kazhdyj-molchit-o-svoem (1)


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
Комитет «Гражданское содействие»
КАЖДЫЙ
МОЛЧИТ О СВОЕМ
истор
ии одной войны
Москва 20
Комитет «Гражданское содействие»
Норвежский Хельсинкский Комитет
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Норвежского Хельсинкского Комитета в рамках программы
«Просвещение в области прав человека
на Северном Кавказе»
Каждый молчит о своем: истории одной войны.
Москва. Граждан
ское содействие, 2013.
– 240 с.
– Издание второе, переработанное и допол
ненное.
В сборник вошли воспоминания людей, переживших чеченскую войну.
В книге представлены разные истории: молодых людей и взрослых, русских
и чеченцев, военных, журналистов, правозащитников. Каждый из них рас
сказывает о своем видении и отношении к случившемуся, свою правду, что
помогает читателю увидеть одни и те же события с различных точек зрения.
Издание предназначено для широкого круга неравнодушных читателей, но
может быть особенно полезно молодым людям, которые только начинают
интересоваться Кавказом, проблемой войны в Чечне, вопросами памяти и
миротворчества.
Позиция Комитета «Гражданское содействие» и Норвежского Хельсинк
ского Комитета может не совпадать с содержанием книги.
Консультанты:
Светлана Ганнушкина, Варвара Пахоменко, Екатерина Сокирянская
Редакторы-составители:
Сабина Фолнович-Яйтнер, Татевик Гукасян
Корректор:
Елена Дудукина
Сбор материала и расшифровка
: Анна Кадимская, Ариша Золкина,
Тимур Воскресенский, Маша Ромашкина, Дарья Соколова, Карина Котова,
Александра Малеева, Татевик Гукасян, Сабина Фолнович-Яйтнер,
Ирина Можайкина
Фотографии
предоставлены
архивом Правозащитного центра «Мемориал» www.memo.ru
Дизайн обложки
: Игорь Булычев
Распространяется бесплатно
© Комитет «Гражданское содействие», 2013 г.
СОДЕРЖАНИЕ
ЛЮДИ
(именной указатель)
......................................
ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
.....................
ПРЕДИСЛОВИЕ
...........................................
ВВЕДЕНИЕ
...............................................
ПОЧЕМУ
Почему для вас актуальна тема войны?
(вводное слово интервьюеров)
............................
ЖИЗНЬ ДО
Как вы жили до войны?
...................................
20
ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ
Какие были предвестники, признаки начала войны?
.........
НАЧАЛО
Как началась война?
.....................................
40
ВОЙНА
Что с вами происходило во время войны?
Как вы жили?
............................................
55
КОНЕЦ
Как и когда закончилась для вас война?
...................
174
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ
Что с вами стало после войны? Как вы живете?
............
183
ПАМЯТЬ
Нужно ли помнить и говорить о войне?
...................
200
ЗАЧЕМ
Зачем нужна работа с прошлым?
(послесловие интервьюеров)
............................
209
СПАСИБО!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
214
ВАШЕ УЧАСТИЕ
........................................
215
ХРОНОЛОГИЯ
Россия и Чечня: краткая хронология отношений
216
ИНФОРМАЦИЯ ПО ТЕМЕ
.................................
223
ЛЮДИ
(именной указатель)
Аза
, 23 года
....................
26, 38, 47, 75, 176, 190, 205
Али
, 22 года
......................
22, 37, 113, 176, 194, 206
Аминат
, 67 лет
....................
29, 49, 168, 181, 189, 200
Аркадий
, 35 лет
.................
22, 39, 44, 87, 174, 193, 201
Аслан
, 24 года
.....................
37, 51, 81, 179, 194, 207
Веда
, 28 лет
.........................
21, 161, 178, 191, 206
Вячеслав
, 58 лет
...........................
28, 35, 42, 120
Лиля
, 51 год
.......................
36, 49, 69, 178, 191, 204
Магомед
, 27 лет
......................
48, 79, 181, 196, 207
Мадина
, 29 лет
.............................
165, 176, 199
Марем
, 49 лет
.................
27, 32, 41, 145, 175, 184, 203
Минат
, 26 лет
...............................
27, 37, 63, 177
Наталья
, 72 года
..........................
28, 40, 152, 191
Рамзан
, 57 лет
.........................
31, 46, 68, 190, 205
Руслан
, 24 года
...................
23, 38, 165, 178, 197, 208
Сацита
, 48 лет
..................
21, 34, 53, 58, 175, 183, 203
Хуссейн
, 57 лет
................
23, 33, 51, 132, 179, 187, 205
Элла
, 71 год
.............................
43, 102, 186, 201
ПРЕДИСЛОВИЕ
КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
Прошло всего несколько месяцев со дня выхода в мир пер
вого издания книги «Каждый молчит о своем: истории одной
войны», а такое ощущение, что это было очень давно. Столько
всего случилось с тех пор! Прошли презентации книги в Москве
и Грозном, в Санкт-Петербурге были проведены две интересные
дискуссии, подготовленные нашими коллегами из Молодежно
го правозащитного движения. Обсуждалась книга и в социаль
ных сетях, вызвав массу споров, которые, тем не менее, велись
в основном в уважительном и доброжелательном тоне. Таким
образом, несмотря на все наши опасения, книга оказалась на
столько интересной и востребованной, что небольшой тираж
разошелся в течение месяца. Люди из разных городов России,
Украины, Беларуси, Польши, Грузии писали нам с просьбой
приобрести книгу, благодарили за работу. У некоторых читате
лей появились свои собственные идеи и проекты, связанные с
памятью о Чеченской войне и работой с прошлым. Например,
просветительские мероприятия со школьниками и студентами,
театральные постановки, съемки документального кино. Такой
искренний отклик и поддержка читателей, в какой-то мере не
ожиданные даже для нас самих, стали главным вознагражде
нием за работу. Сегодня мы смело можем сказать, что достигли
одной из главных целей проекта
– для определенного круга не
безразличных и активных людей тема войны в Чечне и рабо
ты с памятью стала более значимой и актуальной. Для нас это
значит, что в обществе все же есть силы и желание говорить об
этой трагедии, осмыслять ее и предпринимать шаги для прео
доления последствий. Мы очень надеемся, что книга поможет
в этом и станет своеобразным импульсом к подобной деятель
ности. Во многом ради этого мы подготовили второе издание
книги, которое вы держите в руках. Помимо дополнительной
редакции и корректуры, в этом издании мы смогли сделать то,
что не удалось ранее – представить рассказ человека, который
принимал участие в военных событиях, находясь, по его сло
вам, «в штабе армии Ичкерии». Встреча и разговор с Хуссейном
(так он представился нам) – большая удача, поскольку боль
шинство его сослуживцев, с которыми нам довелось общать
ся, отказывались давать интервью, опасаясь за безопасность,
свою и своих семей. Нам кажется, что именно его истории не
хватало той многоликой палитре мнений и видений, собранных
на страницах книги. И мы рады, что теперь, наконец, эта пусто
та заполнена, и голос Хуссейна зазвучал среди других в этом
непростом, но столь важном разговоре о нашем с вами про
шлом. Хочется верить, что этот диалог со страниц книги будет
все больше переходить в пространство реальной жизни.
С надеждой,
Татевик Гукасян
Сабина Фолнович-Яйтнер
ПРЕДИСЛОВИЕ
Дорогие друзья, вашему вниманию предлагается книга
«Каждый молчит о своем: истории одной войны»
– сборник ин
тервью, собранных молодыми членами и стажерами Комитета
«Гражданское содействие» в рамках проекта «Личные воспо
минания о чеченской войне». Люди, пережившие в Чеченской
Республике недавние трагические годы, рассказывают в интер
вью свои личные истории.
Когда в конце 1994 года началась война в Чечне, мир для
меня раскололся на две части
– мир тех, кто каждую минуту ду
мал об этой войне, и тех, кто жил так, как будто ничего особен
ного не происходит. И
этих вторых
– много больше, чем первых.
Если их сыновей, мужей, братьев не отправили в Чечню, чтобы
убивать или быть убитыми, они так и не заметили этой войны.
А война продолжается до сих пор, она не может закончить
ся, пока общество ее не осмыслит, пока не откроется ее сущ
ность, пока не станет очевидным, что она не между двумя на
родами, а между преступной властью и народом. Эта война
урок всем нам, еще не осмысленный, еще длящийся, но уже
загнавший и продолжающий загонять общество в дикость, же
стокость и пошлость.
Молодых составителей сборника эта война зацепила сей
час, их поразило, что люди могут жить, не замечая войны, мо
гут молчать о ней. И
я надеюсь, что эта книга сможет заинтере
совать и других людей, в первую очередь таких же молодых,
сможет поставить их перед необходимостью вернуться к ре
альности, в которой война занимает важное место.
Участники проекта правы, утверждая, что получили эту во
йну в наследство. Но это наследство не прошлого, а настояще
го. Сегодня мы живем все в том же времени, страница истории
еще не перевернута не только в сознании, но и в нашей реаль
ности. И
выбираться из этой реальности в будущее придется
им
– тем, кто придумал и осуществил этот проект.
Мне хочется пожелать им на этом пути достичь больших
успехов, чем это удалось нам
– старшему поколению.
Я надеюсь, что этот сборник искренних рассказов о време
ни и о себе поможет людям понять друг друга и помешает про
цессам разобщения, которые мы наблюдаем сегодня в мире.
Светлана Ганнушкина,
председатель Комитета «Гражданское содействие»
ВВЕДЕНИЕ
Книга, которую вы держите в руках, подготовлена в ходе ре
ализации проекта «Личные воспоминания о чеченской войне».
Это пилотный проект Комитета «Гражданское содействие» по
работе с прошлым, целью которого было начать осмысление
последствий чеченской войны, инициировать диалог между
молодыми людьми, пережившими войну, и теми, кого она
вообще не касалась. К участию в проекте были приглашены
студенты и выпускники московских вузов, многие из которых
никогда до этого не касались проблемы Чеченской войны. В
рамках проекта они встречались и выслушивали истории оче
видцев и участников событий: своих сверстников, активистов
из Чечни (около половины интервьюируемых), военных, жур
налистов, правозащитников.
Мы стремились встретиться с разными людьми, чтобы по
возможности услышать все разнообразие мнений и позиций.
Насколько это удалось, судить читателю, мы же можем толь
ко отметить, что найти рассказчиков оказалось не просто. Во
– очень тяжелая тема для воспоминаний, во многом табу
ированная и небезопасная, особенно в Чечне. Многие из тех,
кто согласился дать интервью, признавались, что они годами
держали в себе эти воспоминания и впервые решились под
робно рассказывать о пережитом, а некоторые до последнего
сомневались, смогут ли они нарушить столь долгое молчание.
Беседы велись по методу «устной истории», когда акцент в ин
тервью делается, прежде всего, на передаче личного опыта и
восприятии событий.
В качестве подготовки к такой сложной работе все волон
теры проекта прошли специальный обучающий курс, который
включал консультации психологов по посттравматическому
стрессу, лекции экспертов-правозащитников по проблеме Че
ченской войны, специалистов по культуре и обычаям Кавказа,
а также советы методистов по ведению интервью. Таким обра
зом, все запланированные беседы удалось провести без осо
бых осложнений, сведя к минимуму риск вторичной травмати
зации рассказчиков, а также интервьюеров.
Тексты расшифрованных интервью стали материалом для
данной публикации. В связи с ограниченным объемом книги
невозможно было включить полный текст всех рассказов. Но
мы надеемся, что материалов этой книги достаточно для того,
чтобы хоть немного приблизить читателя к прошедшим собы
тиям и дать возможность составить некое впечатление о чечен
ской войне (или войнах) не с политической, а с человеческой
точки зрения, услышав голоса обычных людей: детей, матерей,
отцов; мирных граждан, военных, правозащитников, журнали
стов; русских и чеченцев, живущих в Грозном и в Москве, в Чеч
не и других регионах России.
У нас не было цели детального описания фактических со
бытий, никакие из приведенных случаев нами не проверялись.
Позволив людям высказаться, поделиться своими воспомина
ниями, мы скорее стремились создать на страницах книги про
странство диалога о нашем общем прошлом.
Внимательный читатель сможет заметить, что этот большой
диалог складывается из множества малых диалогов разных
людей
– тех, кто был на войне, и тех, кто видел ее по телеви
зору; тех, кто ждал помощи в Чечне, и тех, кто ее оказывал из
Москвы, Питера и других городов; тех, кто был в плену, и тех,
кто их освобождал; тех, кто воевал, и тех, кто останавливал
войну; тех, кто ненавидел, и тех, кто простил; тех, кто все это
пережил и рассказал, и тех, кто услышал и записал; и тех, кто
сейчас читает и узнаёт об этом.
Желая передать атмосферу живого личного общения, мы
намеренно во многом сохранили стилистику и особенности
речи говорящих. Расшифровки разговоров были отредактиро
ваны в минимальном объеме, необходимом для чтения и по
нимания.
В названии книги, ее описании и содержании употребля
ется термин «чеченская война», или «война», в основном, для
обозначения событий в период с декабря 1994 года (начало
Первой чеченской кампании) и до конца 2000 года (заверше
ВВЕДЕНИЕ
ние активной фазы боевых действий во время второй кампа
нии). Однако некоторые рассказчики говорят о более поздних
событиях, вплоть до 2009 года (до официальной отмены режи
ма контртеррористической операции), также как о «войне». По
скольку существуют различные подходы к названию событий в
данный период, мы тоже решили использовать слово «война»,
как и наши рассказчики, в широком смысле, включающем все
возможные интерпретации, исходя из контекста.
Важно отметить, что так называемая чеченская война была,
по сути, результатом конфликта и противостояния между госу
дарством и определенной частью граждан. Формально воен
ные действия велись по приказу властей на территории одной
из республик собственной страны против своих же граждан. То
есть это не был межэтнический конфликт, однако со временем
на бытовом уровне он стал зачастую восприниматься именно
так. Возможно, этот перенос связан с тем, что в сознании рос
сийских военных война шла не просто против боевиков, но
террористов, которые были, в основном, чеченцами по наци
ональности, то есть именно чеченцы воевали против них. Для
населения Чечни с характерным для народов Кавказа острым
чувством национальной принадлежности российские войска
воспринимались как русскоговорящие люди, а значит, русские,
которые воюют против их народа. Противоречие в этом вопро
се отражается и в речи наших рассказчиков: с одной стороны,
многие из них специально отделяют воевавших в Чечне сол
дат от всех других русских, а «боевиков»
– от всех чеченцев;
с другой стороны, они очень часто оговариваются, рассуждая
про отношения России и Чечни, как «русских» и «чеченцев»,
«своих» и «чужих». Таким образом, приходится признать, что в
результате войны в сознании людей сложилось представление
о двух народах, чеченцах и русских, как противоборствующих
сторонах конфликта. Это ошибочное представление, к сожале
нию, распространилось и укрепилось в общественном мнении
как один из множества стереотипов этой войны. Более того, на
сегодняшний день это разделение на русских и чеченцев рас
ширилось до противопоставления славян и кавказцев со всеми
вытекающими отсюда проблемами межнациональных отно
шений, особенно острых в молодежной среде. Но это уже не
сколько другая, не менее актуальная тема, которая, как было
показано выше, уходит корнями в чеченскую войну.
Книга «Каждый молчит о своем: истории одной войны» со
стоит из нескольких разделов, в которых люди рассказывают о
своей жизни до войны, во время и после войны. В каждой главе
собраны рассказы разных людей, однако при желании можно
проследить историю отдельного человека, используя именной
указатель «Люди». В целях безопасности были удалены или из
менены большинство имен и географических названий.
В тексте почти нет комментариев, дополнений или разъяс
нений, поскольку, как уже отмечалось выше, мы не ставили це
лью воссоздать фактическую картину описываемых событий. В
качестве ориентира и помощи читателю в приложении дается
краткая хронология событий и список дополнительных матери
алов по теме. Дальнейшее углубление в эту тему зависит от же
лания самого читателя, поскольку по данному вопросу можно
найти множество книг, статей, фото- и видеоматериалов, под
готовленных нашими коллегами в России и в мире.
