На розовых дешевеньких обоях
Цветут зимой весенние цветы...
У них сейчас такие отношенья,
Что ошибешься, как ни назови:
Серьезнее, чем просто увлеченье,
Не дружба
и рассудочней любви.
Такие отношенья не для свадьбы.
Венчания, помолвки, загсы чушь!
Такие чувства правильней назвать бы
Родством недальним двух тревожных душ.
Вот почему однажды
угловато
Сказал он без ненужного «люблю»:
Сынка растить одной-то трудновато.
Не возражаешь, если пособлю?
И женщина доверчиво и мудро
Кивнула молчаливо, как всегда...
Без лишних слов он перенес наутро
Нехитрое добро свое сюда.
А вечером
на кухне коммунальной
Судачили соседки не спеша:
Чудак он, что ли? Или ненормальный?
Да и она-то тоже хороша.
Да за него... любая бы девчонка...
Ведь не старик. Да и собой хорош.
С одной рукой, конечно, мужичонка...
Да ведь с двумя-то нынче не найдешь!
Чего не приключится в нашем веке!
И все-то перепутала война...
И вдруг
вздохнула девушка одна:
Не нам судить об этом человеке.
3
И не отец, и вроде бы не отчим,
Но чуток, не в пример отцам иным...
И мальчика тревожило не очень,
В каком родстве он был с Головиным.

Он звал его обычно «дядя Ваня»,
Вис на его единственной руке...
А мать спала, как прежде, на диване
А Головин
в углу, на сундуке.
Кроватью же, где было много места,
Владел уже почти что десять лет
Рыжеволосый баловень семейства,
Веселый и смышленый шпингалет.
Он быстро рос, мужая, здоровея.
Уж мать ему едва лишь до плеча.
Уж превратился он из Дорофея
В мужчину Дорофея Кузьмича.
У дяди Вани он не просит денег,
Как это было раньше,
на кино,
Он сам себя обует и оденет,
Он сам уже работает давно.
Он не был никогда плохим рабочим,
Завод им скоро будет дорожить...
Он даже бы женился, между прочим,
Да вот не знает, где с женою жить...
На мать взглянул открыто он и прямо,
Как в чем-то убежденный судия:
Мне кажется,
что в этом доме, мама
, Имею право голоса и я.
С жилплощадью теперь у нас... не очень.
Неплохо бы... для будущей жены...
А он и не отец мне
и не отчим...
А квартиранты больше
не нужны.
У матери колени подкосились,
И что-то вдруг в душе оборвалось.
Глотнула воздух, крикнуть что-то силясь,
Да нужных слов найти не удалось.
А Головин уже из дома вышел
На цыпочках,
бесшумно, словно вор...
Так получилось:
Он за дверью слышал,
Случайно слышал этот разговор.
По желтому октябрьскому парку,
По лужам, сквозь осенний дождь густой,
Он шел, жуя потухшую цигарку,
Болтался на ветру рукав пустой.
В часы,
когда бывало слишком трудно
От чувства одиночества ему,
Он шел туда, где вечно многолюдно,
Где невозможно думать одному.
Вот и сейчас
на площади вокзальной,
В жужжании просторной тесноты,
Стоит он, пред дорогой дальней,
И курит, курит вновь до тошноты.
Сейчас докурит и пойдет назад он.
И вдруг толпа,
смешлива и юна,
Возникла,
закружила
и внезапно
С собой в вокзал внесла Головина.
Как залпы салютующих орудий,
Как горный оглушительный обвал,
Несется хохот...
«Что это за люди?
Что здесь такое? Свадьба?
Карнавал?»
Какой-то парень, ростом с великана,
Широкоплеч,
рукаст, крутоголов,
Рванул меха тяжелого баяна,
Напополам толпищу расколов.
Девчонка с плутоватыми глазами,
Такая,
что оглянется любой,
Пошла по кругу, как под парусами,
Подружек увлекая за собой.
И Головин у ветреной плутовки
Спросил, когда окончила плясать:
Куда ты едешь?
Еду по путевке.
Ага. Понятно. Едешь отдыхать...
И снова хохот искренний, веселый
Обрушился, как на голову снег.
Мы едем по путевке комсомола. Работать едем,
добрый человек!
И снова Головин в толпе затерян,
И слезы жгут,
сквозь веки просочась..
Быть может, вспомнил собственных
детей он.
Ведь были бы такими же сейчас.
А через час,
побритый, при медали,
Явился он в горком к секретарю.
Хочу, чтобы путевку вы мне дали. По старой дружбе это говорю.
Из комсомола я, конечно, вырос
И не дорос до партии пока.
Но я могу...
и непреклонно взвилась
Единственная левая рука.
Когда он, возбужденный и довольный,
Не вышел,
а скорее убежал,
У машинистки худенькой
Невольно
От смеха подбородок задрожал.
Ему же говорили многократно: Ведь там леса, болота, холода...
У молодых романтика, понятно.
А он-то,
чудо древности,
куда?
А секретарь в ответ сощурил веки,
Напрягся френч от мускулов тугих.
Не вам судить об этом человеке.
Судить не вам
о людях
вот таких!

ЛИДА
(Глава из неоконченной повести в стихах «Рука друга».)


Подружка платье выгладит,
Подружка брови вычернит.
Подружка славно выглядит.
Хотя немножко вычурна.
На стройную, завитую
Ребята ах как зарятся...
А я ей
не завидую,
А я хочу
состариться.
Работаю я фельдшером,
Да нету мне доверия,
Ревела я и вечером
И ночью-то ревела я.
А как себя я в зеркале
Увижу сразу хочется
По-фински крикнуть:
«Перкеле!»
Когда все это кончится?
Когда я буду этакой
Солидною и мудрою?
Я свой румянец этакий
Пыталась скрыть за пудрою.
Но пудра,
словно патокой,
Румянцем пропитается,
И молодость
опять-таки
Сама собой останется.
А тут еще история
Опять повинна молодость:
Ко мне в амбулаторию
Явился добрый молодец.
Любезно поздоровался,
По пояс раздевается...
Железное здоровьице...
И этот издевается.
Я выкрикнула:
Слушайте!
Вы совесть забываете!
А он:
Меня вы сушите,
Мне сердце разбиваете.
Басит, рубаху тиская
С тоскою безутешною:
Нужна
не медицинская
Мне помощь,
а сердечная.
Не врут тебе глаза мои
Расстанешься с мытарствами.
Забудешь эти самые
Бутылочки с лекарствами.
Не станут больше звать тебя
Медичкой-неудачницей,
Жить будешь после свадьбы ты
В довольстве,
словно дачница!
От слов таких я сжалась вся.
Как кошка спину выгнула.
Не требуется жалости!
И парня за дверь выгнала.
И снова щеки мокрые.
Наплакалась я досыта.
Вдруг чей-то голос:
Мог ли я
Твои представить слезы-то?
Головина увидела.
Мне стыдно до удушия.
Ах как себя я выдала,
Поддавшись малодушию!
Но Головин задумчивый
Лишь внешне только сердится.
Он как луна за тучами,
Которые рассеются.
Сутулый, с мудрой проседью,
Все знающий,
все помнящий...
Чего же вы не просите
Совета или помощи?
Рукой своей единственной
Мои поправил волосы
И силою таинственной
Повеяло от голоса.
И от всего-то облика
Таким теплом повеяло...
Сомнение, как облако,
Ушло, и я поверила.
Я так ему поверила,
Что скрытности не вынесла
И все ему поведала
Без хитрости, без вымысла...
Недавно в Ленинграде я
Окончила училище.
Была безмерно рада я,
В себе почуяв силищу.
Не теплого, да тесного,
Спокойного, да легкого,
Хотелось
неизвестного,
Сурового,
далекого.
Семейно-философские
Я выдержала прения.
Получены отцовские
Скупые одобрения.
Как мучилась, горела я
В купе от ожидания!..
И вот она Карелия
Седая, как предание.
Здесь девочки бедовые,
Отчаянные мальчики
Каменья стопудовые
Катали, словно мячики.
Лесами шли зелеными,
Болотами карельскими,
Шли с хохмами солеными,
Со шпалами и рельсами.
Лишь я одна
с рецептами,
С красивой авторучкою,
С лекарствами, с пинцетами
Осталась белоручкою.
В такую несолидную
В меня не верят очень-то
И называют Лидою,
Не спрашивая отчества.
Какая незаметная,
Какая я бескрылая!..
Все горести несметные
Головину открыла я.
И снова заревела я.
А он в кулак закашлялся:
Москва слезам не верила,
И здесь не верят, кажется.
И чтоб впустую, дурочка,
Не плакать курам на смех-то,
Дала бы мне микстурочки
От кашля, да от насморка.
Я чувствовала, видела,
Что он схитрить пытается...
Но все ж лекарство выдала:
Пускай себе
питается...
...А через день
несмелые
Возникли слухи ложные,
Как будто бы сумела я
Чего-то сделать сложное,
Что я себя прославила,
Открывши нечто новое,
И на ноги поставила
Головина больного я.
Отнекиваюсь,
спорю я.
Прошу пресечь...
Но где уж там!
И слухи (вот история)
Цветут, подобно девушкам.
Звенят они, упрямые,
Вокруг моей лечебницы
Такие, будто прямо я
Не фельдшер,
а волшебница.
Мои ж опровержения
Встречают возражения:
«Хоть это дело личное
Не скромничайте. Лишнее».
А Головин по улице
Солдатскою походкою
Проходит, не сутулится,
Любуется погодкою.
Я прямо-таки вздрогнула
От гнева ненасытного.
Его за локоть тронула:
Послушайте, не стыдно вам?
А он как расхохочется:
Какая ты колючая! Хорошим людям хочется Увидеть в людях
лучшее!
Они ведь не обидели
Ничем тебя, красавица.
Они тебя увидели
Такой,
какой им нравится.
А быть иною, видимо,
Теперь тебе нельзя уже.
Людей обманешь,
выдеру,
Как маленькую. За уши.
...С тех пор
с утра до вечера
(случалось и до полночи)
Рабочие доверчиво
Моей просили помощи.
Работала до темени,
Не чувствуя усталости,
И не было мне времени
Мечтать о ранней старости.
Как хорошо, что молодость
Упорно не кончается!..
Но снова добрый молодец
Под окнами качается.
Вздыхает, выпив лишнего,
Что горя он не вынесет
(Он все вопроса личного
Со мной никак не выяснит).
Божится, 'что за прошлое
Готов просить прощения..
Но мне признанья пошлые
Внушают отвращение.
И отомстил мне вскорости
Он местью долгожданною,
Забыв былые горести
С буфетчицею Жанною.
...Я дни,
недели,
месяцы
Не знаю одиночества,
Уже мои ровесницы
Зовут меня по отчеству.
К чему? Меня не радует
Такое почитание.
Кто за солидность ратует,
Того глупцом считаю я.
Не увядай же, молодость,
Искристая,
кипучая!
И снова добрый молодец,
В руках кепчонку мучая,
Пришел в амбулаторию...
От голоса невнятного
Насторожилась...
Скорую!
Моя жена...
Понятно вам?
И с чьим-то верным мужем мы Бежим,
бежим
по скользкому,
Пропитанному стужами Поселку
Комсомольскому.
Я вижу искаженное
Лицо кричащей женщины.
Глаза умалишенные.
Худые руки скрещены.
Мгновения бездонные,
Муч ительные, жаркие...
И вот беру в ладони я
Беспомощного, жалкого,
Лишь только что рожденного,
Смешного, головастого,
Но твердо убежденного
В своем единовластии.
Он первый новорожденный
В глуши скалистой, сосенной.
Пусть будет ему Родиной
Поселок,
нами созданный!
И крикнула хвастливо я,
Волнением объятая:
Какая я счастливая! Какая я
крылатая!