Для нас самих реализация этого проекта и издание книги
стали возможностью присоединиться и внести свой небольшой
вклад в многолетнюю миротворческую работу, которую ведут
в Чечне правозащитники и журналисты со времени начала пер
вой войны. Наше поколение конца 80-х
– начала 90-х годов
поколение детей, получивших войну в наследство. Нам кажет
ся, что пришло время разобраться в унаследованном прошлом,
поскольку мы до сих пор на себе переживаем его последствия.
Издание «Каждый молчит о своем: истории одной войны»
и проект «Личные воспоминания о чеченской войне» были осу
ществлены в рамках совместной программы «Просвещение в
области прав человека на Северном Кавказе» Комитета «Граж
данское содействие» и Норвежского Хельсинкского Комитета.
* Название книги перекликается с названием фильма Jeder schweigt von etwas
anderem (пер. с немецкого Каждый молчит о своем), 2006, реж. Марк Баудер, Дер
те Франке.
ПОЧЕМУ
Почему для вас актуальна тема войны?
(вводное слово интервьюеров)
Сабина, 27 лет
куратор проекта «Личные воспоминания о чеченской войне»
В студенческие годы в Хорватии я участвовала в качестве
волонтера в проекте общественной организации «Докумен
та»
– «Личные воспоминания о войне». Мы брали интервью
у людей, которые пережили войну после развала Югославии.
Свои истории рассказывали нам разные люди
– сербы и хорва
ты, дети и взрослые, военные и мирные граждане. Мы хотели
узнать, что происходило в стране во время войны, в то время,
когда мы сами были еще детьми. И
люди с нами говорили об
этом, хотя многие тогда были против этих бесед, впрочем, как
и сегодня. Это было нелегко, очень тяжело слушать о том, как
люди пережили войну, как они себя чувствовали. Но нам это
было нужно, нам, которые ничего не знали, кроме сухих цифр и
холодных фактов из учебников и газетных статей; нам, которых
никто не спрашивал, хотим ли мы этой войны.
Когда я оказалась в России и больше узнала о чеченской во
йне, мне было совершенно непонятно, почему люди об этом
не говорят? Везде видны последствия войны, но все молчат.
Когда я знакомилась с людьми из Москвы и Грозного, мне ста
новилось ясно, что нужно сделать,
– дать людям возможность
высказаться, выслушать их, не пытаясь оценивать и судить, кто
прав, кто виноват, просто дать рассказать, что на душе.
Вместе с московскими волонтерами мы сумели провести
такие разговоры. Было очень сложно, но я уверена, что, если
убегать от всего плохого и тяжелого, нам легче не станет.
* Здесь и далее возраст указан на момент проведения интервью – лето 2012 года.
Многие меня спрашивали, зачем мне это надо, какое мне
дело до этой войны, да и я сама задавала себе тот же вопрос.
Мне кажется, не важно, где, в какой стране происходит или
происходила война, не важно, какое у меня гражданство,
весь вопрос в том, буду ли я закрывать глаза в ожидании, что
все само исчезнет, или, признав, что меня касается все проис
ходящее вокруг, сумею преодолеть страх и равнодушие и начну
что-то делать?
Татевик, 27 лет,
координатор программы «Просвещение в области прав
человека на Северном Кавказе»
Наверное, эта история началась для меня несколько лет на
зад, когда я приняла приглашение на одно не совсем обычное
чаепитие. Тогда в Москве проходил семинар по правам чело
века, и мои сверстники из Чечни после напряженного учебно
го дня пригласили меня к себе в номер отдохнуть за чашечкой
чая. Я, как всегда, опоздала и пришла к ним только поздним ве
чером, вошла в комнату, где меня уже давно ждали. Мы тихо,
мирно стали обсуждать семинар, кто-то шутил... Но уже через
несколько минут, казалось бы, из ничего, совершенно неожи
данно для меня всплыла тема войны. И
вот тогда у нас начался
Настоящий Разговор. Бомбежки, подвалы, зачистки, самоле
ты
– какие-то далекие для меня события
– стали оживать и за
полнять пространство маленькой комнаты. Они говорили, а я
слушала, затаив дыхание, молча, боясь разрушить что-то очень
важное, происходившее с нами всеми в тот момент, момент
длиною в ночь. Наутро, казалось, мы стали другими. Теперь,
когда мы это проговорили, мы могли смело, не стесняясь, смо
треть друг другу в глаза, могли быть честными, могли доверять,
могли быть вместе.
Уверена, осознанно или нет, каждый из нас ждал этого раз
говора, мы хотели услышать и быть услышанными, потому что,
наверное, единственный способ преодолеть войну, которая
нас разделяет, это пережить и переосмыслить ее вместе. Я
ПОЧЕМУ
когда не забуду то чувство облегчения и благодарности друг
другу, которое мы испытывали после этого разговора.
За несколько лет работы в нашей просветительской про
грамме я не раз с удивлением и радостью встречала молодых
людей: русских, чеченцев, украинцев, белорусов, у которых
есть желание говорить и слушать, которые готовы к таким бе
седам. Они хотят личного разговора
– прямого и открытого, та
кого, где вещи, наконец, будут названы своими именами.
И эту книгу, как будто им в ответ, мы старались сделать
именно такой, «без купюр», без излишней политкорректности
и вежливости, без умалчиваний, мы лишь передаем то, что
сами услышали и записали,
– прямую речь.
Тимур, 22 года,
студент юридического факультета
Я начну с воспоминаний. Казалось бы, откуда им взяться у
человека, который не то что в Чечне, а и на Кавказе никогда не
был. Однако они есть.
Я помню, когда я был ребенком, по телевизору очень часто
показывали Чечню. Я
не знал, что такое Чечня и где она, но она
четко ассоциировалась у меня с войной. Меня очень огорчали
эти новости о войне. «Опять Чечню показывают»,
– жаловался
я. В то время меня больше интересовали мультфильмы.
Я очень любил рисовать. Я
помню, что часто рисовал само
леты. У самолетов был загнут «клюв», быть может, так он вы
глядел агрессивнее, или просто мне казалось, что так он будет
быстрее летать. Когда меня спрашивали, что это за самолеты, я
объяснял, что такие летают в Чечне. Наверное, я не единствен
ный, кто рисовал такие самолеты или танки, «как в Чечне».
Я думаю, это большое счастье, когда война в твоей жизни
только на рисунках. Мне было около 5 лет. Я
жил в Новосибир
ской области.
Честно говоря, я не знаю, актуальна ли для меня тема вой
ны. Война
– это, прежде всего, люди, которые на ней оказались.
Война
– это родственники тех людей. Я
не вижу иного способа
понять войну, нежели попытаться понять людей войны.
Анна, 24 года,
студентка факультета социальной антропологии
Удивительно, но эти события
– война и все ее последствия
действительно создали два разных мира, которые совершен
но не могут соответствовать друг другу. В одном мире люди
живут так, а в другом иначе. И
пока они не будут находиться
в одном мире, эти люди никак не смогут понять друг друга.
Здесь вопрос не разной интерпретации или оценки фактов, не
разных убеждений, а именно вопрос того, что одни люди мо
гут говорить об одном
– скажем, участники войны, те, с кем это
случилось, а другие
– ничего об этом не знали, а если знали,
то какие-то другие факты. И
мне кажется, что в результате дей
ствительно появляется пропасть между этими мирами и, соот
ветственно, между людьми. Эта пропасть просто так, сама по
себе, не зарастет. Она будет дальше углубляться, если люди с
одной стороны и с другой стороны не захотят как-то соотнести
свои миры, поделиться друг с другом своей картиной мира.
Ариша, 23 года,
выпускница факультета культурной антропологии
Я помню, что вечерами мы сидели дома, смотрели телеви
зор. А
моя мама очень любит новости смотреть. Она все время
смотрит новости, всю жизнь, по первому каналу. А
еще так слу
чилось, что все смотрели в тот период «Санта-Барбару». Все.
про первую войну у меня воспоминания такие: машины с ра
кетами и «Санта-Барбара». Два в одном. И
как-то «Санта-Барба
ра» перевешивала...
А со второй войной у меня ассоциации довольно опреде
ленные в том, как она началась. Я
помню точно такие же ма
шины, самолеты, стоит Путин и говорит про «сортир». У меня
точно так и осталось. Мы думали: «Да, эти боевики, конечно, их
надо победить, чтобы в России было хорошо».
Мы об этом никогда вообще не разговаривали. Ну, потому
что это каждый день было в новостях, а когда это каждый день,
то перестаешь замечать, и это становится чем-то обыденным.
ПОЧЕМУ
А вот людей совсем не показывали, только про то, как мочат
боевиков, а людей
– никогда. Не было людей...
Ирина, 26 лет,
специалист по работе с молодежью
Каждый раз, выезжая из Ингушетии и въезжая в Чечню, я
чувствую смерть. Тут она повсюду. Все вокруг безжизненное. На
полях ветер колышет травы, слышно пение птиц, вдали видны
горы, и только жизни нет в этом пейзаже. Вся эта земля взор
вана и пропитана кровью. Труднее всего находиться в Грозном.
Грозный сейчас
– это надгробная плита, могильный памятник
городу, некогда процветавшему на этих землях. Как и положе
но богатому при жизни человеку, после его смерти ставят боль
шую и дорогую надгробную плиту. Город был превращен в руи
ны, а теперь ему возводят надгробие.
Когда в 2000 году в Чечне шла война, я была подростком
и мало смотрела телевизор. О том, что в Чечне идет война, я
слышала один раз. В поселок, где я жила, привезли парня в
гробу. Он тоже жил в этом поселке, и за год до этого ушел в
армию проходить срочную службу. Тогда говорили, что маши
на, за рулем которой он ехал, сорвалась с горной дороги. На
его похороны пришли почти все жители поселка, все плакали, и
даже я, хотя не была с ним знакома. Прогремели залпы ружей,
и люди потихоньку разошлись. Потом еще какое-то время го
ворили, что офицер, которого он вез, остался в живых, и в этом
отчасти была заслуга погибшего парня, но на похороны офицер
не явился. Это и было предметом разговоров и недовольства.
все. И
о войне в Чечне забыли. Возможно, о ней вспоминала
только мать погибшего парня, которая почти каждый день ры
дала на могиле сына.
Маша, 25 лет,
аспирантка факультета управления
Когда-то я услышала слова Адама Михника: «Патриотизм
определяется мерой стыда, который человек испытывает за
преступления, совершенные от имени его народа». Можно ска
зать, что с этой точки зрения я настоящий патриот. Меня разры
вает изнутри чувство боли и стыда за свою страну.
Слово «актуальность» для меня, применительно к теме во
йны, не совсем точное. Я
бы сказала «постоянность». Постоян
ность этой темы объясняется тем, что ранее она воспринима
лась исключительно с положительной стороны: есть хорошие
«мы», которые совершают геройства, партизанят, защищают
идеалы, и есть плохие «они», которые пытаются «нас» захва
тить и поработить. Далее должна звучать пафосная музыка и
что-то там про то, что «врагу не сдается наш гордый «Варяг».
А что делать, если «они»
– это и есть «мы»? Что делать, если
«мы» за тысячу лет существования государства просто не на
учились уважать самих себя? Что делать, если «они» не хотят
жить, как «мы», и имеют на это право? Что «мы» такого сдела
ли, что никто не хочет с нами жить в одном общем государстве?
Карина, 34 года,
преподаватель русского языка как иностранного
Я жила все это время с ощущением, что происходит что-то
страшное и ужасное. И
мне важно было не через газеты, не че
рез телевидение, а в личном общении узнать, как тогда люди
жили, что они чувствовали, что они испытывали, как они это
пережили. Мне хотелось им в глаза посмотреть: мне всегда
кажется, что откровенный разговор помогает обойти острые
углы, избавиться от того, что мучает. Когда ты видишь перед
собой человека мыслящего, переживающего, страдающего, то
начинаешь относиться к его истории не как к капельке в водо
вороте исторических событий, а как к важной части твоей соб
ственной жизни, которая была почему-то вытеснена из памяти
и вот теперь вспоминается. И
это всегда влияет на отношения
между людьми, это сближает. Мне бы хотелось, чтобы чечен
цы и русские начали этот путь к сближению, потому что долго
находиться в состоянии противостояния
– просто невозможно.
Боюсь, это может привести к трагедии, к очень печальным по
следствиям.
ПОЧЕМУ
Дарья, 26 лет,
выпускница факультета публичного права
Услышать правду, живую правду, которая способна изме
нить.
Я хочу узнать правду, то, что люди видели своими глазами,
а не то, что показывали по телевидению или писали в газетах.
Хочу почувствовать себя частью истории своей страны.
Это попытка сделать первый шаг в разговоре о прошлом,
которое от нас тщательно скрывают. Представить другим лю
дям, которые никогда не слышали живую историю, разное ви
дение событий, разные ощущения и разные судьбы. Таким об
разом, появится многоликая картина прошлого.
ЖИЗНЬ ДО
Как вы жили до войны?
Лиля, 51 год
В довоенные девяностые годы в Чечне, как и по всей Рос
сии, был хаос, разруха, никаких выплат, в общем, был очень тя
желый период для всех семей, потому что не было ни пенсий,
ни пособий, ни зарплат, и хотя мы с мужем оба работали, но де
нег не давали. Я
работала в педучилище, преподавала
– какой-
то костяк коллектива у нас остался, потому что мы думали, что
если мы все оттуда уйдем, то это здание разберут на кирпичи,
как это случалось со всеми зданиями, которые пустовали. По
этому мы без зарплаты работали, потом, в какой-то момент,
начали собирать со студентов плату за обучение, так и выжи
вали. Перед войной я предложила нашему директору открыть
Базовую школу при педучилище, чтобы сохранить тот коллек
тив, который остался. Из-за того, что происходило тогда, препо
даватели уехали, в основном русские все поуезжали, и уехали
многие студенты. Наше училище было самое большое по Рос
сии из педагогических училищ
– 1200 студентов, 120 препода
вателей, еще персонал средний, а потом все меньше и меньше
людей оставалось, количество часов сокращалось. И
вот, чтобы
как-то сохранить учителей, дать им зарплату, мы решили от
крыть Базовую школу. Это была моя идея, и хотя я была самой
младшей в коллективе, но директор доверил мне самой стать
руководителем этой школы. Мне было тогда 30 лет, и я ждала
ребенка. Я
не могла объяснить директору, что ухожу в декрет,
потому что он старше был, чеченец. Я
пыталась объяснить, что
я младше всех в коллективе, что меня не так поймут, «возьмите
другого директора». Он сказал: «Если это ваше детище, ваша
задумка, вы это сделаете лучше других». И
вот перед самой во
йной я открыла эту Базовую школу при педучилище, туда же
ЖИЗНЬ ДО
поступил мой сын. У нас коллектив был интернациональный,
много русских преподавателей было.
Один из преподавателей мне сказал, здесь ничего хороше
го вас не ждет, уезжайте, вы умные, молодые, у вас перспекти
ва, уезжайте отсюда, и лучше
– за границу, здесь будет война.
Тогда для меня это было дико: как это война может быть?
Сацита, 48 лет
Мы с мамой жили вдвоем. Нормально жили по тем мер
кам, у нас был хороший домик, свой сад. Мама у меня
– трудяга
страшная, трудолюбивая женщина, да и я не лентяйка. Не ска
жу, чтобы мы очень в достатке жили, это был, конечно, средний
достаток. Мне приходилось, допустим, чтоб заработать себе на
пальто, работать три месяца, на туфельки работать
– два меся
ца и так далее. Была карточная система.
Проявление национализма
– может быть, это было. Но не
в обиду будет сказано, я это даже больше в вину ставила рус
ским, потому что нам все-таки не то что бы запрещалось, а как-
то не поощрялось говорить и писать на своем родном языке.
Более того, на работе начинал говорить на чеченском языке, и
тебе в очень грубой форме делали замечание: «Говори на рус
ском языке!» Но, наверное, это не влияло на то, чтобы вот так
массово противопоставить две культуры, два языка.