СКАЗАНИЕ О ЛЕДОВОМ ПОХОДЕ
Из неоконченной поэмы
1
Море не любезное,
Не любвеобильное!
Люди мы железные,
Люди мы двужильные.
Мы прошли сквозь полымя
Без поддержки ангельской
И руками голыми
Взяли порт архангельский!
Море своенравное,
Ледяное крошево!
Мы победу славную
Добыли не дешево.
Не ревнуй, красавица,
Баба деревенская,
В сердце мужа ржавится
Пуля интервентская.
Городская девица,
Хватит ждать-надеяться:
Твой далекий суженый
Спит в земле простуженной.
2
Темно в архангельском порту.
Молчат безжизненно лачуги.
Тяжелый запах,
как во рту
С похмелья вставшего пьянчуги.
Загажен,
обворован порт...
Здесь,
убедившись в полном крахе,
Вчера,
не вымыв пьяных морд,
Бежали интервенты в страхе.
От пуль,
от палок,
от камней
Бежали,
падали,
грозились,
Как конокрады на коней
На русские суда грузились.
И «Минин» ледокол-колосс,
Непокупной и непродажный,
Как в рабство угнанный матрос,
Издал последний крик протяжный:
«Моя-а Россия-а, до свида-а...»
А на борту брюзжал поручик:
России надобны суда.
Она их больше не получит. ...
И «Минин»,
лед морской кроя,
Как шкуру белого медведя,
Шел в незнакомые края,
Покинутой Россией бредя.
3
Митинги победные
Брюха не насытили.
Рваные и бледные
Ходят победители.
Смотрят озабоченно,
С голода качаются
, Говорят, что «оченно»
Скверно получается:
Гидрой буржуазною
Сапоги повымарать,
А победу празднуя,
С голоду повымереть.
Над голодным городом
Сытый бас оратора:
Кто пугает голодом?
Бейте провокатора!
Речи бесполезные
И словообильные!
Люди мы железные,
Люди мы двужильные!
Рано ремонтировать
Нашу правду вескую,
Поздно агитировать
Нас за власть советскую!
Мы ее, родимую,
Сами в битвах строили
И не отдадим ее,
Чтоб это ни стоило.
Но, чтоб завтра надолго
Мир цветущий выстроить,
Нам
сегодня
надобно
Не подохнуть
выстоять!
Нужен хлеб для этого.
Только где он?
Нет его...


4
Этой ночью,
не смыкая глаз,
Теребил он клинышек бородки.
Новая идея родилась.
Новые
на лбу его бороздки.
От движений резких Ильича
Тени на стене снуют косые...
Освещает трепетно свеча
Карту исполинскую России.
Север, север, дальний порт морской!
Голод в феврале и голод в марте...
Трудно до Архангельска
рукой
Дотянуться
даже здесь,
на карте.
А попробуй, доберись туда,
Хлеб доставь товарищам неблизким!..
Нет дорог,
не ходят поезда.
Морем?
Но российские суда
Плавают под знаменем английским...
Новый флот...
он так необходим.
Но откуда взять его?
Откуда?
Верить в чудеса мы не хотим,
Но спасти нас может только чудо.

СОБАКА
Теперь она уже почти стара.
Она еще с поры щенячьей помнит
И запах запыленного ковра
И мебель холостяцких тесных комнат.
Хозяина лишь только одного
Она на белом свете признавала.
По вечерам, прильнув к ногам его,
Ему ладонь тяжелую лизала
А ежели ее хозяин к ней
Домой не возвращался
слишком долго,
Она ложилась около дверей,
Лобастая,
похожая на волка.
Вот и теперь:
темнеет, скоро ночь.
Она одна. Стучат часы устало...
Но вдруг шаги,
такие же точь-в-точь,
Как у ее хозяина.
Привстала,
Прислушалась.
Хозяйский шаг тяжел...
И тут она почуяла тревожно,
Что кто-то за хозяином прошел
Походкой торопливо-осторожной.
Он не один.
С ним женщина пришла.
В красивые глаза нежданной гостьи,
К ак искры, вдруг
метнулись из угла
Глаза собачьи, желтые от злости.
Хозяин резким словом, как кнутом,
Обжег ее:
На место, пустолайка!
И показал на женщину потом:
Люби ее. Она твоя хозяйка.
Собака здесь жила немало лет.
Она еще с поры щенячьей помнит,
Как пахнет непокрашенный паркет
И мебель холостяцких тесных комнат,
Как пахнет к сапогам прилипший снег,
Когда домой является хозяин,
Полярный летчик,
сильный человек,
Который так сейчас неузнаваем.
Она привыкла к запаху дохи,
Висевшей там, где надо и не надо...
Но не дохою пахнули духи,
И не паркетом пахнула помада.
Наряд хозяйки необычно пестр,
А голос очень ласковый и мирный:
Смотри-ка, у тебя красивый пес...
Вот это, понимаю, страж квартирный!
Но раздалось из дальнего угла
В ответ на это
злобное ворчанье.
Хозяйка за хозяином пошла,
Пожав непонимающе плечами.
Покой квартиры с той поры исчез.
Скрестились, как невидимые шпаги,
Две ревностные силы двух существ:
Любовь жены
и преданность собаки.
Хозяин, теребя короткий ус,
Во время воскресений беззаботных
Присваивал супруге, как индус,
Ласкательные прозвища животных.
И как бы в подтвержденье этих слов,
В ответ она мяукала устало...
А как известно испокон веков,
Собаки кошек любят очень мало.
Да, это так.
Иначе почему ж
Собака оживает, чуя только
Тот день, когда
ее хозяйки муж
В далекий рейс отправится надолго...
В такие дни становится нежней
Хозяйка с ней.
С хозяином тем паче...
Но мало что на свете есть верней
Врожденной интуиции собачьей.
Хозяйка мужа к двери подведет,
А проводивши,
к зеркалу метнется,
Подправит губы, брови
и уйдет,
Как в прошлый раз, до ночи не вернется.
Куда уйдет?
К кому уйдет она?
Зачем она уйдет? не все равно ли!
Собака вновь останется одна
Обдумывать свою собачью долю.
Одной спокойней.
Раз-другой вздохнет,
Припомнив все обиды и тревоги.
Квартиру молчаливо обойдет
И молчаливо ляжет на пороге.
Темнеют окна. Скоро будет ночь.
Она одна. Часы стучат устало...
Но вдруг шаги.
Такие же точь-в-точь,
Как у ее хозяйки.
Тихо встала,
Настороженно вслушалась она,
Расширились глаза ее, желтея:
Хозяйка шла,
но только не одна,
И только не хозяин шел за нею.
Открылась дверь.
Они вошли вдвоем.
В прихожей выключатель сухо щелкнул...
Хозяйка прошептала:
Вот мой дом,
Губам мужчины подставляя щеку.
Иди за мной. Собака? О, пустяк!
Не беспокойся, это не опасно.
Собаке же она сказала так:
Люби его. Он мой знакомый. Ясно?
Молчит собака. Узятся глаза.
Пришелец шубу снял,
шагнул,
но тут же
Испуганно шарахнулся назад,
Ударив в дверь спиной своею дюжей.
Надрывно голосил норд-ост в трубе.
Гудел в печи огонь, дрова глотая...
Хозяин, воротясь домой к себе,
Не услыхал ликующего лая.
В дверях встречала грустная жена,
В глазах слезинки робкие застыли:
Ты знаешь, милый, я поражена...
Вот так случилось... Бешенство... Убили.
И в голосе сочувственная дрожь.
Жена его за шею обнимает...
Хозяин погрустил,
да делать что ж:
В собачьей жизни
всякое бывает.




МАМАЙ
Из неоконченной поэмы
То колотится в дверь норд-ост,
То стучится в окно зюйд-вест...
Только снег, да крупинки звезд,
И на сотни торосных верст
Ни единой души окрест.
Дверь, закрытая на засов.
Люди спят у потухших ламп...
Воет стая голодных псов,
Лед кромсая когтями лап.
Назревает в глазах беда,
Появляется в мышцах зуд...
Ох, не выдержат
и тогда
Все друг друга перегрызут.
Вот вцепился один уже
В чей-то бок,
в ледяную шерсть.
Миг
и стая настороже.
Миг ив смертном бою уже
Три собаки,
четыре,
шесть!
И, от крови уже слепой,
Самый первый к стене прижат...
Но внезапно
окончен бой, '
Это голос подал вожак.
Голос тих, да не в этом суть,
Всем знаком этот низкий бас.
Широка волкодава грудь.
Красноваты прожилки глаз.
Шерсть на впалых боках висит...
Но бывалый вожак Мамай.
Хоть и так же, как все, не сыт,
А попробуй его
сломай!
И собаки столпились в круг,
И вожак их, наморщив нос,
На собачьем наречьи вдруг
Что-то пасмурно произнес.
Может быть, это был укор,
Может быть, это был упрек,
Дескать, отдых еще нескор,
Дескать, путь еще так далек.
Может быть, это был наказ:
Много трудностей ждет в пути,
И чем меньше в упряжке нас,
Тем трудней нам вперед идти.
У Мамая суровый нрав,
У Мамая сурова речь:
Прав он или же он не прав
Лучше слушай
и не перечь!
...А под утро
на холоду
Вновь без компаса и без карт,
Понеслись по сухому льду
Двое узких почтовых нарт.
Ледяная пустыня спит,
Только слышен собачий смех.
Воздух как нашатырный спирт.
Люди спрятали лица в мех.
Ветер, ветер протяжный стон.
Все пружинистей, шире шаг.
Задавая упряжке тон,
Самым первым идет вожак.
День полярный на ночь похож.
В затянувшейся темноте
Тех же звезд голубая дрожь...
Да собаки уже не те:
Дружно нарты на север прут!..
Снова в сером безмолвии льдов
Подружил их собачий труд
Самый трудный из всех трудов.
...Шли собаки.
А там, вдали
От заснеженных берегов,
Вдалеке от большой земли
Люди ждали их, как богов.

ПОЭМА БЕЗ КОНЦА
Не слишком ли рассказываешь часто
Ты нам о том, как любишь, как любим.
И притчей во языцех стало счастье,
Которое дано всего двоим.
Вот телеграмма...
Там, за дальней далью,
В окно тебе знакомого жилья,
Укутав плечи материнской шалью,
Заплакала любимая твоя.
Я вижу, как она сутулит плечи.
Житье сейчас ей стало не в житье...
Ей очень тяжело, но будет легче,
Когда ты будешь около нее.
Спеши к своей любимой!
Плюнь на вещи,
На все, с чем много суетной возни;
Возьми с собой в дорогу сердце вещее,
Любовь свою крылатую возьми.
Что ты стоишь? Чего ты время губишь?
Отходит эшелон... Вагон лови!
Молчишь? Молчишь...
Да ты ж ее не любишь...
Как жаль тебя. Не стоишь ты любви.
... С наивным удивлением ребенка
И с жадностью, присущей старикам,
Глядит на мир печальная девчонка,
Скользят неслышно слезы по щекам.
Опять на телеграмму не ответил,
Опять сегодня милый не со мной...
А за окном звенит зеленый ветер,
Зеленый ветер стороны лесной.
Небесный купол над лесным прибоем
От серых облаков отяжелел...
«Любимый, что случилося с тобою?
Быть может, ты внезапно заболел?
Быть может, в этом только и помеха,
Ведь ты же быть не можешь подлецом,
Ведь ты ж не мог, любимый, не приехать,
Узнав, что скоро станешь ты отцом?»
Любовь-любовь!
Кто из влюбленных только
Себя не убеждал упорно в том,
Во что и сам не верил... и надолго
Не мог разубедить себя потом.
«Любимый болен... Да... Температура.
Он в забытьи. Он спит тревожным сном.
Он бредит мной, а я-то, дура, дура,
Бог знает что подумала о нем».
И девушка, глаза свои закрывши,
Увидела во сне далекий дом
Под занесенной первым снегом крышей
И юношу больного в доме том.
Над ним склонилась старенькая мама;
Он матери своей не узнает:
В шальном бреду любимую упрямо
Зовет он. Да и как еще зовет!
Вот что приснилось девушке влюбленной,
Заставивши ее мгновенно встать.
Плитою до предела раскаленной
Ей показалась белая кровать.
Тот, кто любви бывает слепо верен,
Тот, кто любовь сквозь трудности пронес
О, тот всегда немного суеверен,
Когда любви касается вопрос.
«К нему, к нему, во что бы то ни стало!
Он хочет так. Он так и говорил!»
Вкруг головы косынку повязала,
Которую любимый подарил.
Скорей, покуда мама не проснулась,
Одеться и вперед, к своей судьбе...
Под сердцем что-то больно шевельнулось,
Напоминая властно о себе.
Читатель мой, ни письменно, ни устно
Своей поэмы я не допою.
Читатель мой, мне так сегодня грустно
За героиню юную мою.
Жизнь у нее не вся еще прожита,
Ошибок нет непоправимых.
Но
Как порванную нитку ни вяжи ты,
А узел остается все равно.