Веда, 28 лет
Мама
– учитель истории и географии, отец
– учитель ма
тематики. Они работали в школе до войны и во время войны,
преподавали. Есть два брата и две сестры
– нас пятеро. Мы
жили в селе. Я
маленькая была. И
жили
– ну, работали, играли,
учились
– как-то по-сельски. До войны в Грозном в основном
было много русских, у нас учителя были русские. И, я помню,
в первом классе нам дали учительницу русского языка
– было
необычно, интересно, потому что мы ничего не понимали и не
понимали домашние задания. Я
помню, как забавно было.
Различия были именно из-за языка, по крайней мере, в та
ком возрасте. Я
себе никогда не думала, что есть мы
– чечен
цы, и есть другие. Мы в семье, дома никогда этим не занима
лись, как-то в голову даже не приходило. Да, мы говорили по-
чеченски, но все равно учителя в школе были русские.
Я в садик не ходила, а в школе дружила с одноклассниками
и одноклассницами. Но там не было детей другой националь
ности
– только чеченцы. В таком возрасте обычно все вместе
играли, мы тоже играли вместе
– в вышибалы, классики, вой
нушку, прятки, турникеты
– это наше любимое, с утра до вечера.
Аркадий, 35 лет
Мы
– москвичи, коренные москвичи. Мама у меня учитель
русского языка и литературы, папа
– инженер был, работал с
космосом, в частности, последний его проект
– он делал штан
гу-держатель для системы «Энергия»
– «Буран», то есть не по
следнюю должность занимал в космической сфере. Но папа у
меня умер в 96-ом, как раз, когда я в армии был.
Ну, как мы жили до войны? Как все, мы жили до войны.
Денег не было, маме и папе платили копейки какие-то. Как Со
ветский Союз развалился, в «лихие девяностые» жили, как все,
обычная стандартная семья. Отец ни воровать, ни в коммер
цию никуда не пошел, потому что он не умел ничего этого де
лать, так и работал в космической отрасли, мама работала учи
телем. Школу я закончил, если не ошибаюсь, в 93-ем году и в
95-ом поступил в институт
– Современный гуманитарный уни
верситет, это такая была тогда шарашкина контора, куда можно
было поступить без экзаменов и за самые маленькие деньги,
поэтому я туда и пошел. На юридический факультет. Два курса
там отучился, после чего мне пришла повестка.
Али, 22 года
Мы жили в городе до начала войны, но я был маленьким.
помню, что нас в семье было пятеро детей, я был самым
младшим. Родители работали, я не помню, где они работали.
В садик никто из нас не ходил. Мы, особенно в свободное вре
мя, во дворе играли. Мы жили в квартире, и мы очень люби
ли баловаться. С балкона сбрасывали разные пакеты с водой,
ЖИЗНЬ ДО
так баловались. Я
был очень спокойным ребенком в семье и в
школе. Я
стеснялся всего, учителя ко мне всегда очень хорошо
относились.
Я знал, какой я национальности, потому что на чеченском
разговаривал. Во дворе, когда мы игрались, с нами были еще
ребята других национальностей. Просто они с нами на чечен
ском разговаривали, потому что они знали чеченский язык. Но
они, конечно, внешне не выглядели, как мы. Мы черненькие та
кие, а они более светлые. Но мы на это абсолютно не обращали
внимания. Я
помню, наши матери сидели на лавочке, на рус
ском разговаривали. Значит, они русские были. Я
помню, что
на праздники нам приносили цветные яйца разукрашенные,
то есть это Пасха была, и мы их приглашали, когда у нас Ураза.
на праздники друг к другу ходили, на свадьбу
– все вместе.
эти ребята, которые с нами играли, они очень четко танцева
ли лезгинку. Хотя я чеченец
– и до сих пор не умею танцевать
лезгинку, а они танцевали. Нормально было. И
я не знаю, какой
они национальности были, но точно
– не чеченцы. И
различия
ты не чеченец, а ты чеченец
– этого не было у нас никогда.
Руслан, 24 года
Я сейчас просто не могу вспомнить, чтобы какие-то разли
чия между нами были. Просто к нам приходили русские, и мы
ходили к русским. У нас армянская семья бывала, мы к ним хо
дили. То есть у моего отца, он же в Грозном родился-вырос, они
и на русском разговаривали. Отец не позволял дома говорить,
а так они, в основном, между собой даже
– на русском. И
у них
все в основном русские, армяне, евреи
– кого только в друзьях
не было...
Хуссейн, 57 лет
Моя мать была уже пенсионеркой до первой войны 94-го
года. Они жили в Чеченской Республике, я работал в Волгоград
ской области, не был дома несколько лет. И
когда объявили не
зависимость в 92-ом году, я решил вернуться домой, для того
чтобы принести пользу своему народу и работать во благо сво
его народа. Я
вот такой выбор для себя сделал и вернулся до
мой. Поначалу пытался заниматься мелким бизнесом, это был
92-ой год, тогда еще не было даже намека но войну. Но я был
довольно серьезно политизирован в то время, когда ЧП объ
явили, в Москве захватили власть ГКЧ-писты, хотели вернуть
Советский Союз и так далее после, по-моему, Беловежского со
глашения. Но я занял жесткую позицию в отношении освобож
дения народа. Я
для себя видел будущее и Советского Союза,
и других народов только в самоопределении. И
тогда я узнал о
том, что Чеченская Республика объявила суверенитет и неза
висимость и уже к тому времени у власти был Джохар Дудаев.
Никто не мог, конечно, ожидать, что будет когда-либо во
йна на территории Советского Союза, потому что все было на
столько взаимосвязано, эти узы дружбы, очень хорошие от
ношения между всеми без исключения народами, которые
там проживали на тот период. У нас не было никакого даже
предчувствия. Я, когда возвращался домой, конечно, многого
не ожидал. Я
понимал, что развалился Советский Союз, вез
де, где работал, в Волгоградской области, все буквально уже
было по карточкам, все продукты питания. Было очень тяжело
местным жителям жить. Ну, если в колхозах или совхозах име
ли какую-то работу, у людей не было далеко идущих планов.
Они были самодостаточны в том, что имеют, и не претендова
ли ни на что большее. Не в пример чеченцам, которые хотели
иметь хорошее жилье, пытались все время строить дома. И
где
бы мы ни работали, мы копили деньги для того, чтобы в Чечне
построить дом. Потому что у нас традиционно большие семьи
и мы обязаны своим детям, сыновьям строить дома, женить их
и давать им возможность продолжать род. И
поэтому, когда я
приехал в Чечню, я видел, что, конечно, ситуация там была на
много лучше, чем в самой Российской Федерации. Потому что
более приспособленные к таким тяжким условиям чеченцы,
исторически, потому что эти гонения, систематические войны
настолько закалили дух народа, и настолько он развил в этом
народе чувство выживания, что эти люди моментально нашли
себе определение. Они организовали самый большой на Се
верном Кавказе рынок сбыта, завозили со всего мира товары
ЖИЗНЬ ДО
народного потребления, текстиль, одежду и прочие вещи, ко
торыми весь Северный Кавказ пользовался. Приезжали, поку
пали, оптовики покупали этот товар и развозили по всей Рос
сии. Атмосфера была настолько приятная, когда я приехал, все
с таким воодушевлением. Если посмотреть старые кадры, хро
ники, там видно, когда приветствовали Джохара Дудаева, как
люди выходили, там, любое слово, любое не то чтобы реше
ние той власти, которая была, с энтузиазмом воспринималось,
и люди готовы были совершать огромные подвиги. Не только
военные, но и трудовые. На тот период чеченцы, несмотря на
то, что территория маленькая, население маленькое, уже эко
номически настолько шагнули вперед, чем сама Россия, что это
давало плохой пример для других соседних республик. Тогда
была бы попытка тоже самоорганизоваться и самоопределить
ся другим народам. Я
думаю, это явилось причиной страха и
причиной того, что российская власть побоялась развала Рос
сийской Федерации по принципу домино. И
поэтому они зате
яли игру с оппозиционерами, подкидыванием оружия и влива
нием денежных средств для того, чтобы нашу независимость
дискредитировать или же путем переворота захватить власть и
поставить своих людей у руля.
У меня до сих пор и в то время, несмотря на эти войны, со
хранилось такое яркое красивое представление о будущем на
шей родины. Я
не ожидал, там, что на меня посыпятся горы,
там, каких-то золота, что я буду какие-то должности занимать.
Это для меня было совершено не важно. Важно было, чтобы
наш народ оказался на коне после пережитого нами 44-го года,
и 19 века, и 18 века, и всех бед, и запрета на изучение родного
языка в период советской власти, на отправление религиозных
традиций. И
фактически советская власть нас умышленно спа
ивала, потому что искусственно создали ситуацию отсутствия
любой работы для чеченской национальности людям на тер
ритории Чеченской Республики, и мы вынуждены были семья
ми годами выезжать на территорию Российской Федерации
в советский период для того, чтобы прокормить свою семью,
для того, чтобы заработать, построить здесь дом. И
поэтому я
думал, что мы должны, во-первых, повернуться к своим тра
дициям, самое главное это для меня было. Потому что я ярко
видел, что они уже утрачены в очень многом. Потом, носителя
ми языка мы уже перестали являться, потому что практически
и по сей день в моем лексиконе, если я говорю на чеченском
языке, 50% слов на русском языке. Тоже ситуация, сложивша
яся в Советском Союзе, где я не мог говорить на своем языке,
учить свой родной язык и так далее. Одним из моих ожиданий
было также, что мы все-таки вернемся к этим корням своим.
самое главное, к чему вообще я очень серьезно и негативно
относился, это алкоголизм, который кругом и рядом уже до
шел до такого безобразия, что в каждой семье мы практически
в холодильнике имели водку. Я
вот даже думал в тот период:
если, не дай бог, еще два поколения в таком темпе и без войны
вырастят, то уже практически от чеченского народа ничего не
оставалось бы. То практически мы, может быть, где-то были бы
немножко чеченоговорящие, но уже полностью не чеченцы.
Я жил в пятиэтажном доме, и у меня, естественно, были со
седи. Вот стоквартирный дом был, сто квартир. Из этих ста че
ченцы занимали всего пять или шесть квартир. Остальные 95
квартир принадлежали русским. Ну, там, может, и какие-то дру
гие национальности, но в основном были русские. И
так кругом
и рядом. Ну, вот мой сосед, мой одноклассник, Геннадий его
звали. Мы учились, дружили все время. Он немножко раньше
закончил нефтяной институт, и он уехал, по-моему, в Ставро
польский край. А
с теми, которые жили с нами, мы друг у друга
ночевали: они я у них ночевал, они у меня, эти ребята. То есть у
нас не было абсолютно, у нашего поколения, по крайней мере,
не было никакой вражды. Были очень хорошие отношения.
Аза, 23 года
Жили мы всей семьей в селе. Это до начала войны, мне
было где-то пять лет. В садик я не ходила, потому что к этому
времени я уже умела и читать, и писать, и необходимости в
этом не было. Жили мы, можно сказать, хорошо. Мама не рабо
тала, она домохозяйкой была, а папа работал бухгалтером. Это
было очень маленькое село, всего 7 улиц. Жителей было мало.
ЖИЗНЬ ДО
Брат у меня один, он младший самый в семье, как раз в год его
рождения, 1994 год, началась война. И
три сестры, все они сей
час замужем. Одна старше меня, двое младше.
Не могу сказать, что разницу между людьми замечала.
помню детей соседских, у нас в селе много русских семей
было, и мы с ними дружили, и разделения никакого абсолютно
не было. Русский, чеченец, армянин или еврей
– этого ничего
не было. У нас были, в основном, русские соседи, ну, и чеченцы,
и ингуши тоже встречались. В то время мы общались и даже не
спрашивали, кто твои родители
– чеченцы или русские? Мы об
щались, как дети, играли, все нормально было. Опять же, мои
друзья были и русские, и чеченские дети. Я
думаю, что тогда
различий не было. Это появилось позже.
Минат, 26 лет
Я была вообще-то таким ребенком непослушным, постоян
но где-то играла, часто смеялась, и соседи меня называли «сме
ющаяся девочка». И
всегда я была впереди всех наших, сосед
ских детей
– где больше хулиганили, там я всегда была первой,
и по деревьям лазила. Отец и все называли меня мальчиком:
«Лучше бы ты мальчиком родилась». А
мама говорила: «Хо
рошо, что ты не мальчик, а то проблем еще больше было бы».
любила литературу, историю, арабский язык. У родителей об
разования не было, они работали в селе. Ходили за дровами,
ну, продавали, тогда же газа не было, это тут все-таки сейчас
провели. Там трудно было, у нас в селе даже сейчас редко авто
бус бывает, водителям невыгодно, людей не бывает.
Сейчас, наверное, я не смогла бы в селе жить, я уже давно от
этого отвыкла. Но все равно иногда тебе, конечно, села не хвата
ет, надоедает городская суета, ты убегаешь от всего этого, про
ходит три-четыре дня
– и все, тебе уже не хватает этого шума.
Марем, 49 лет
Получилось так, что в первую войну люди не верили, что с
нами могут воевать россияне. Никто не верил, я тоже не вери
ла. Я
училась в институте, где было представлено много нацио
нальностей. Я
воспитана была на русской классической литера
туре, которую читала с детства. Я
привыкла смотреть фильмы
про Отечественную войну и там видела, что «наши»
– это все
национальности, которые воевали в составе России, а враги
это немцы.
Вячеслав, 58 лет
Я родился в Дагестане и знал их менталитет по-настоящему.
прошел все эти места еще в юности. И
в Чечне много раз был.
Я прослужил 27 лет в армии и прошел Афганистан, был зам
командира батальона в Афганистане с 1985 по 1987 годы. В тот
период было так, что в 1995 году моя семья уехала в Израиль,
первая семья
– жена, дочка, тогда ей было 15 лет. Я
носил по
гоны и не мог никуда уехать. И
поэтому я не выбирал, мне что
сказали, то я и делал.
Наталья, 72 года
До первой войны, а конкретно
– до прихода к власти Ду
даева
– мы жили нормальной человеческой жизнью. То есть у
меня была двухкомнатная приватизированная квартира, была
работа, учителем русского языка и литературы я работала.
Было много друзей, знакомых. С приходом Дудаева к власти
все изменилось. Во-первых, зарплату перестали в девяностые
годы платить, не получали уже зарплату мы. Дальше было еще
постоянное это нагнетание...
ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ
Какие были предвестники, признаки начала войны?
Аминат, 67 лет
Во-первых, это был период, когда в республике начались
финансовые проблемы. Республика была плохо управляема.
В общем-то, было много беспорядка. Резко возросла преступ
ность. Это был период брожения. Когда Советский Союз раз
валился на части буквально в одночасье и союзные республики
стали самостоятельными государствами, Чеченская Республи
ка сразу отозвалась на эту тенденцию. Хотя мы были автоном
ные республики, но, тем не менее, вот эта центробежная сила
нас захватила. Общество в Чечне было захвачено этой силой,
увлечено этим движением.
Для этого, я считаю, были исторические причины. Если вер
нуться назад, в прошлое чеченского народа, там накопились
все моральные, психологические, исторические причины для
такого стремления. И
это сработало. Чечня сразу включилась
в этот процесс, и сложились движения, партии, политические
силы. Прозвучали заявления о том, что Чечня тоже хочет стать
независимой страной, республикой. Были те, которые за, и те,
которые против.
И через каждую чеченскую семью прошел разлом. И
в на
шей семье тоже. Например, мой брат и моя личная семья, они
были сторонниками независимости. Открытыми сторонниками
независимой Чеченской Республики. Мой муж в этом сомне
вался, говорил, что это авантюра, что нам не туда надо идти.
Да, мы хотим быть свободными и независимыми, но в нас нет
достаточных сил, возможностей. Мы не готовы. И
приводил ар
гументы, географические, исторические, экономические. И
во
обще, говорил, зачем нам быть отдельным государством? Это
значит, создавать армию свою, полицию, свои таможни, грани
цы. Это слишком нерационально для нашего народа.