ВЕЧЕР, УТРО
По липкой грязи медленно скользя,
Бредешь ты.
Мелкий дождик в спину лупит...
Такие вечера любить нельзя,
Такие вечера никто не любит.
Темно и беспросветно впереди.
Лишь тот желать такой погоды может,
Кто вынужден границу перейти,
Да тот,
кто руки на себя наложит.
Сутулясь, чертыхаешься, идешь...
Не бодрствует,
не спит осенний город.
Рукой за шляпу держишься,
и дождь
С намокшей шляпы
падает за ворот.
Ты хмуришься до полной слепоты,
Уродливо приподнимаешь плечи...
И вдруг
знакомый голос:
Это ты!
Едва узнала.
Здравствуй!
Вот так встреча!
Как будто бы повеяло теплом.
Распахиваешь мокрую тужурку
И прикрываешь ею, как крылом,
Беспомощную женскую фигурку.
Не зная,
благодарен ли судьбе
За встречу с той,
кого любил когда-то,
Ты предлагаешь ей зайти к тебе,
Поворошить задумчивые даты.
Постой-постой,
так сколько ж лет прошло?
Тогда тебе семнадцать, что ли, было?..
И снова вдруг вздыхаешь тяжело,
И снова почему-то зазнобило.
Холодный неуют и тишина...
Ты предлагаешь сесть на чемоданчик.
А от меня вчера ушла жена... И вообще я в жизни
неудачник.
Я помню, у тебя коса была.
Обрезала.
Похожа на мальчишку...
Ты вроде тоже замужем была.
Ты счастлива?
Молчишь?
Чего молчишь ты?
С годами
после горьких неудач
Стареем
и становимся умнее...
Ты плачешь, да?
Ты плачешь?..
Что же, плачь.
А я вот больше плакать не умею
. Заговорил бессвязно,
как в бреду,
И начал целовать худые руки...
Оставь меня.
Не надо.
Я пойду.
Куда пойдешь?
Домой?
Пойду к подруге.
А властный голос,
требуя,
маня
Настаивает,
просит,
молит, ибо
«.Там дождик,
там темно,
а у меня...»
Ведь я тебя...
Останешься?
Спасибо.
Внезапно утро
хлынуло в окно
Безудержною солнечной рекою.
Да, мудренее вечера оно,
Особенно,
когда оно такое!
Проснулись оба,
вдруг помолодев
От утреннего солнечного света.
Не на тебя,
а мимо поглядев,
Она сказала тихо:
Бабье лето...
Вчерашний день,
из памяти сочась,
Мучительно глядит на вас,
Осклабясь
Поэтому молчите вы сейчас,
Минутную
в душе ругая слабость.
А солнце бьет в окно,
глаза слепя.
Оно растет,
растет и тяжелеет.
Ее
жалеешь ты,
а не себя.
Тебя,
а не себя она жалеет.
Ты чувствуешь,
что ты ее сильней,
Ты мог бы ей помочь,
не потакая...
А в это время думается ей:
«Он хил душой.
Но я-то не такая!»
Я знаю,
от слепой хандры устав,
Как от изжоги,
пить не станешь соду.
Душа,
как ревматический сустав,
Порою ноет в мерзкую погоду.
Но сколько старых ран не береди.
В такое утро
хочешь всей душою
Поверить в то,
что жизнь-то впереди!
Все впереди
красивое, большое

МУСА ДЖАЛИЛЬ
САБЛЯ
«Кто с мечом придет,
тот от меча и погибнет».
Александр Невский
Хороши твои сапоги,
Сабля вся твоя в серебре,
Но устали твои шаги,
Задержись на моем дворе!
Ты зайди ко мне,
Отдохни
От кровавых своих расправ...
На шелковые простыни
Уложу тебя, обласкав.
Франтоватый головорез
Подбоченился. Он польщен.
Он красавиц таких окрест
Никогда не встречал еще.
Улыбаясь, за ней идет
И садится за стол, сопя.
Жадно ест и без меры пьет,
И снимает мундир с себя.
Саблю в сторону,
Сам в кровать
Лег, почесывая живот.
Не пора ли, хозяйка, спать?
Искривил похотливо рот.
Эй, хозяйка, ко мне иди! Только вдруг отрезвел. Примолк. Был приставлен к его груди Беспощадный стальной клинок.
Саблю он опознал свою,
Голос женщины опознал:
Ты позорил мою семью, Ты детей моих убивал.
Смертью праведной насладясь
Тех, кто мною был так любим,
Захотел ты еще сейчас
Насладиться телом моим.
Сабля твой украшала стан,
Покраснела от крови сталь.
С ней пришел ты в мое жилье,
Так умри же ты от нее!
Так сказала жена и мать.
И по самую рукоять
В сердце, сжавшееся в комок,
Погрузила стальной клинок.


РУБАХА

Поет Дильбар,
Рубаху вышивает
Она тому, кто так сейчас далек,
Что песни и ветра не долетают
В те земли, где ступал его сапог.

Поет Дильбар.
То грустный, то счастливый
Струится голос в утренней тиши.
И на следы иголки торопливой
Ложатся тайны девичьей души.

Рубаха, что с такой любовью шита,
Сквозь все огни и воды пролетит,
В бою отыщет храброго джигита,
И он, ее надевши, победит.
Последние
Стальной иголки взмахи:
Пришить осталось только бахрому.
Дильбар глядит с улыбкой на рубаху,
Сама дивясь искусству своему.

На рукоделье солнце посмотрело,
На нем оставив алое пятно,
И показалось вдруг:
Живое тело
Просвечивает через полотно.
Без стука в дверь
Вошел в дохе бараньей
Знакомый почтальон.
Письмо взяла...
Прочла о том, что пал на поле брани
Геройской смертью тот, кого ждала.

Щекой к стеклу оконному прижалась,
Не зарыдав, не опуская рук,
Лишь чаще грудь ее заколыхалась,
Как море на крепчающем ветру.

Шагнула к двери,
Распахнула двери
И, торопливо выйдя на крыльцо,
Вслед почтальону крикнула;
Не верю!
И просветлело вдруг ее лицо.
Рубаха на столе.
Рубаха сшита.
Взяла ее, на почту отнесла...
Вот мой подарок моему джигиту. Я жду его, как раньше я ждала.
Но он... погиб!..
Я знаю. Ну так что же, Пускай погиб,
Прошу я одного:
Наденьте на него рубаху все же,
И мне не надо больше ничего.
Он оживет.
Опять его мы встретим.
Иначе, знаю я, не может быть...
И люди
Не могли не верить этим
Словам Дильбар,
Умевшей так любить.
... Лежит джигит.
В груди кусок металла...
Но потревожен непробудный сон:
Рубаху, что Дильбар ему прислала,
Надели на него, И ожил он.
Что этосказка?
Да, пожалуй, сказка...
Но слушай ты, любимая моя:
Сто раз на мне в боях помята каска,
Но выходил живым из пекла я.
Сто раз на мне свинцом шинель пробита,
Но сквозь огонь и непроглядный дым
В рубахе, что твоей любовью шита,
К тебе вернулся цел и невредим.




СОЛОВЕЙ И РОДНИК
Баллада
I
К огда,
Вставая,
целует заря
озера, леса, поля;
когда умывает
росой лицо
проснувшаяся земля,
тогда,
оглашая лесную тишь
гимном души своей,
вмиг просыпается
птица зари
маленький соловей.
Крылья почистит,
расправит их,
а потом полетит
к другу верному своему,
о котором грустит,
К светлому роднику
полетит соловей,
к тому,
которому посвятил
песни души своей.
Вот и сегодня
проснулся он,
на зарю поглядел,
крылья расправил
и к своему роднику полетел.
С песней радостной,
как всегда,
другу взглянул в глаза,
только родник
на этот раз
в ответ ничего не сказал.
Необычно
тиха, мутна,
грустно течет вода.
Что случилось, родник, с тобой?
Неужели беда?
Отчего
помяты твои
цветистые берега?
И родник соловью в ответ:
Это следы врага.
Это
Родины нашей враг
от расплаты бежит.
Настигает его джигит,
мужественный джигит.
Знает враг,
что захочет пить
джигит,
от ходьбы устав,
и прикоснутся
к воде моей
жадно его уста.
А для того,
чтоб он не мог
врага покарать в бою,
враг отступающий
отравил
живую воду мою.

Посоветуй,
друг соловей,
делать теперь чего?
Как джигита предупредить?
Как нам
спасти его?
Думала долго
птица зари
и сказала потом:
Я спасти
помогу его,
дружба
порукой в том.
3
Усталый джигит
за врагом идет.
Весь он от зноя
взмок.
Ремень от винтовки
натер плечо
воды
хотя бы глоток!
Хотя бы
каплю воды ему...
Подумал
и в тот же миг
увидел
прямо перед собой
студеный лесной родник.
Скинул рубаху,
прильнул к нему
горячей грудью своей...
Но в эту минуту
запел,
запел
маленький соловей.
Запел,
как будто заговорил,
джигиту сев на плечо...
Но
ничего не понял джигит,
склонившийся над ключом.
Уже почти пересохшим
ртом поцеловал родник...
Но в этот миг между ним и водой
опять
соловей возник.
Ядовитую каплю с губ
у джигита сорвал
и в объятия родника
бездыханный упал.
4
На берег
воды свои родник
выбросил,
и трава
испепелилась на берегу.
Выгорели дерева.
Постоял джигит,
помолчал,
черные брови свел,
поднял саблю,
винтовку взял
и вновь за врагом пошел.
С новой силой
в его душе
рос справедливый гнев,
а в ушах у него звучал соловьиный напев.
Слушай, Родина!
Если вдруг
час роковой придет,
за тебя,
как птица зари,
честно
джигит умрет!

ИОН САФИР СЛОВО О МИРЕ

Говорить сегодня я хотел
О другом,
о том, как поутру
Первый снег, кружась, с небес летел,
Радуя повсюду детвору.
О любви я говорить хотел
И о грусти, спутнице ее,
И о ветре счастья,
что влетел
В наше многолюдное жилье;
Говорить о радости труда,
О крови,
что вечно горяча,
О плече, которое всегда
Чувствую у своего плеча.
Говорить про птиц хотелось мне,
Что остались с нами зимовать,
О волшебной зимней тишине
Мне хотелось в песнях рассказать...