Честно сказать, у меня не было в этом отношении твердой
позиции. Я
с пониманием относилась к тем, кто боролся за не
зависимость. Я
знаю, что история наша к этому нас вела, толка
ла, что это не было таким вот неожиданным, спонтанным, им
пульсивным решением части народа. Это был результат исто
рии. Это было состояние практически всего общества. Люди
вспоминали историю войн, всех войн за независимость и сво
боду. На разных этапах столкновения Чечни с Россией носили
разный характер. В какие-то моменты это были просто стычки
с армией. В какие-то периоды это было организованное сопро
тивление с политическим выражением собственной воли. Но
чеченское общество всегда знало, что это была военная экспан
сия России на Кавказ, и что мы как народ стали жертвой этой
экспансии. Уже этого было достаточно для того, чтобы вызрело
в тот момент желание быть независимой страной. То есть вос
становить свою былую свободу.
Сильным аргументом против того, чтобы оставаться добро
вольно в составе России, были воспоминания о выселении в
Казахстан, в Киргизию. То есть депортация чеченцев вместе с
другими народами в конце Отечественной войны, выселение
1944 года. Эти жестокости, эта несправедливость, это посто
янное подавление народа как такового, оно вызывало еще
более сильную реакцию
– хотим быть независимым государ
ством. Были даже такие аргументы
– мы не хотим, чтобы кто-
то нас выселял с нашей родной земли, с нашей родины. Пока
мы будем частью какой-то незнакомой нам страны, у них бу
дет стремление выселить, переселить, выгнать или даже унич
тожить полностью этот народ. Советский Союз и его предше
ственница Россия были такой страной, которая хотела иметь
нашу чеченскую территорию, но без чеченцев. Вот эти мысли,
конечно, укрепляли желание стать независимой республикой.
находились те, которые были одержимы этой идеей. А
сама
Россия в этот период просто не была готова и не способна ра
ботать с этим политически. Только что был распад Советского
Союза, только что сложилось Российское государство. И
еще
внутренних проблем было много в государстве, и не до Чечни
было. И
поэтому у нас была объявлена независимость, и была
попытка сконструировать государственную систему. Попытки
эти шли, конечно, с большими ошибками, недостатками, труд
ностями. В общем, российскому центру в тот период было не до
Чечни, и Ельцин, так сказать, отпустил эти окраины в свободное
плавание, особенно Чечню. Еще даже были такие слова: «Бери
те суверенитета столько, сколько вы можете проглотить». Такая
фраза прозвучала как поощрение этих движений.
Я видела митинг за независимость Чеченской Республики.
тогда уже разошлись слухи, что к границам сдвинуты воен
ные подразделения, и над республикой летали военные са
молеты. И
летали они очень угрожающе. На этом митинге со
брались тысячи и тысячи людей. И
истребители занижались
над митингом, над людьми, над этой площадью так низко, так
опасно низко, настолько, что были видны лица летчиков. Они
делали виражи стремительно. Да, целенаправленно, как будто
бы пикировали вниз над митингом, люди шарахались в разные
стороны, падали, бежали, толкали друг друга, травмировали
друг друга. И
в последний момент этот самолет вдруг подни
мал нос и взмывал кверху, отлетал немножечко дальше и снова
делал круг, и снова делал такой угрожающий маневр. И
тогда
я поняла, что политического обсуждения вопроса независимо
сти не будет.
Рамзан, 57 лет
С того момента, как Горбачев дал эту некую свободу гово
рить, писать, митинговать и прочее, я думаю, что эту ситуацию
хорошо почувствовали люди, которые желали оставить Россию.
То есть сразу вставала картина геополитики. Внутри России,
естественно, есть такие силы, и сами по себе, и поддерживае
мые Западом, скажем так, и Запад всегда заинтересован в том,
чтобы Россия не была сильной и конкурентоспособной. Со
шлись интересы сил, которые хотели создать здесь конфликт.
Очень удобно получилось это сделать именно с чеченским на
родом в силу того, что много было исторических обид, много
погибло наших предков в период царизма, и вот это выселе
ние, и коллективизация. Много религиозных деятелей репрес
сировано, еще до депортации. В силу этих обид легко было нас
подвергнуть ложной идее и повести в каком-то таком ложном
русле, что и произошло. Появление Дудаева как раз и было на
чалом такого сценария, который должен был расколоть наше
общество, создать непримиримую конфронтацию, что дало бы
основания ввести войска. И
уже было понятно, с появлением
двух митингов, продудаевского и антидудаевского, что это ни
к чему хорошему не приведет. Сложилась тупиковая ситуация,
и было понятно, что что-то должно произойти. За этим должен
быть какой-то ход Москвы. Никто не предполагал, в какой фор
ме, в каком объеме, какими методами это будет сделано.
Дело в том, что продудаевский митинг исключал нахожде
ние республики в составе России. А
это и тогда, и сегодня, с точ
ки зрения здравомыслящего человека, невозможно. Историче
ски и иерархически, всячески, сложилось так, что мы живем в
России. Наша психология, образ жизни, все говорит, что это уже
предопределено, другого пути практически нет. Мы русские.
моя школа, мои увлечения, и русская классика, и Пушкин, и
Лермонтов, для меня это настолько близко, что я не знаю таких
же ярких имен с Востока в литературе или в какой-то другой
сфере. Поэтому мой выбор был однозначен. Я
бывал время от
времени на антидудаевском митинге, понимая, что дудаевский
митинг
– это путь в никуда, Россия нас не отпустит, чтобы не
создавать такой прецедент. Когда одно звено уходит
– рассы
пается цепь.
В общем, я достаточно активную позицию занимал в то вре
мя, но постепенно меня одолевала апатия, потому что было по
нятно, что все обречено, что ни антидудаевцы не выиграют эту
борьбу, ни дудаевцы. Мы уже затаили дыхание
– вот, что же
дальше, что дальше может произойти.
Марем, 49 лет
Была какая-то у всех эйфория. У меня по поводу Дудаева,
скажу вам честно, не было эйфории. Потому что история учит
тому, что, когда военные правят государством... Они люди дру
гой жизни. Конечно, без них жизнь, может быть, и невозможна,
но они из другой среды. Они не очень щадят мирную жизнь и
человеческие жизни. Они привыкли получать приказ и испол
нять его во что бы то ни стало. Вот поэтому я настороженно от
носилась к тому, что военный пришел к власти в Чечне. Хотя
до политики мне не было никакого дела, честно говоря. Ну, не
стреляют
– и хорошо.
Я испугалась, когда была инаугурация Дудаева, потому что
было очень много народу
– будто вся Чечня собралась на одной
площади. Я, по-моему, на работу шла, и я не смогла добраться
до работы. Меня это очень перепугало в тот день.
А когда вышли первые танки, как будто бы оппозиция вхо
дит в Чечню, а на самом деле это были российские танки с
российскими ребятами. И
вот эти танки стреляли по домам.
опять не поверила. Я
подумала, что это кто-то обманутый, что
так не может быть. Войны просто не может быть, потому что ее
не может быть.
Хуссейн, 57 лет
Мне в голову не приходило, что может война начаться. Ну,
да, были стычки, были эти первые оппозиционные столкнове
ния в 93-ем году, два раза была попытка захвата президентско
го дворца. Потом вторая попытка была под предводительством
Гантамирова Бислана и Автурханова Умара, двух деятелей, ко
торые пытались совершить какой-то переворот. Но оба были
провалены. Второй раз русские вообще заехали на танках с рос
сийскими экипажами. Там были наемники с Кантамировской
дивизии, они прошли, практически несколько танков дошло
до президентского дворца и там были подбиты, остальные по
дороге, и несколько боевых машин было целиком взято наши
ми подразделениями целыми и невредимыми. Мы их потом
использовали уже дальше в войне. И
были военнопленные, 18
человек из Таманской дивизии, офицеры, подполковники, май
оры серьезные, которые по контракту захотели навести поря
док. Не знаю, что они там искали. И
в тот период даже не воз
никала мысль, что может начаться война.
Потом российская армия в 92-ом году выдвинулась на тер
риторию Ингушетии, на границу с Чечней, наша армия стала,
в общем, напротив друг друга как бы на поле сражения. Но
потом каким-то образом Джохару Дудаеву удалось немножко
конфликт затушевать. И
вот я слушал интервью того времени,
когда одна журналистка из Чеченской Республики, по-моему,
она была по национальности даже русская, брала интервью у
российских солдат и офицеров, которые стояли уже наготове
на границе Чечни и Ингушетии. Она, эта женщина, пытается
им объяснить, что это война, что может быть кровь, большая
кровь, братоубийственная война. «Мы же хорошо жили, мир
но жили, ну, что вы делаете» и все такое. Она говорит, а этот
офицер то ли, майор то ли, подполковник, точно сейчас не могу
вспомнить, я помню его слова: «А что они назвали республику
Чеченская Республика, не Сунженская, не Грозненская?» Вооб
ще не понятно, какое ему дело, какой мы республикой назвали
свою республику. Но для них важно было, почему мы Чечен
ской Республикой назвались. Им хотелось, чтобы вот этого сло
ва не было, и все мы там где-то незаметно жили, не как нация,
и, в общем, не доросли до уровня этой нации.
Сацита, 48 лет
Для Чечни 1992 год
– это, наверное, особенный год, это
время хаоса, время уже неспокойное. Такое, когда в городе по
является много оружия, непонятные люди и непонятные БТРы.
уже в воздухе что-то витает, и ты веришь все-таки в лучшее, а
в худшее не хочешь верить.
К тому времени, в девяносто втором году, я уже стала ди
ректором. Из тридцати трех библиотек, я помню, сдавала ста
тистику в МВД,
– наверное, 17 библиотек уже были варварски
разграблены, заработную плату нам не выплачивали. Люди вы
живали, чем могли, но мы с мамой научились очень скромно
жить, нам хватало. И
ни на одну минуту, как тяжело ни было, я
не бросала своей библиотеки. И
мы все знали, вернее, ждали,
что должен рухнуть этот режим, так сказать, Джохара ичкерий
ский режим, он должен рухнуть, и должно что-то произойти,
потому что в народе настолько противостояние было мощным,
настолько сильны были гражданские позиции, что если бы не
ввод этих войск, то, уверяю вас, Чечня могла бы даже мирным
процессом... Ждали, что-то поменяется, и поменяется в лучшую
сторону.
Раздался телефонный звонок, и нам сказали, что нужно
идти на площадь Ленина. Я
пришла, и там по две стороны стоя
ли люди. Одни
– вроде как вот за Джохара были, другие
– вро
де как против Джохара. Я, когда увидела эту ненависть в глазах
людей, то поняла, что это никогда не закончится мирно, потому
что за ниточку, все равно, и тех, и других кто-то дергает, то есть
какие-то марионетки собрались. Я
когда смотрела на толпу (я
была, естественно, на стороне оппозиции), на ту сторону, я по
няла, что-то произойдет нехорошее. Но мы надеялись, что по
велению палочки Москва уберет Джохара Дудаева аккурат
ненько, отправит его опять к себе в Эстонию штурмовиком.
думала, вот, я утречком встану, и все будет настолько здесь
красиво, и эта же улица... Я
поняла, что-то произойдет, но не
война...
Вячеслав, 58 лет
Я в Эстонии служил в тот период, когда в Тарту Дудаев был
командиром авиационной дивизии, я даже побывал в этой ди
визии несколько раз, мне говорили
– чеченец, такой-то, но я его
не видел, не встречался с ним. Оказалось, в девяностом году
он стал фактически президентом Чечни. И
вот тогда заводы и
предприятия были закрыты, и постоянно похищались день
ги, несколько раз похищали людей. Ну, в девяносто первом,
девяносто втором, девяносто третьем, девяносто четвертом.
Миллионами похищали деньги, самолеты угоняли. Поезд «Ма
хачкала-Москва», идущий через Грозный, постоянно грабили,
нападали вооруженные люди и отнимали у женщин сережки,
золото и так далее. Ну, бандиты были. В то время те, кто сидел
в Чечне при Дудаеве, по большей части уголовники, были осво
бождены. Вот такая обстановка была.
Лиля, 51 год
Какие-то предвестники войны все-таки были, люди знали
об этом. Была журналистка, которая у нас в городе работала,
потом она уехала в Россию и там работала на радио. Она не
сколько раз звонила, знала мужа моего хорошо, и просила нас
уехать потому, что ей офицеры высшего звена российской ар
мии сказали, что в Чечне будет война,
– это было за несколько
лет до начала войны. Опять же, это такая дикость была
– как это
может быть война! И потом, даже если она начнется, как мы
можем уехать, кому мы нужны, и куда ехать? Поэтому мы, уже
ожидая эту войну, жили в этой республике. Просто чудовищной
казалась возможность войны в собственной стране.
У нас был период, когда какая-то часть интеллигенции была
против того, что начиналось это деление, против стремления к
суверенитету так называемому, ну, я понимала, что суверени
тет
– это просто флаг, что все идет к тому, к чему в итоге при
шло. Муж особенно много предупреждал людей, к чему нас
ведут, я на своих уроках постоянно говорила об этом своим
студентам, но ореол романтичности, независимости
– все это
витало в воздухе, и многие студенты, особенно с горных рай
онов, были приверженцами этого Дудаева, считали, что мы
все-таки сможем жить независимо и свободно. Я
понимала,
что нам не дадут жить свободно и независимо. Поэтому я была
в оппозиции, там была интеллигенция, в основном, а привер
женцы Дудаева
– это другая сторона. В общем, тогда, еще до
войны, весь народ разделился на две части, и даже в одной
семье. Брат против брата не воевали, но вот идеологическое
разделение населения было. И
многие мои студенты говорили:
«Мы вас очень любим, но вы говорите такие вещи, которые мы
не можем принять, нам родители одно говорят, а вы другое».
Потом многие из них поняли, что я была права, и после войны
мы встречались, они мне говорили: «Жаль, что мы вас не послу
шались, жаль, что народ не был настолько умен, чтобы понять
заранее, что нас к этому ведут». Открыли потом глаза, увидели,
кому это нужно было, и к чему это привело.
Аслан, 24 года
В то время мы с отцом ходили на митинги. Я
видел наше
го первого президента Джохара и понимал, что люди чем-то
недовольны, что люди хотят чего-то добиться. Все это я четко
осознавал, мне было 6 лет, все начиналось, и с отцом мы очень
часто ходили на митинги. Отец был ярым сторонником незави
симости. Никогда не был сторонником войны, но сторонником
независимости.
Минат, 26 лет
В первую войну я была ребенком, и помню, как там эти бо
евики, молодые ребята, разъезжали по нашей улице и кричали
о чем-то светлом, ну, у них дух был такой: «О, мы победим, у
нас свобода, своя республика». Тогда я все это воспринимала
как такое очень хорошее дело. Хотя я была ребенком, мне это
нравилось, думала, что это такое важное дело, за которое они
отдают жизнь. Но потом, когда нам дали эту «свободу», и когда
особенно началось все, ну, избивали тех, которые попадались
пьяных, девочек, которые с разрезами (речь идет о юбках с раз
резом
прим. Ред.),
нападали на них тоже, оскорбляли. Тогда
я понимала, что этого не должно быть, ну, так же не делается.
Ислам
– это религия добровольная, каждый человек выбирает
для себя, это его дело, он сам должен к этому прийти.
Али, 22 года
Начали бить других. То есть, это получается, русских. Выго
нять из городов, убивать. Бежали все те, которые не чеченцы.
Но это в первую войну не так было заметно. Это было очень за
метно во вторую войну. У нас были соседи, через подъезд они
жили. Старая женщина была, русская, и чтобы у нее квартиру
отобрать, ее убили. Ну, я на это особо в то время не обращал
внимания, родители, я помню, обсуждали, что как так можно,
это вообще не по-человечески, осуждали эти поступки. Вот во
вторую войну это уже началось, что чеченцы
– они самые такие
и что остальных нужно выгнать, Чечня для чеченцев, типа. А
первую
– я не замечал этого.
Началась вторая кампания. Я
помню, мы праздновали Но
вый год. Отец приехал с работы и нам говорит: «Возможно, это
последний Новый год, как мы все вместе встречаем». Но я был
маленький, я не понял, потом уже начал думать об этом. И
я до
сих пор помню серебро около стола, еще он много этих бакусей
(бакус, по-моему, такие шоколадки были) привез, мы ели, пили.
На следующее утро мы поехали в село. Первое января. Я
понял,
что будет война, только тогда, когда начали бомбить наше село.
До этого я не понимал.
Руслан, 24 года
Для меня очень странным было: соседи, две женщины, мать
и ее дочь, дочка была от чеченца. Чеченец, отец, был в Москве.
Они уехали в Москву, то есть поехали якобы в отпуск. Ключи у
нас остались от квартиры. Ни вещей, ничего не забрали. Отпуск
прошел, они не приезжают. Война прошла, они не приехали.
Квартиру, по-моему, мародеры растащили. Они отказались от
этой квартиры, там сейчас другие люди живут, государство вы
делило. Просто было странно
– мы постоянно к ним заходили,
постоянно они к нам...
Аза, 23 года
Да, я помню, как началось какое-то волнение, напряжение,
но родители нам почему-то ничего не говорили. Я
помню, как у
нас стали запасаться продуктами, обычно мы этого не делали,
нам всего хватало, был свой огород. У нас же села, все сами вы
ращивали. Но почему-то начали запасать продукты, и люди ста
ли какими-то очень напряженными. Это очень чувствовалось,
но нам ничего не говорили. Я
не знаю, почему. Но что война,
такой мысли не было. Она не возникала. Это был как раз 94-ый
год.
Я просто не могла понять, почему это все началось.
Аркадий, 35 лет
У меня, в принципе, была отсрочка, но отсрочку я что-то
брать не стал, решил отслужить в армии и пошел в военкомат,
прошел призывную комиссию, попал к женщине-психиатру.
Молодая такая, ну, лет 30, наверное, красивая. «Ты,
– говорит,
что?»
– «Я в армию». Она говорит: «Ты что, дурак?» Я говорю:
«Да нет, вот, хочу служить, Родину защищать». Она говорит:
«Ну, давай сделаем так: пройдешь комиссию, если здоровый, я
тебя отмажу «по дурке». Я
говорю: «Ну, давайте». Прошел всю
комиссию
– здоровый, прихожу к ней, говорю: «Я не хочу ни
чего отмазываться, давайте в армию пойду».
– «Нет, давай ты
пойдешь, полежишь три недели в Кащенко, а там посмотрим».
она меня отправила. Я
три недели отлежал в 17-ой психиатри
ческой больнице по наркологии. А
косить все равно не стал, но
пропустил свой призыв и ушел не весной 95-го, а осенью 95-го.
Пропустил Бамут и весенний штурм Грозного, за что я этой жен
щине, в общем-то, благодарен.
Ну, что, 18 лет парню, что там я мог знать? Конечно, по теле
визору смотрел репортажи, видел горящие танки в Грозном,
понимал, что там идет война, но в военкомате-то речь о Кавка
зе сразу не идет, меня отправили на Урал. Самые мои основные
опасения и страхи были не столько касательно войны, сколько
касательно дедовщины, потому что о дедовщине тогда писали
много, вся эта чернуха пошла, все стало известно про дедовщи
ну. Я
больше всего, конечно, боялся дедовщины, и надо заме
тить, что опасения мои оправдались в полной мере.
А про Чечню, ну, я не знал вообще, где эта Чечня. Я
знал, что
где-то в Чечне идет война, а что, почему, зачем
– не имел ника
кого представления.
НАЧАЛО
Как началась война?
Наталья, 72 года
Я жила одна в двухкомнатной квартире. Родственники все
поуехали. Брат у меня был жив, жену похоронил, но у него своя
квартира была, и мы жили
– он там, боялся бросить свою квар
тиру, а я здесь, в своей двухкомнатной. Соединиться тоже он не
хотел, потому что дочка у него где-то на Украине была, хотел,
чтоб она приехала, и квартира ей, и имущество, все.
Вот, все равно! Какая-то все равно надежда была, что это
недолго будет, что это все закончится, и опять настанет мирное
время. Понимаете? Жили такой надеждой. Хотя происходило
страшное, потому что танки зашли в город, самолеты боевые
летали, бомбы бросали, снаряды летели с этих дальнобойных
орудий. Вот, это война! И уже жертвы были, люди погибали. По
этому я думала: «Ну, может быть, в Москве, в других городах
России люди поднимутся против этой войны, заставят власть
остановить войну». Потому что любая война
– это гибель, и ги
бель не только солдат, но гибель и мирных жителей, ни в чем
не виноватых. Однако не прекращалось все это.
Все сверху шло. Это страшное дело, война в Грозном, про
сто жутко вспоминать. Первая чеченская война, она началась
в ноябре где-то 1994-го года. Я
помню, Новый Год встречали,
1995-ый год, тогда Грачев там день рождения отмечал и решил
нанести удар. Ой, ужас! Как мы там сидели, семьи собрались,
ну, стол накрыли, решили встретить Новый год, и вот они по
летели, эти снаряды. Ой, разбежались все, где подвал, кто под
кровать, повылетели стекла в окнах, зашатались косяки в две
рях. Мы метались, не знали, какой угол найти, чтоб спрятаться.
Вот такой Новый год у нас был, так встретили 1995-ый год.
НАЧАЛО
Марем, 49 лет
Танки вошли двадцать шестого
– двадцать седьмого ноя
бря. Это был предлог, чтобы войти в Чечню уже настоящим во
йскам. Сначала пустили несколько танков, и когда пленили этих
ребят, тогда сказали, что они были не от нас, наше государство
туда их не посылало.
Ребята были в шоке, они не понимали. У них спрашивают:
«Вы чей приказ исполняли?» Они называют часть, командира
и так далее, а командир тут же где-то дает интервью, говорит:
«Нет, я такой приказ не отдавал, их не отпускал. Они
– дезер
тиры. Они будут еще отвечать за порчу государственного иму
щества, танков». Танки испортили, понимаете? Вот это преда
тельство шокировало меня настолько глубоко... Я-то привыкла
считать, что у военных все свято, что за своего можно все что
угодно сделать. Я
думала, что тут же прилетят на самолете в
Грозный, заберут ребят и еще извинятся
– я так это представля
ла. А
когда вот это
– я поняла, что будет большая беда.
Потом прилетели самолеты. Самолеты сначала просто так
летали. Но они летали так низко, с таким грохотом. Военные тя
желые бомбардировщики. И
город стал сразу какой-то черный.
Черный город. И
вот, когда 10 декабря шли войска, продвига
лась колонна, по телевизору показали, что эту колонну встреча
ли ингуши. Мирные люди ложились на дорогу и говорили: «Не
пустим! Не нужно с нами воевать! Вы видите, мы безоружные.
Зачем мы будем убивать друг друга?»
Когда я брата ездила искать на Ханкалу, там был К., он тог
да у них там какой-то пост занимал, и он попросил отвести его
к российским матерям. И
вот собралось много женщин, он им
говорит, что сегодня будто бы в ОБСЕ должен произойти об
мен всех на всех. Я
была в шоке от того, как он обманывал этих
матерей. Я
начала плакать и кричать: «Он вас обманывает». Ко
мне автоматчики подошли, и меня, наверное, избили бы, но
эти женщины за меня заступились, забрали в свой круг и сказа
ли: «Не позволим!» И потом с этими женщинами мы общались
в офисе ОБСЕ. Мне их страдания были знакомы. Я
знала, что их
детей наверняка уже нет, потому что в городе до сих пор лежат
на улицах трупы, а в какие-то здания вообще не пускают
– от
туда шел трупный запах невозможный. Санитары постоянно
куда-то увозили трупы. Они прятали эти трупы, понимаете?
Было понятно, что очень многих нет в живых. А
эти женщины,
они с такой надеждой обращались и ко мне, и к другим женщи
нам-чеченкам, которые тоже искали своих.
Они выяснили, что мой брат жив. «Ну, пожалуйста, твой
брат жив. мы тебе поможем. Мы его обменяем, пожалуйста,
родная, помоги. Вот у меня Женечка, он совсем молодой, ему
19 лет». И
вот что скажешь? Что сказать, понимаете? Это страш
но. Ничто, никакая политика не может быть оправдана такими
жертвами.
Вячеслав, 58 лет
Когда начались эти действия в декабре месяце... Сначала
в ноябре мы должны были поддержать местную оппозицию в
Чечне, и тогда министр обороны Грачев отказался от своих сол
дат, потому что этих солдат нанимало ФСБ. Ощущение было та
кое, что Ельцин считал, или власть считала, что как только танки
появятся
– все. Вот вы с танками войдете, и все сдадутся, но
чеченцы не сдались и начали эти танки уничтожать.
Я работал в военкомате в городе Жуковском с 92-го по 95-
ый год. Дело в том, что до 92-го года я был в Германии, служил.
когда начали выводить войска из Германии, я стал в воен
комате работать, три года провел в военкомате. И
я призывал
ребят, тех, которых видел в войсках в Афганистане, людей, ко
торых не должны были призывать в армию по тем или иным
болезням. В Афганистане были и психически неполноценные
люди, впоследствии были такие и в Чечне. И
вот, работая в во
енкомате, я там был единственный «афганец», я сразу сказал:
«Ни один человек, ни один больной человек не будет призван».
врачам сказал так: «Вы своих детей не хотите в армию посы
лать, что же вы других детей в армию посылаете? Мне плевать
на план». Военкомат занимал 46-е место из 47-ми военкоматов
Московской области, мне было абсолютно все равно
– уволят
НАЧАЛО
меня, хорошо, у меня выслуга лет уже была. Это в девяносто
втором
– девяносто пятом.
Я не собирался ехать в Чечню. И
когда наши войска вошли в
Чечню, я подумал: «Елки-палки, они что, ненормальные?» Я же
видел нашу армию в Афганистане во время боевых действий.
Позиция моя была такая, что лучше бы нас там не было. И
вот
делают подобное в Чечне.
Элла, 71 год
Осенью 94-го года к нам прибежали солдаты, которых на
сильно загоняли автоматами и собаками в самолеты. Ребята
убежали от этого, они рассказали, что их отправляют в Чечню. В
Чечне тогда не было чрезвычайного положения, чрезвычайное
положение было только в Южной Осетии. Поэтому в декабре
мы не понимали, что происходит. А
дальше вдруг произошли
события, когда в новогоднюю ночь были убиты солдаты, они
лежали на улице Грозного. Ельцин отказался остановить огонь
и похоронить умерших, Дудаев тогда просил его об этом. Это
мы тоже видели по телевидению. И
тогда мы решили все-таки
узнать, это была инициатива телевизионщиков, Павла Лобкова,
журналиста. Он тогда был на НТВ, позвонил и сказал: «Попро
бую поехать в Каменку, откуда эти солдаты прибежали». Мы
тогда не имели такого доступа, как сейчас, в воинские части,
мы не знали даже, где это, а отправка тогда была из Каменки.
Каменка
– это под Выборгом, сто километров. И
ребята от
туда пешком шли. И
мы тогда сели на машину НТВ-шную, по
ехали и сами разведку провели, танковые следы нас приве
ли в эту Каменку. Это был январь девяносто пятого года. Уже
было известно, что люди убиты, гробы были, а в то же время
зомбированные родители на КПП своих сынишек кормили ку
рицами, а сыновей должны были отправить туда. И
когда мы
им говорили: «Забирайте своих сыновей, вы знаете, что проис
ходит?»
– от нас отмахивались. Хотя мы там встретили одного
отца, он сказал: «Я военный, я приехал забрать своего сына, я
его не отдам». И
тогда НТВ-шники сняли несколько таких сюже
тов, а дальше поставили меня перед воротами воинской части
и сказали: «Ну, скажите что-нибудь». И
я сказала: «Родители, в
чем дело? Ваших сыновей сейчас убивают, зачем вы это терпи
те? Забирайте своих сыновей!» Через какое-то время несколько
родителей приехали из своих городов, сказали, что видели этот
сюжет, и для них это было как спусковой крючок, они включи
лись как родители, возмутились и стали действовать.
В это время режим чрезвычайного положения существовал
только в Южной Осетии, а войска завели в Чечню незаконно.
батальон, с которого отправляли, как раз был миротворче
ский, у него были все эти знаки миротворческие. И
вот ребят,
солдат, чтобы отправить туда, через этот батальон пропускали.
Миротворческий батальон отправляли на войну. Ни по какому
закону нельзя было этого делать, они нарушили все правила
военной этики, их из разных родов войск пропускали через эту
воинскую часть, миротворческий батальон. И
списки писали ка
рандашом (эти списки мы получали), переодевали ребят, пере
оформляли документы
– и отправляли. И
во многих военных
билетах первая запись была: «За штатом». Я
спрашиваю: «Что
такое «за штатом»?»
– «Это значит, что этот человек нигде не
числится».
Аркадий, 35 лет
Привезли нас в «учебку» на Урал в январе, и я попал в войска
связи, полгода мы там занимались. Вот это был единственный
момент за все мои годы службы в армии, где армия была такой,
какой надо, то есть там было интересно, там нас действитель
но учили, мы получали профессию, дедовщины там особо не
было. Ну, так, били... Но потом я понял, что это не дедовщина, а
так, легкие поглаживания, «шлепки по попе» были. И
через пять
месяцев, в мае, мы уже закончили учебку. И
тогда нам начали
говорить, что в принципе это такая учебка, которая создавалась
именно под Афганистан, и эта учебка заточена на все войны, то
есть когда шел Афган, 90 процентов уезжало в Афган, как на
чалась Чечня
– 90 процентов ехало в Чечню. И
начали говорить,
что, скорее всего, вы попадете в Чечню. Тогда я начал задумы
ваться. Я
был таким романтичным мальчиком из московской
НАЧАЛО
рафинированной семьи, и надо признать, что на войну-то мне
хотелось по всем этим детским представлениям. Как ребенок
себе представляет войну?
– героизм, ранения, красивая медсе
стра мне перевязывает раны, я с сигарой спасаю весь батальон,
остаюсь один-единственный, герой России
– такие представле
ния были. И
нам сказали: «Те, кто хочет ехать в Чечню, пиши
те рапорты». И
я написал рапорт, что прошу меня отправить в
зону боевых действий, Республика Чечня. Но все эти рапорта
не имели никакого значения, потому что те, кто не хотел ехать
в Чечню, кто писал, что «прошу меня не отправлять в Чечен
скую Республику, прошу меня направить поближе к дому под
маменькину юбку»,
– все мы в итоге оказались в одном вагоне,
и все толпой вот так в Чечню и поехали.
Это было какое-то такое мальчишеское задорное возбуж
дение. Ощущение войны, ожидание подвигов. Было приподня
тое настроение, прямо скажем. То есть никакой чернухи перед
отправкой у нас не было. Чернуха началась, когда мы приехали
в город-герой Моздок. В поезде все было весело, все было за
мечательно; нас набили по 13 человек в плацкартный кубрик, и
там спать невозможно было, жратвы не было, не кормили нас,
в течение полутора суток мы там ехали в зимних шинелях, а
там уже лето. Но все равно это как-то проходило легко, потому
что мы не знали, куда едем.
А страшно стало в Моздоке. Когда мы приехали в Моздок,
поезд остановился, и под окнами шла женщина, осетинка, и
мы ее спрашиваем, такие все веселые, смешные, говорим: «Те
тенька, а что это за город?» И она так посмотрела на нас, меня
глаза ее тогда поразили, там пропасть уже в глазах была, то
есть там уже все было понятно. Посмотрела на нас так: «Моз
док, ребятки, Моздок»,
– и дальше пошла. А
напротив как раз
стоял эшелон с разбитой техникой, сгоревшей, которую везли
из Грозного, из Чечни обратно. И
вот тут вот стало нерадостно,
прямо скажем, то есть поняли, куда приехали.
Привезли нас в Моздок, полторы тысячи человек, 6-го или
7-го мая 95-го. И
нам до последнего не говорили, что нас в Чеч
ню везут, нам всем говорили, что мы будем служить на Север
ном Кавказе, но не в Чечне. В Чечне вообще война закончилась,
а те 80 погибших в сутки, про которых говорит телевидение, это
все вранье, они погибают по своей глупости, а вы совершенно
точно попадете в Беслан на хлебозавод, будете там печь булоч
ки. Конечно, голодному духу (на армейском жаргоне «дух»
молодой неопытный солдат
прим. ред.),
чтобы попасть в Бес
лан, на этот хлебозавод
– там очередь выстроилась. Вот и нам
до последнего не говорили, что везут нас всех в Чечню, и толь
ко в поезде уже лейтенант говорит: «Вы что, так и не поняли?
Все едете в Чечню». Нас с поезда сняли, мы прошли маршем до
взлетки, километра три, наверное, до станции было, до аэро
порта
– пять, наверное. И
в этот же день все полторы тысячи
человек увезли в Чечню. Нас отобрали десять человек и оста
вили, я остался служить в Моздоке, в роте связи, и там служил
числа до 14-го июля, наверное, до вторых выборов Ельцина. И,
собственно говоря, война началась для меня в Моздоке, но не
сама война, а вот уже это ощущение войны.
У нас был наряд, мы ходили на взлетку. Мы грузили гумани
тарку, которая туда идет. При этом был наряд, который разгру
жал трупы, которые оттуда вывозят. То есть туда
– гуманитарку,
оттуда
– трупы. А
мы все это видели, разбитую технику в полк
привозили, техника нашей роты сожженная, контуженные, ра
неные, в полк они возвращались. Вот примерно тогда война на
чалась, тогда я начал понимать, что там, в принципе, воюют.
Рамзан, 57 лет
Какое-то психологическое преломление произошло. Мы,
часть народа, и наверняка большая часть народа, была устрем
лена на совместную жизнь с другими народами России, была
устремлена на Москву, и мы ждали оттуда освободителей.
когда все эти снаряды и бомбы стали рушиться на головы всех
людей, независимо от того, устремлены они или не устремле
ны на Москву, то получился надлом
– мы ждали одного, а полу
чили совсем другое. Тогда все-таки была большая ошибка тех,
кто управлял страной. Я
имею в виду Ельцина, что решились
именно такой мощью навалиться и бомбить. Сколько русского
населения здесь погибло. Они-то тем более считали, что их не
НАЧАЛО
станут бомбить. Они не покидали республику, в первую войну
жили в Грозном в этих многоэтажках
– тысячами, десятками
тысяч. Если чеченцы, имея активные родственные связи, могли
разъезжаться по селам в Чечне, уйти в более безопасные ме
ста, то у русских, проживающих здесь
– а они здесь родились,
здесь жили,
– у них не было таких распространенных связей, та
ких мест, где бы они могли спасаться, поэтому они оставались в
своих домах, и на их головы посыпались бомбы. Представляе
те, какой надлом? Вот это первое ощущение, что все оказалось
не так, как мы думали, и уже действительно надо было спасать
ся, надо было думать о том, чтобы куда-то вывозить близких.
Так закрутилось...
Аза, 23 года
Лично для меня война началась, наверное, когда уже наше
село начали бомбить. Когда это не у нас происходило, то каза
лось, что это где-то там, некоторое время еще будет происхо
дить, и все пройдет. Но когда начали бомбить наше село, тогда
я уже поняла, что пройдет не скоро и не завтра. И
приходится
не то чтобы смириться с этим, но хотя бы принять этот факт:
есть война, она идет, она началась, и непонятно, когда закон
чится.
Первой реакцией был страх. Именно первая реакция, когда
самолет летал,
– это первый раз, когда я вообще видела само
лет. И
это был страх. Когда это началось, я пыталась поговорить
с мамой, но, насколько я поняла, она не хотела говорить, навер
ное, хотела оградить нас, чтобы это прошло стороной, но уже
было поздно. И
потом говорить об этом уже не хотелось, даже
не было такой потребности. Просто хотелось, чтобы эти взрывы
и этот шум прекратились, и посидеть в тишине.
Я помню, мама сказала отцу: «Ты понимаешь, что все се
рьезно и, возможно, уже завтра очередная бомба упадет на
наш дом?» Я случайно услышала разговор, это были самые
сильные слова, я тогда поняла, что действительно возможно,
что до завтра ты не доживешь.
Она сказала: «Мне бы хотелось умереть рядом со своими
родственниками, мы можем поехать к моим родственникам
в селение?» А папа очень привязан был к селу, и он не любил
вообще переезды, и он говорит, что не поедет. Мама говорит:
«Хорошо я поеду, но я детей тоже заберу, не хочу их оставлять,
чтобы за них не волноваться». И
они так договорились, что папа
найдет машину и нас отвезет туда. В 11 часов ночи папа раз
будил маму и нас. Мы спали тогда в одежде, потому что нужно
было быть готовым в любой момент уйти в подвал, и спали мы
в одной комнате, потому что электричество, газ уже отключили
к тому времени, и приходилось топить печь. Я
поняла, что это
переезд, потому что слышала их разговор. Мы выходим на ули
цу, а люди уже сидели. Это какой-то КАМАЗ был, что ли, задник
открытый. Я
почему-то все-таки надеялась, что папа с нами по
едет. Нас всех посадили, и я помню чувство, что папа остается,
мы все уже готовы, мы сейчас уедем, и все что угодно может с
папой завтра случиться, и с нами, и мы, возможно, не увидим
ся. И
понимать это все...
В этот момент еще важно было не показать слезы маме
– я
видела, что она в слезах тоже.
Четыре месяца мы там прожили, потом вернулись. Мы вос
соединились, но этот момент в войне, даже не потеря близкого,
а именно тот момент, когда мы разъединяемся, и понимаешь,
что мы можем больше не увидеть одного из самых близких лю
дей,
– вот это для меня было страшно. Это уже был девяносто
пятый год.
Магомед, 27 лет
Встретили мы первую войну без отца, только с матерью.
помню, как-то мы приехали к родителям, к бабушке и дедуш
ке по материнской линии, и это была новогодняя ночь. Тогда на
1 января уже показывали взорванные танки, солдаты лежали.
Даже помню, что трупов боевиков не показывали с чеченской
стороны, показывали только солдат, это по местному телеви
дению. И
говорили, «мы такие сильные, что можем вот так, вот
так их». Эта военная акция так запомнилась. Но я не думал и
НАЧАЛО
не знал, что это будет продолжаться. Я
помню эти картины, эти
трупы
– но тогда не осознавал, что это, война или нет.
Лиля, 51 год
Для меня война началась в момент, когда... У одного сосе
да, он более состоятельный был, купил спутниковую антенну
и записывал все передачи иностранных телекомпаний, жур
налисты которых приезжали, делали репортажи. И
в какой-то
момент мужчины все собрались, и соседи попросили меня сде
лать перевод с немецкого телевидения
– я немецкий знаю. По
просили сделать перевод текста этих журналистов, а там были
съемки разбитого Грозного. И
вот, когда я первый раз по теле
визору увидела, что они сделали с Грозным, для меня это было
началом. Ты слышишь об этом, но не видишь, как-то не было
полного представления всего ужаса этого разрушения. И
в тот
вечер я так и не смогла ничего перевести, только расплакалась,
не могла успокоиться, это был кошмар
– то, что в Грозном тво
рилось. И
это была первая моя травма за годы войны. Я
долго
с этим не могла справиться. Когда началась война, когда я все
это увидела
– вот тогда Грозный стал моей болью, средоточием
моей боли...
Аминат, 67 лет
Бомбардировки. Первая война, это было под Новый год.
Мы жили в Грозном. И
шла информация, что войска подвига
ются к городу Грозному, что идут интенсивные артиллерийские
обстрелы. На окраинах уже шли бои. И
наша семья: я со своей
старой больной свекровью, сын и муж, мы уехали. Так сказать,
беженцами стали мы. Закрыли просто дом и уехали в село, но
накануне Нового года моему супругу вздумалось... Это было
очень легкомысленно, мы недооценили всей серьезности ситу
ации. Мы думали, поживем несколько дней и вернемся домой,
пока это пройдет. Он решил вернуться в город на нашу улицу, в
наш дом. Знаете, зачем? Чтобы купить детям апельсины к Но
вому году. Решил устроить Новый год детям. В нашем доме ле
жало сушеное мясо. И
чтобы всех накормить, он решил забрать
это мясо оттуда. Приехал в Грозный, поднялся на нашу улицу
и попал в жуткую обстановку. Он попытался открыть дверь,
но, видимо, разволнованный этой ситуацией, так и не открыл,
а развернулся и поехал обратно. И
они попали под обстрел.
Они остались живыми случайно. Впереди ехавшая машина, как
только выскочила на перекресток, сразу попала под огонь. Она
сразу взорвалась и загорелась. Тогда они свою машину притор
мозили, заехали к первому попавшемуся двору, заскочили туда
и стали искать подвал, куда спрятаться.
Дом был пустой, открытый. Они рассказывали: «Уже стано
вилось темно, и мы на ощупь нашли какое-то кольцо в полу,
подняли его, и это оказалось подполье». Такой вот маленький
подвал, где можно было находиться присевши. И
они туда за
лезли. Эту ночь они провели там. И
семь дней они не могли вы
йти из этого подвала. Потом они в доме нашли пакет, кулечек
такой маленький, с кукурузной мукой. В подвале нашли банку
соленых помидоров. И
вот из этой кукурузной муки они сде
лали такие сухие лепешки и ели их, запивая рассолом поми
доров. Главное, с ним был 14-летний мальчик, мой сын. Дом, в
котором они прятались в подвале, сверху весь практически раз
рушился за эти семь дней. Крыша, стены, все попадало на них,
и каждое утро они оттуда выбирались с трудом. Когда затихал
обстрел, они пытались выйти на свежий воздух, подышать, и
снова прятались. Машина стояла во дворе дома, она была за
щищена несколькими стенами. Благодаря этому машина была
целая. На седьмой день они увидели, что на эту улицу приехала
какая-то другая машина, водитель этой машины был в состоя
нии шока. Они подошли к нему, стали спрашивать, как он при
ехал, есть ли отсюда выход. И
он, глядя в пространство, даже
в лицо им не посмотрел, сказал: «Вот если по моему следу по
едете, вы можете выйти в центр и выехать». Потом мы узнали,
что на его глазах расстреляли брата и еще каких-то членов се
мьи. Мы встретились через семь дней. Я
думала, все, мы боль
ше никогда не встретимся. Человек уехал 31 декабря и вернул
ся 7 января.
НАЧАЛО
Аслан, 24 года
Помню, когда началась война, когда люди прятались, нача
лись первые бомбежки нашего села, потому что оно пригранич
ное и его было очень легко бомбить. Там со стороны Ингушетии
стояли пушки, даже издалека их было видно, и они бомбили.
Мы с братом были маленькие, брату было всего 4 года, мне
6 лет, и мы с ним в первый день бомбежки поднялись на крышу
дома, легли на крышу и смотрели. Бомбежки обычно делали
ночью, и нам было очень прикольно, когда мы смотрели, как
летят снаряды выше нас, над нами пролетают, красиво. Света
уже не было, было очень темно, и снаряды мимо нас летели.
внизу, оказывается, все нас искали, как сумасшедшие, потому
что не знали, куда мы пошли.
Когда первый снаряд попал в наш дом, это был минометный
снаряд, вот тогда я понял, что это не салюты, не фейерверки, а
реально тут людям было опасно. Но у нас никто не пострадал,
потому что мы были в подвале. Просто была разрушена часть
крыши и пара комнат. Это было первое ощущение, когда я по
нял, что вот уже настоящая война, она наступила.
Хуссейн, 57 лет
Я помню, как я вошел в первую войну. Это было для меня
как для еще молодого человека на тот период, ну, такое чув
ство долга, романтизм какой-то. Такой подъем какой-то, когда
ты знаешь, что пришла беда.
Когда мне было 25 лет, я заболел и лежал в больнице, и со
мной в больнице в палате лежал участник Второй Мировой во
йны, который в тот период был командиром «Катюши». Когда
показывали документальные фильмы о Второй Мировой во
йне, я вот наблюдал за ним. И
вот он рукой закрывал слезы,
у него слезы текли, и он прятал это дело. И
вот я тогда думал:
поколение, которое четыре, пять лет было на войне и выжило,
и днем и ночью пули, бомбы, я себе представлял. Как можно
было выжить вообще на войне? Вот он выжил, какой же он ге
рой, и другие герои, вот интересно, я тогда думал, вот смогли
бы мы, наше поколение, например, быть такими же, да, достой
ными пройти этот путь, мне интересно было, смог бы я пойти
на войну и вот как-то не испугаться, не убежать, ничего такого?
Вот такое у меня романтическое какое-то мышление было в тот
период. Я
не ожидал, что будет внутри бывшего одного госу
дарства война.
Ну, когда началась война, я встретил ее, как и все тысячи
других людей. Естественно, первые дни, как и любому нор
мальному человеку, было страшновато, потом этот страх через
15 минут проходит, после первого этого дела, просто самому
надо свои силы взять в руки и подавить страх, и потом он не
появляется больше. Вот начало такое.
Я непосредственно принял участие 26 ноября 94-го года,
когда Гантамиров с Таманской дивизией на танках попытались
захватить президентский дворец. Ну, в принципе, вот это мож
но и назвать началом войны, хотя она официально началась 11
декабря, но эти российские танки на нашей территории появи
лись 26 ноября. Для меня это, может быть, началом большой
войны и является, потому что через короткое время, от ноября
до декабря, уже российские войска начали двигаться по на
правлению города Грозного. И
впервые уже мы в районе села
Д. атаковали, ну, так масштабно, серьезно атаковали с приме
нением установки «Град». С подачи Масхадова новшеством
было на тот период применение этого «Града» прямой навод
кой по движущейся колонии. Я
думаю, там ущерб был доста
точно колоссальный, и большая паника была в российских ря
дах. А
такие локальные стычки уже были на подступах к селам,
когда из Моздока, фактически с осетинской территории, войска
переходили, уже там начались такие первые боевые столкно
вения с российской армией.
Для самого города Грозного начиналась война: первые про
летели самолеты на очень малой высоте, сперва пугали насе
ление как бы. Потом начали бомбить, или пугали, или делали
разведку. Не знаю, потому что невозможно было весь город
запугать. Но потом они применили в районе Транпарка бом
бометание. И
именно в том районе, где компактно проживали
русские. Это частные дома, и основная масса населения были
русские. И
первое бомбометание было вот в том районе. Я
сам
НАЧАЛО
непосредственно выезжал на место и смотрел, какие жертвы и
какие разрушения произвели эти бомбардировки. И
потом уже
начали по центру бить, в районе Садовой пролетел самолет,
кинул бомбу, там английская или американская журналистка
погибла. И
потом, когда там, куда кинули бомбу, инстинктивно
собрались люди, чтобы помочь жертвам, этот самолет дал круг
и второй раз бросил на уже собравшихся людей бомбу, еще
больше жертв появилось. Вот такое вот бессмысленное убий
ство мирного населения. Именно с этого началась для меня
лично вот такая серьезная, уже большая война.
Сацита, 48 лет
Я до последнего слово «война» не рассматривала, даже ког
да в ноябре вошли танки, потому что для меня война
– это была
Великая Отечественная война, другой войны я не представля
ла. И
когда на своем горбу я эту войну почувствовала, когда
бомбили город, я поняла, что да, это уже настоящая война. Как
назвать эту войну, и сейчас я, уже зрелый человек, не знаю, что
ж это было. Была ли это война, были ли эти контртеррористиче
ские операции
– я бы назвала это только одним словом: «убий
ство». Никакая это не война, просто убийство народа. Война
это какие-то идеи, на войне воюет кто-то один с кем-то другим.