Рассказать об очень многом мне
Хочется...
Да не могу сейчас:
Я услышал снова о войне,
О войне,
нацеленной на нас.
Вижу я, закрыв глаза свои,
Памятные черные дела:
Пепелища
там, где шли бои
И детей расстрелянных тела.
Не могу
об этом я молчать,
Сын свободной, радостной страны
, Потому что
мне ль ее не знать, Цену
новой
мировой войны!

МОЙ ДРУГ

Он русский парень. Северянин.
Он невысок и сероглаз.
Под Сталинградом дважды ранен
И под Берлином в третий раз.

Но победила жизни жажда...
Приехал он в свою страну,
И мы увиделись однажды,
И сели на скамью одну.

Пусть он не брат, которым может
Гордиться мой семейный круг,
Но друга я не знал дороже,
Чем новый друг мой,
русский друг.

Нередко первый луч рассвета
Нас застает за книжкой с ним,
Когда мы, сверстники-студенты,
Перед экзаменом не спим.

И вспомним мы былые даты,
И понимаю я тогда,
Что быть не мог
плохим солдатом
Мой друг в военные года.
Свой край спасая от пожарищ
В незабываемой войне,
Он,
русский парень,
мой товарищ,
Вернул
мою свободу мне.
Москва.
Идем мы с другом вместе
По улицам.
Заходим в сквер.
И как в родимом Бухаресте
Себя я чувствую в Москве.

ТАЙСТО СУММАНЕН
ДВЕ БЕРЕЗЫ
Желтеют деревья,
теряют красу,
В полях застывают вечерние росы.
Я встретил вчера на поляне в лесу
Две рядом растущие с детства березы.
Два дерева жили под небом одним,
Одна их поила земля
и кормила,
Но было одно,
словно старец, седым,
Другое
зеленым, как юноша, было.
Ветра на себя принимало одно,
Собой прикрывая ровесника-друга.
Другое
от севера защищено
Взлелеяно было дыханием юга.
Два дерева...
Я любовался одним
Не тем,
что зеленым и пышным осталось,
А тем,
что в ненастиях стало седым.
Красивая старость!
Почетная старость!


БАЛЛАДА О КАМЕННОМ СЕРДЦЕ

С кажут,
Осуждая и скорбя:
«Каменное сердце у тебя».
... Многие сердца, хоть и малы,
Обладают твердостью скалы
Той скалы,
Что не боится гроз,
Что жару выносит и мороз.
Твердость,
Но не холод в них живет:
Ведь ночами камень отдает
Нам обратно теплые лучи
Те, что он от солнца получил.
Камень отдает свое тепло;
Трескаясь, морщинится чело...
А когда минует время тьмы, Вместе с солнцем
Вдруг увидим мы,
Что опять холодным камень стал,
Словно душу он с теплом отдал.
... Молчалив лежит он и угрюм,
Никому своих не выдав дум,
И в себя вбирает вновь лучи,
Чтобы их
Другим
Отдать в ночи...
Скажем,
Уважая и любя:
«Каменное сердце у тебя».

ПЕСНЯ О СОЛНЦЕ
Посвящается поэту Аркадию Маркову
Мы в полутемном зале онемело
Скупые слезы прятали в платке.
И песня итальянская звенела
На северном, на нашем языке.
Пел юноша о солнце.
Он не видел
Восходов и закатов никогда,
И он не наблюдал, из дому выйдя,
Как золотится вешняя вода,
Как небо перечеркивают птицы,
Как зелена трава в его краю,
Как рыжая пшеница золотится,
Как празднует природа жизнь свою.
Он никогда не видел, как в оконце,
Искрясь на солнце, падает капель
Он был слепым,
но пел: «Я знаю солнце»,
«Я знаю солнце», убежденно пел.
Небезупречно, может, пел сначала,
Быть может, путал ноты иногда,
Но сила духа в голосе звучала,
Которая сильнее тьмы всегда.
И люди с удивленными глазами
Незрячему внимали соловью,
Как будто увидали солнце сами
Сегодня в первый раз за жизнь свою.
То солнце, что дает нам жизнь и разум;
То солнце, что за тучею любой
Увидеть можно сердцем, а не глазом...
Так пел о солнце юноша слепой.
И эту песню солнечного юга,
Наверное, услышав из окна,
Угомонилась северная вьюга,
И за окном настала тишина.


ВЛАДИМИР МОРОЗОВ
С ясной, открытой улыбкой, с отзывчивой и любящей душой прошел он по жизни, щедро одаряя друзей и читателей дружбой, смелыми мыслями, глубокими чувствами, переплавленными в стихи.
Искренность, откровение в жизни и в творчестве таким предстает перед нами Владимир Морозов.
Первые его стихотворения появились на страницах республиканской комсомольской газеты в 1948 году. По форме они были порой несовершенны, но привлекали внимание читателей своей неподкупной прямотой, свежестью, правдивостью.
Правда жизни стала творческим кредо молодого талантливого поэта с первых его шагов в поэзии. И не случайно, когда речь заходила о творческом почерке Владимира Морозова, всегда цитировалось его короткое, но емкое по идейной сути и форме стихотворение «Родине»:
Я знаю,
что не слов красивых ждешь ты,
Моя трудолюбивая страна.
Ведь ты слабей не станешь оттого, что
Не стану я твердить, как ты сильна.
Шинель сниму,
мне мать пиджак примерит,
Я выйду ночью слушать соловья.
В любви клянутся те, кому не верят,
А ты ведь веришь мне, земля моя.
Владимир Федорович Морозов родился в Петрозаводске 7 июля 1932 года. Во время Великой Отечественной войны он вместе с матерью Софьей Павловной и сестренкой Таней был в эвакуации, а его отец Федор Яковлевич на фронте.
Суровое детство, учеба в школе, занятия в драматическом кружке Дворца пионеров, все это находит отражение в ранних стихах поэта. Первые его стихи были напечатаны, когда он учился в девятом классе. А спустя год Владимир Морозов уже выдерживает творческий экзамен в Литературный институт имени А. М. Горького. В то время у него не было и десятка стихотворений, но и за теми немногими строчками будущие его наставники, и в первую очередь, Михаил Светлов и Сергей Смирнов увидели одаренную, честную и взволнованную душу поэта.
Владимир Морозов редко выступал в печати со своими стихами во время учебы в институте. Ему было присуще одно из ценнейших качеств высокая требовательность к своему творчеству. Первое стихотворение в журнале «На рубеже» появилось в конце 1951 года, когда поэт учился уже на третьем курсе института.