Для меня лично война началась... В первую военную кампа
нию, в 1994 году, меня не было дома. Я
не знаю, почему, по ка
кой воле судьбы меня вынесло из города. Война для меня нача
лась тогда, когда я услышала, увидела по телевизору
– бомби
ли город. Я
уехала в Саратов к двоюродному брату буквально
перед первой военной кампанией. Когда телевизор включили,
там передавали, что «сегодня введены войска на территорию
Чеченской Республики, Джохар Дудаев скрылся в неизвестном
направлении». Тогда я обрадовалась: «Ну, вот и все,
– говорю
своему двоюродному брату,
– ну, наконец-таки это все успоко
ится». «Джохара, говорю, значит, отозвали опять в Москву. Нор
мально все будет». И
когда через несколько дней показали, как
бомбят город... У меня осталась здесь сестра родная, ее дети,
мама осталась, родственники мои. И
я это все видела только по
телевизору. Только в марте 1995 года я вернулась домой. Ког
да вернулась домой, я увидела разбитый город, остановилась
около библиотеки. Слоем в тридцать-сорок сантиметров лежал
пепел, все было разбито, все сгорело, а на двери написано ме
лом: «Сацита, если ты живая, меня найди». Такая была фраза.
Потом я ехала домой, как зомбированная, я не плакала.
подъехала к дому, таксист меня высадил, видимо, решил, что
там что-то случилось. Я
зашла домой и услышала стук молотка:
«Тук-тук-тук». Дом весь разбитый, я по этим кирпичам пробира
юсь. В самом конце двора мама стоит и ремонтирует курятник.
У нее от взрыва, от взрывной волны, все куры умерли, их оглу
шило, куры умирают, перепонки у них там... И
чудом уцелел у
нее один петух, который вместе с ней был всю войну. Я
захожу,
мама заколачивает ограду, чтобы петуха загнать, петух стоит
рядом и так на нее смотрит, не убегает. Я
подошла, маме гово
рю: «Мам»,
– не плачу, хотя чувствую, я сейчас что-то услышу.
«Мам,
– глупо и тупо говорю,
– мам, какая у вас зима была?» Я
же в марте вернулась. Мама говорит: «Зима,
– говорит,
– была
холодная. Ну, ничего».
– «Мам, у вас вода была?»
– «Да, вода
была».
– «А чего, остальные куры у тебя умерли?»
– «Да, ты же
знаешь, у них перепонки...»
Что с вами происходило во время войны?
Как вы жили?
Из дневника Сациты
Confiteor
...только перед тобой,
Всевышний,
только перед тобой,
моя совесть,
и перед тобой,
чистый белый лист.
1/1 2000 г. Какая непривычная комбинация цифр. Сейчас око
ло 12 ч. дня. Тишина
– единственное, что запоминается и что
радует.
2/1
– Мы почти не спали в своем убежище надежды. Ночью,
около 10 часов, раздались взрывы, били по нашему дому. Наш под
вал затрясло, погасла лампа; стало темно, страшно и тихо.
Тишину прервал скулящий вой Шарика, собаку, кажется, ранило.
Утром мы пошли с мамой домой, посмотреть, что с домом.
Наш переулок напоминал жалкое зрелище: скрюченные и подби
тые деревья, груда разбросанной земли и кирпича, весь переулок
перекопан мином(етной) очередью. Какое счастье, что на улице
в это время никого не было.
Парад войны набирает новые формы и обороты. Мы терпе
ливы. Мы медленно ждем конца парада.
3/1. Что-то страшное с утра. Что-то случилось с солнцем,
небом, кругом пулем(етный) огонь.
5/1. Заканчивается пятый день нового года. 14 человек сидят
в мрачном подвале с одной светлой мечтой
– выйти на свет.
на высоте
– 5 т(ысяч) м(етров)
– «черный крест смерти». Вар
варская война все продолжается. Наши прогнозы, что 5.1 война
закончится, не оправдались. Война, помимо того, что приносит
сильные разрушения и много невинных жертв, война убивает в
человеке все лучшие его черты. Как изощряется человечество в
своем желании побольше убить. Слуги дьявола находят все но
вые и новые способы народоубийства.
6/1. Удивит(ельная) тишина. К чему бы это? Я даже не спу
скалась в течение дня в подвал, целый день была дома. Какое это
было счастье: дышать свежим воздухом, без страха ходить по
улице, припорошенной чистым снегом. Теперь мы будем ждать
– 10.1 (говорят, закончится война). Ск(олько) раз мы утешали
себя, что вот-вот
– и войне конец: один, два, пять, 10, 30, 40, 50...
13/1. Старый Нов(ый) год.
В молодости мы, девчонки, любили этот праздник. Мы ста
вили зеркала, свечи и начинали гадать. В полночь в зеркале дол
жен был появиться суженый
– жених. Но он не появлялся. Ни в
зеркале, ни в жизни. Но это были детские забавы. Сейчас мы «га
даем» не в детские игры. Мы гадаем на «кофейной гуще», когда
закончится война. Наши прогнозы не оправдываются. Сейчас мы
не ставим сроки, когда закончится этот подвальный роман.
Все действ(ующие) лица этого романа (11 жен(щин) и 4
муж(чин) взвинчены и напряжены до предела. Раздражаемся безо
всякого на то повода. Через секунду миримся. Надоела нам всем
эта подвальная жизнь. А
конца войне не видно. Изо дня в день
одно и то же. Сутра «черные кресты», как голодные шакалы, кру
жат над городом. 100, ПО, 120, 150
– ск(олько) можно. Он же ум
рет. Он уже умер. Одни и те же проблемы: вода, дрова. Загнали
нас в угол, и мы, как испуганные кошки, царапаем только стену.
14/1. Умер Шарик. Перед смертью у него были такие жалост
ливые и молящие глаза. Но мы не могли ему ничем помочь. У соба
ки, кажется, был перелом позвоночника. Сейчас он лежит в углу
с вытянутыми лапками.
15/1. Второй день начался с сильного артобстрела, в небе
«кресты». После 5-днев(ного) затишья все началось по новому
кругу. Федер(алы) готов(ятся) к очередному) штурму Грозного.
Бедный, любимый и родной Грозный! Что делают с тобой варва
ры. Окружили тебя тесным кольцом, разбили сверху на квадра
ты и бьют по незаживающим ранам. Твои некогда цветущие и
красивые улицы похожи на картины художников-сюрреалистов.
Человек не может творить такого. Это можно только приду
мать. Или это может присниться в кошмарном сне. С высоты
нашей горы нам видно, как черные кресты, совершив «круг дья
вола», направляются в сторону Минутки, взрыв на неск(олько)
секунд сотрясает землю, а потом появляется черный клубок
дыма.
Всю ночь мы слышали гул самолетов, всю ночь бомбили. А
до
выборов еще далеко. Еще не один клуб дыма будет витать в воз
духе.
А страх не покидает тебя ни на одну секунду.
17/1. Кажется, 17/1. Я
не помню ни числа, ни дня недели. Все
дни сливаются в один день. Я
привыкаю к этой подвал(ьной) жиз
ни. Человек медленно привыкает ко всему. Человек привыкает и к
нечеловеческим условиям жизни. Разве месяц тому назад я могла
себе представить, что буду месяц жить в нечеловеч(еских) усло
виях, спать на жесткой сырой постели, сколоченной из выбро
шенных досок. И, медленно привыкнув к этой жизни, я переста
ну сопротивляться. Это привыкание ко всему
– самое страш
ное. В голову всегда лезет один и тот же сюжет
– «Женщина в
пес(ках)». Привыкнув к жизни в песках, глав(ный) герой под конец
уже сам не захотел оставить свое убежище в песках, куда его
насильно затолкали. Он привык ежедневно разгребать песок,
рубить дрова; привык мыться раз в м(есяц), постепенно теряя
человеческие привычки и человеч(еские) мысли. В конце концов, он
сам становится таким же, как и женщ(ина), с которой он про
жил многие месяцы.
Мне это все напоминает мою подвальную жизнь. Но я буду
сопротивляться, я никогда не привыкну к этой жизни. Мы выбе
ремся. Я
должна выбраться...
19/1. Третьи сутки штурмуют Грозный. Нам хорошо видно и
слышно, как в районе Минутки идут бои. Третьи сутки артоб
стрел не прекращается ни на мин(уту). Но я с мамой все равно
выбегаю из подвала, кормлю скотину и кур. За полчаса мы успе
ваем сделать все свои дела. Дольше оставаться наверху нельзя,
минометы разрываются совсем близко.
Вечером мы слушали «Свободу»: федералы дошли до Минутки.
21/1. Ужас и страх
– два чувства, кот(орые) преследуют
меня целые сутки. Сна практически нет. Я
не засыпаю, а просто
проваливаюсь в бездну темноты. Просыпаюсь
– кругом бездна,
кругом тьма. Так хочется света. А
война продолжается. С горы
«отборные войска Рос(сии)» хладнокровно расстреливают наши
дома. Ск(олько) же это может продолжаться? Скоро четыре
месяца, как началась война, четыре месяца ожиданий и надежд.
ровным счетом ничего не знаю об этой войне. Только бомбежки
и бегство из подвала домой и обратно. Страх, смерть, слезы.
стала забывать, как выглядит город ночью, забыла гул авто
буса, светящиеся фонари вдоль улицы, я забыла, как выглядят
витрины магазинов. Мне кажется, у меня не было другой жизни.
была бесконечная война; были разбитые крыши, перекопанные
улицы, бомбежки, минометный обстрел, постоянное чувство
голода и страх за свою жизнь и за дом. Все сливается в темном
подвале и превращается в одно пятно.
29/V. Бьют, бьют, бьют... Горят дома, совсем рядом раз
рываются мины. В небе кресты. Всюду мрак. Я
устала бояться,
устала бегать.
Хочу света, хочу свежего потока воздуха. Кругом пылают по
жары, горят улицы, горят...
Сацита, 48 лет
То, что было в 99-ом году, это вообще не понятно, откуда
эти люди взялись. В эту войну я уже никуда не уезжала, ни на
один день. Когда мы покидали город, уезжали через Гикало,
когда вертолеты обстреляли впереди колонну, были убитые.
Это ж тоже, наверное, система? Ну, видят, что мирные беженцы
уезжают, видно же с вертолета. Объясните, зачем? Когда-ни
будь, может быть, военный у меня интервью возьмет? Я ему за
дам эти вопросы. Я
скажу: «Уважаемый генерал, ответьте мне
на один вопрос: если мирная колонна едет, и вы видите, что
там женщины и дети, зачем вы ее обстреливаете, зачем взры
ваете? Зачем?» Понятно, там эти боевики, но мы-то люди, бабы
с детьми... То есть я тоже попала под обстрел в августовских
событиях. Вернулись, когда были эти знаменитые переговоры
хасавюртовские. Ну и потом опять начался полный развал, ору
жие, стреляли.
После августовских событий, ровно через месяц, я верну
лась домой и больше уже никуда не уезжала. Третью военную
кампанию 99-го года я видела изнутри уже сама, я была здесь.
видела, когда боевики по улицам ходили, когда доблестная
советская Красная армия расстреливала мирных людей, это я
видела... Я, знаете, как мамаша Кураж, на своей телеге сидела:
лишь бы прокормить себя и тех людей, которые вместе со мной
сидели в подвале. Нас было там человек 14–16. А
мне нужно
было этим людям воду таскать, дрова приносить, надо было
бегать, я была самая молодая.
Когда боевики уходили, сказали нам: «Пойдемте, выходи
те с нами, вас расстреляют». Я
сказала: «Пусть расстреляют,
но расстреляют в моем доме, никуда я не уйду». С третьего на
четвертое боевики ушли. Четвертого была такая тишина... Я
не
сколько раз говорила, что восьмое чудо света
– это тишина.
вам тоже советую, послушайте ее. Это бывает, когда долго
ее у тебя нету, а иногда так бомбили, бомбили и бомбили, я
руки поднимала к небу и Всевышнему говорила: «Всевышний,
ну дай мне просто 15 минут постоять в тишине. Это так здоро
во
– смотреть на этот мир, который Ты сотворил!» Такая тишина
была, знаете, как будто ненормальная тишина... Я
взяла мел,
стала бегать по дворам и писать: «Здесь живут люди, здесь жи
вут мирные люди, здесь живут люди»... Четвертого числа, где-
то, наверное, после обеда, опять начали с миномета. Самый
плохой вид оружия
– это миномет. Он тебя где угодно достанет.
Страшный минометный обстрел начался, страшный.
И тогда зачистки начались, стали ходить по улицам. Нам по
везло, спасибо тому красноярскому ОМОНу, который стоял у
нас на участке. Нам говорили, знаете, если завтра у вас будут
зачистки, это не мы вас зачищаем. Систематически заезжали и
зачищали с других комендатур.
Соседа убили. К ним пришли во двор зачистку делать (я не
знаю, какой это ОМОН был), а в руках у него были четки, он,
видимо, молился. Они его вывели оттуда, около стены постави
ли, расстреляли, кирпичами закидали, на самый верх кирпичей
сели, и водкой
– за царство его небесное, еще и водкой поли
вали. А
он под кирпичами лежал, убитый. Но такого вот, мас
сового, убийства у нас не было. И, повторяю, нашему участку
повезло, у нас красноярский ОМОН был.
Так мы выжили в подвале, и 3-го вылезли из подвала. Я
вы
шла на работу числа 22-го февраля. Вышла в город, на первом
же блокпосту, не на первом, на Минутке (ой, дура была, какая
дура была) разругалась с одним солдатом из ОМОНа. Откуда я
знала, что они там звери, я в подвале же сидела. А
я молодая
такая была, худенькая. «Руки, говорит, покажи свои». Я
пока
зала руки. «А чего они у тебя в ссадинах?»
– «Дрова колю».
«Плечо,
– говорит,
– покажи». (Носила оружие
– не носила). «А
где мужики?»
– а я говорю: «А мужики в горах воюют». Дура
была, сейчас бы не сказала.
На другом блокпосту солдат к нам подходит с зачисткой.
говорю ему: «А где дома? Что вы тут наделали?» Он говорит:
«Мы вас пришли спасать». Я
говорю: «Дома зачем разнесли?»
Там на Минутке вообще ни одного дома не было, на площади
Минутка. В первый день вышла в город, а там, естественно, до
били все, что, может быть, не добили в первую войну.
Вышла на работу, вернулась в эту свою сгоревшую библи
отеку, стала крышу делать. Не знаю, наверное, так мне надо
было
– это все делать. Тяжело было, но война закалила.
Я провела 56 дней в подвале. Я
дневник вела в подвале.
Когда сейчас дали мне почитать Полины Жеребцовой дневник,
мне смешно стало, я же такой же дневник вела. Помню, как
мой сосед мне говорил, что, дескать, тебя убьют, меня убьют,
напиши про меня красиво, чтобы я был такой хороший, герои
ческий.
56 дней мы сидели. Бомбили, стреляли, это все было. А
по
том, наверное, с третьего на четвертое, когда все боевики стали
выходить, и в районе Алхан-Калы они попали на минные поля,
в этот же день два пацана с нашего участка убиты были. Они
не воевали, они просто остались, не уходили, не захотели по
кидать своих родственников, родителей. Многие боялись оста
ваться в городе, потому что будут зачистки, и вот они вместе
с боевиками уходили, потому что те сказали, что им гаранти
рованно выход дадут. Там, наверное, вообще было 50 процен
тов просто мирных детей, которые, боясь, что их здесь убьют,
просто выходили из города. Два моих соседа так выходили, и
там их убили. Одного труп так и не нашли, говорят, люди его в
общей яме закопали, а одного труп нашли. Они не воевали.
Но это, это не была война... Пусть придумают новое слово
в литературе, которое вот это все обозначит. Когда к нам при
зачистке зашли омоновцы, я сразу вышла (я ж не знала, что это
какой-то ужас). А
мы как научились
– частный сектор, чтоб бы
стро пробегать, мы как-то научились: заборы убирали или дыр
ки в заборах делали, по вьетнамской системе, и везде бегали.
по этой системе выскочила, очень коротким путем пришла
домой к себе, кур хотела покормить. И
тут я выхожу, а они со
всех щелей повылазили
– идут, идут, идут
– и на меня напоро
лись. Как они меня не расстреляли, я не знаю, наверное, просто
повезло. У них самый старший был, он говорит: «Девушка, вы
кто?» Я начинаю: «Ребят, здесь боевиков нету, боевики ушли.
Вчера ночью ушли. Я
вас прошу, тут никого, давайте я вместе с
вами пройду, покажу вам дома, скажу, кто где живет». Начина
ем переговоры. Один мне говорит: «А вы кто такая? А здесь «чи
чики» есть?» Я: «А кто такие чичики?» Он говорит: «Ну, чеченцы
есть?» Я говорю: «Есть. Я
– чеченка». «Как чеченка? А че ты так
хорошо на русском говоришь?»
– «Вы чего,
– говорю,
– полу
чили инструктаж, что мы здесь с набедренными повязками бе
гаем? Вообще, говорю, я директор библиотеки». Один: «А че, у
вас еще библиотеки есть?» И потом, видимо, самый старший
из них вышел, я ему объяснила, говорю: «Вы к нам подойдите,
к нашему подвалу, мы все выйдем», и он тоже говорит: «Хо
рошо, девушка, давайте». Мы подошли к нашему подвалу, все
повыходили. Они к нам в подвал спускаться побоялись, тоже
несмелые были. Мы вышли, показались, одни бабки, калеки
стоят. Ну, и они уехали.
Я хотела бы найти того врача, который мне жизнь спас, по
тому что, если бы не он, я бы просто умерла. У меня в протоке
застрял камень, и все, я уже умирала, у меня наступил болевой
шок. Мама моя в 12 часов ночи идет к этим, к блокпосту. Изда
лека кричит: «Ребята, не стреляйте, ребята, не стреляйте!» А у
них такая огромная собака еще. Они кричат: «Мы на вас сейчас
собаку натравим». Мама говорит: «Не стреляйте. Дочка умира
ет, дочка». И
вышел военный, солдат говорит: «Я пойду». И
он
ночью вот по этим заборам, представляете, пришел. А
я его
не помню, я уже в болевом шоке лежала, умирала. Вот зашел,
он сам из Красноярска, по-моему, Виктором себя назвал. И
он
приходил, неделю ходил ко мне, приносил книги читать, ког
да узнал, что я библиотекарь. Принес мне детективы Чейза по
читать. Я
честно говорю, я чувствую огромную благодарность,
но, с другой стороны, увидь я его сейчас, не узнаю, потому что
я была в таком состоянии, что я не помню его. Наверное, нам
просто повезло.
Шутка, конечно, не шутка
– перед нашим домом, где мы в
подвале жили, упал снаряд, и такая большая образовалась во
ронка огромная
– огромная воронка была. И
я на второй день,
когда уже стало спокойнее, начала искать лист по ширине этой
воронки, положить. Дядька мне говорит: «Ты что делаешь? Ты
чего лист притащила?» А я дядьке: «А когда нас кого-то убьют,
чтобы мы не бегали, не копали, вот туда,
– говорю,
– положим,
землей присыплем, прикроем, а потом перезахороним». Я
это
говорила, как о самых обычных вещах. Дядька шутил и гово
рил: «Тебе и мне воронка подойдет, мы с тобой маленького те
лосложения».
Человек привыкает ко всему, спать на нарах, не купаться,
не мыться. Сейчас дико не искупаться один день, да? Дико,
правда? Привыкаешь. Не сразу, но привыкаешь. Привыкаешь
плакать беззвучно. Ты лежишь в темноте, у тебя просто слезы
текут, и ты знаешь
– рядом лежит мама, и мама уже знает, что я
плачу, и начинает с тобой разговаривать.
Тяжело, когда у тебя на глазах убивают. Вот у меня уби
ло прямо на глазах соседа нашего. Такой замечательный был
мальчик. Это еще когда был ноябрь, когда еще людей много
было, потому что люди только начинали уезжать. Начинается
обстрел, мы все бежим в подвал. Я
выскочила последняя, а там
сосед был, смотрю, он выбегает. И
я говорю: «Пойдем в подвал,
он ближе». Я
помню, как он смотрит наверх, а там, наверху, око
ло школы, жили его брат и мать. Он говорит: «Нет, я, наверное,
к матери пойду». И
от меня отошел на какое-то количество ме
тров, раздался взрыв, я поворачиваюсь... В него попало, имен
но в него. Я
помню, когда его убило, у него полголовы снесло,
вот так. Я
вместо того, чтобы бежать вниз, бегу к нему. И
все, я
уже ничего не слышу, уши заложило. Я
смотрю на него, у него
нет лица, пол-лица нету. Я
на него смотрю и не помню... По
том прибежал родственник, схватил меня и поволок в подвал.
Побеги он вместе со мной, остался бы живым. Таких моментов
много было, я видела и убитых, и мертвых... Ну вот, а мне, вид
но, не судьба была.
У меня образ врага
– это самолеты. Когда они бомбят, это
просто ужас. Я
и сейчас не могу слышать, когда гудит самолет.
редко-редко сажусь в самолет по одной простой причине
я не могу этот гул слышать. Это враг, самолет. Такой черный...
его называю «черный крест». Вот он летит и смерть несет. У
меня такой образ врага, наверное, больше вырисовывается,
чем человек в военной форме...
Минат, 26 лет
Это был 95-ый год. Как обычно, самолеты, мама в панике
кричала, и все соседи к нам прибегали, так как у нас большой
подвал был, и все у нас прятались. Тогда на наш огород попала
глубинная бомба, я помню, что я ударилась из-за волны. Как
раз бомба взорвалась, нас придавило к полу, потом все подня
лось
– амортизация какая-то, я не знаю. Сначала нас придави
ло, потом мы смогли как-то встать, все нормализовалось, и все
в пыли были и в панике. И
тогда никаких признаков, ничего не
было, все потом началось. У меня начались боли. Я
была очень
активным ребенком и постоянно играла, постоянно на улице,
и все говорили: «Вот, ты долго-долго бегаешь, много бегаешь,
много играешь, поэтому у тебя боли». Каждую ночь болело, я
плакала. Мама заставляла меня дома сидеть, чтобы я вообще
не выходила, но тогда еще сильнее начиналось. Мы с ней хо
дили по всем врачам, они говорили, что это испуг, но никто не
знал, что именно со мной. Меня лечили в разных больницах,
мы по всей Республике ездили
– и к знахарям, и к травникам,
но диагноз поставить так и не смогли.
Мои родители родились и выросли в этом селе, они дом,
все построили своим трудом и не хотели покидать, никуда бе
женцами выезжать не хотели. И
все эти две войны мы жили
там. Разрушали дом
– мы опять строили, мама все приводила в
порядок, то одну комнату, то вторую; потом опять разрушали,
и опять она старалась как-то все возвести. А
я тогда еще, пом
ню, там же свет отключали, и к нам обычно все соседи собира
лись, так как отец с аккумулятором что-то делал и подключал
телевизор, и все смотрели новости. А
мне каждые два-три часа
надо было пить лекарство, у меня приступы бывали, я кричала,
плакала, и все соседи еле-еле досматривали новости и уходи
ли, не могли уже выдержать. У нас только одна комната после
разрушений была, и сестренки
– одна в одном углу, другая
– в
другом
– сидели и плакали. Ну, это был ад. Меня не могли с
постели двигать, вообще, сразу приступы у меня начинались,
трогать мама не могла.
Я лежала в 1999–2000-ом годах, как прикованная. В 2000-
ом, в феврале, мы, как обычно, тихо дома были. У нас рядом на
поле были солдаты, у них там часть была, и каждую ночь кида
ли снаряды маленькие, некоторые бегали в подвал по ночам, а
меня вообще не трогали. Так, все было спокойно, на мелкие эти
снаряды никак не реагировали. А
к вечеру началось
– ужас, сна
ряды, была суматоха, мама с соседом прибежали, она затопила
печку в подвале. Я
понимала, что готовится что-то страшное,
потому что она в подвале нам условия какие-то создавала, все
это делала. Это, кажется, было тогда, когда из Грозного выхо
дили наши чеченские парни, они сдавали Грозный и по всяким
селам бежали. И
тогда мама меня отвела в подвал, я кричала,
молила меня не трогать, опять все началось, плакала, а она го
ворила: «Главное, чтоб ты не умерла, а все остальное, оно все
приложится. Ты плачь, сколько хочешь, но надо в подвал». От
вели в подвал. Соседи к нам тоже пришли
– и пыль, и взры
вы
– боялись, что вот-вот к нам гранату бросят (там маленькое
окошко было в подвале), так. как тогда это происходило. И
все
боялись, мама просила тихо сидеть, но дети плакали. Я
тогда
знала несколько аятов наших и успокаивала детей. Они вокруг
меня, я читала, и они за мной. Одна бабушка кричала: «Выне
сите меня отсюда, я задыхаюсь». От этого дети еще сильнее на
чинали кричать. И
мама на нее (просто у нас не принято на стар
ших голос повышать, тем более она была родственницей моего
отца), а мама тогда вообще обо всем забыла, для нее главное
было, чтоб панику не устраивать в подвале, и мама ей: «Успо
койся, тут дети, ты же взрослая, ты должна понимать, успокой
ся хотя бы ты». Я
думала всю ночь: «Лишь бы рассвет, лишь бы
свет в окно!» Не знаю, казалось, что с рассветом все закончится.
до рассвета мы молились и глотали эту пыль, друг друга во
обще не видели.
Были сквозные снаряды, сверху наш дом был полностью
разрушен. Мы на холме, а все остальные дома
– они ниже.
все попадало на наш дом, так как он выше. И
в ту ночь
– я не
знаю как, но основная часть села вообще ничего не слышала.
Спокойно спали люди. И
даже те соседи, которые живут про
сто через двести метров, они тихо спали. Они в глубине где-то,
поэтому до них не доходило. Они тихо спали и не знали, что
такое у нас происходит. Сначала танки, и всю ночь
– снаряды,
снаряды, снаряды...
С рассветом я услышала шум вертолета. Сначала думала
наверное, наивно, ну, ребенок,
– что сейчас все закончится, у
меня такая наивная мысль была: «Сейчас с помощью этого вер
толета все завершится». Но это было самое ужасное. Шум вер
толетов, мама вышла, моя средняя сестренка вышла: «Мама,
наш дом!» Мама говорит: «Какой дом! Пусть все рушится, глав
ное, чтобы мы были живы». Она кричит и плачет. Потом сосед
ка прибегает: «Это что с вами случилось-то?»
– и начинает сме
яться. Мама говорит: «Ты что, дура? Ты не понимаешь, что мы
вчера пережили?» И потом вертолеты начали. И
тогда у нас уже
невозможно было оставаться. Я
не знаю, как они называются:
то ли какие-то ковровые ракеты, то ли бомбы были, которые
они бросают, но они сметают все. Все выбежали из подвалов,
вниз по реке хотели пойти, выйти из села, но уже невозмож
но было
– вокруг стреляли. И
мы сначала побежали к соседям,
мама меня держала на спине и бежала со мной. За нами две
сестренки, брат и соседи, мы сначала к ним забежали. Потом
опять все выбежали. И
я помню, что мама не могла уже, мне
было 14, хотя я была худая от болезни, но все равно, ей тяжело
было, и она бежала с нами, и тут вертолет, он чуть ниже спу
стился, и мама тогда нас бросила под дерево, у нее одеяло
было, набросила, и сама легла на нас. Я
помню, что было видно
этих солдат, которые там сидели. Когда я это вспоминаю, мне
бывает обидно. Женщина и дети, ну, видно же сверху, если я их
видела, то они точно нас видели. И
они вокруг нас стали стре
лять, чтобы испугать. Думала, вот-вот в меня попадет. И
так они
нас чуть-чуть попугали и отлетели. Мама встала, и опять мы по
бежали. А
через речку жили наши дальние родственники, они
позвали нас: «Быстро-быстро к нам в подвал, там еще наши
сидят»,
– и мы побежали. Тогда все испугались, и мы пошли к
дяде моей мамы, у них тоже был огромный подвал.
Когда мы бежали по этому снегу, были видны пятна крови,
это те парни, боевики, которые выходили из Грозного, оказы
вается, проходили через наше село ночью. Поэтому нашу верх
нюю часть так бомбили в ту ночь. И
наутро самолеты и вер
толеты, они все как бы доделали. И
тогда были видны куски
хлеба, сахар, их одежда, они по дороге все бросали и бежали.
Мы пару дней побыли в подвале, и я помню, у нас где-то в сере
дине села убили троих братьев
– их вытаскивали из подвалов,
молодых ребят, выводили на поле и расстреливали. Из одного
дома
– единственный сын он был
– его убили. Еще где-то 16–18
парней вывели, и из них, кажется, остался один. Просто он не
скончался после ранений, еле жив остался. Они почти всех пар
ней, всех мужчин вывели на поле в конце села и всех проверя
ли, а тех, которых они в тот момент в самом разгаре вытащили
из подвалов, их они расстреливали. Потом мы опять, когда все
затихло, обратно в свой дом
– мама одну комнату привела в
порядок
– и начали жить у себя.
Я помню, что к нам солдаты приходили тайком от своих
главных командиров и продавали солярку
– молодые, не те,
которые тогда были в горячее время. Весной они там охраняли
все это
– в каждом селе по военной части посередине. Ближе
к лесу у них части бывают. И
эти срочники, кажется, восемнад
цати-девятнадцатилетние ребята, они приходили и обменива
ли солярку на что-то. Ну, тушенка им надоела, и они меняли на
хлеб, на лепешки и постоянно к нам приходили, и я понимала,
что этим людям
– им это все не надо. Молодые, их туда привез
ли, и я знаю, что они ужасно боялись, и в то же время им при
ходилось там. Они часто к нам во двор приходили, но боялись,
что их наши сдадут и расскажут. Говорят, что над теми, которые
пытались сбежать, над ними эти командиры издевались, ну,
старшие над этими молодыми, они мучили их.
И зачистки были у нас, к нам с оружием каждый день вры
вались, все обыскивали, все вверх дном, весь дом, и уходили.
однажды в такой день я лежала у окна, чтоб у меня хотя бы
была возможность смотреть на улицу, и когда они ворвались,
мама попросила, чтобы они опустили оружие, потому что там
ребенок больной, она испугается. И
я помню, что этот майор
приказал, чтобы они опустили оружие, и так они вошли. Хотя
это были солдаты, сейчас я понимаю, им угрожала опасность.
Все равно, он поверил и приказал опустить оружие, тихо зайти и
не шуметь. Зашли, обыскали дом, этот майор сел со мной, что-
то мне сказал, я не помню, что он мне говорил, положил рядом
150 рублей, рассказывал про какую-то больницу в Москве, со
ветовал туда меня отвезти, и так ушли. Тогда у меня отношение
поменялось, что все-таки их тоже что-то заставило туда пойти,
ну это их служба, им приказали, они тоже не от сладкой жизни.
Я раньше думала, и когда была маленькая, и когда война
шла: «Почему это люди нам не помогают? Почему они не видят
того, что творится? Почему все не выходят, что-то не делают?»
Это, наверное, потому, что не было сплоченности и сострада
ния. Ну, это далеко, у каких-то людей, сейчас все пройдет,
– на
верное, так думали. Это не только о России, вообще, я думала:
почему весь мир не откликается и нас не спасает?
Рамзан, 57 лет
Естественно, порядок жизни был полностью нарушен. То,
как мы жили, пытались что-то там достраивать, пристраивать
с взрослением детей, работа, увлечения
– все это нарушилось,
все перестало существовать. Жизнь, она как бы остановилась. У
людей был свой образ жизни, свои профессии, увлечения, этот
период эту жизнь отнял. Из моей жизни этот период выброшен.
Мы только однажды выезжали в Дагестан на пару меся
цев, чтобы избежать первого соприкосновения с военными, не
зная, как они себя поведут. Будут ходить по домам, будут уни
жать, оскорблять. Чтобы избежать этого момента, мы уезжали
на два месяца в дагестанское село, заранее подготовили это
место, чтобы не было каких-то проблем, и больше мы дом не
покидали.
На фактор гуманитарной помощи я никогда не уповал, но
все-таки у нас было много семей абсолютно беспомощных,
где не было взрослого работоспособного мужчины. Старики,