Около года спустя в газете «Комсомольская правда» печатается одно из лучших стихотворений Владимира Морозова «Одинокий». Оно находит широкий и горячий отклик: в редакцию поступили сотни писем читателей. В этом по сюжетному развитию новеллическом стихотворении поэт сумел взволнованно сказать о судьбах трех людей, когда-то любивших друг друга. С нежностью, уважением и любовью он пишет о женщине-матери, воспитавшей замечательного сына. Большой, благородной души человек, она не чувствует себя покинутой, одинокой:

Неправда,
одинокий это тот,
Кто только для себя живет на свете.

В 1954 году в журнале «На рубеже» печатается одно из лучших произведений поэта лирическая повесть «Анастасия Фомина». В ней Владимир Морозов нарисовал запечатлевающийся образ русской женщины-труженицы, усыновившей и воспитавшей в трудные годы войны чужого для нее ребенка и спасшей его от смерти ценою своей жизни.
Сыновней любовью, сердечной теплотой дышат поэтические строки о рабочей, истинно прекрасной женщине. Лирическая повесть «Анастасия Фомина» заканчивается глубоким раздумьем поэта «... о жизни той, что смертью честных рождена».
Спустя год в журнале «На рубеже» печатается лирическая поэма «Мальчишки». Казалось бы, уже можно предлагать к изданию отдельную книгу стихов и поэм. Но сам поэт считает это преждевременным.
После учебы в Литературном институте Владимир Морозов несет солдатскую службу на севере. И вот в 1956 году в первом номере журнала «На рубеже» печатается большой цикл солдатских стихотворений поэта «Слово о советском солдате». Эти стихи были сразу же приняты на вооружение теми, что воевали и уже отслужили в армии, и теми, которые еще проходили службу. Владимир Морозов и здесь остается верен себе: все стихи сюжетцы, образны и действенны, в них нет ни малейшего следа декларативности, бравурности.
В 1957 году почти одновременно выходят два сборника стихов поэта: «Стихи о настоящем» в Карельском книжном издательстве и «Стихи» в издательстве «Молодая гвардия». В том же году стихотворные циклы Владимира Морозова печатаются в двух коллективных сборниках: «День поэта» и «Рассвет». Своими стихами и поэмами Владимир Морозов борется за настоящую жизнь, за высокие, благородные деяния, мысли и чувства.
И понятна нетерпимость поэта к корыстолюбию, лицемерию, зазнайству, ко всему, что мешает некоторым стать человеком в полном смысле этого слова.
Владимир Морозов был комсомольцем. Своим творчеством он по праву считал себя ответственным перед партией и народом. Свою обязанность служение Родине и партиион также понимал строго. Стихотворение «Партии» поэт начинает такими строками:
К чему бы нужен был тебе такой я
Бездумно,
слепо верящий тебе!
Когда не спишь ты
нет и мне покоя,
Ты вся в моей,
я весь в твоей судьбе.
В том же творчески счастливом и плодотворном для поэта 1957 году он завершает работу над поэмой «Венера и Бригитта».
В творческих планах работа над другими поэмами, над книгой прозы. В 1958 году он пишет поэму «Про человека Ивана Головина». Пишет, увлеченный интересными наблюдениями, почерпнутыми во время поездки на стройку Западно-Карельской железной дороги. В журнале «На рубеже» печатается также его первый поэтический репортаж «Встречи на сплавной реке».
Об этом творчески зрелом периоде жизни поэта можно сказать его же ранними строчками:

Лучшей песни, товарищи, нет для меня,
Чем о времени будущем песня.
Сердце песне такой отвечает, звеня,
И мечтам в голове моей тесно.
Владимир Морозов успешно работает в это время и над переводами стихотворений с финского, татарского, румынского языков. Нам трудно судить о качестве переводов стихотворений народного татарского героя Мусы Джалиля и румынского поэта Иона Сафира, но судя по отличным переводам стихотворений Тайсто Сумманена, Владимир Морозов с завидным старанием, с вдохновением работал и над переводами.
Жизнь Владимира Морозова оборвалась трагически в феврале 1959 года, когда он подготовил к изданию третью свою книгу стихов «Рука друга». Она вышла в издательстве «Советский писатель» в конце 1959 года. Поэт ушел из жизни в полном расцвете творческих сил: он работал над тремя новыми' поэмами и над повестью.
Все творчество Владимира Морозова проникнуто жизнеутверждением, любовью к народу и служением ему. В стихотворении «Партии» поэт писал:
Твои стремленья
есть мои стремленья,
Ты вся в моей,
я весь в твоей судьбе.
Ты мне дала
и ум, и вдохновенье,
Я благодарен,
партия,
тебе!
В поэтическую книгу «Откровение» включены лучшие стихотворения и поэмы Владимира Морозова, публиковавшиеся в трех сборниках, а также новые стихи и отрывки из неоконченных поэм, ранее не печатавшиеся. Возможны в связи с этим некоторые шероховатости, а в отдельных стихах длинноты, но основная цель этой книги как можно полнее ознакомить читателей с ярким, самобытным творчеством талантливого поэта-лирика, поэта-гражданина.
Алексей Титов






















13 PAGE \* MERGEFORMAT 1410415









Приложенные файлы

  • doc 18357158
    Размер файла: 566 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий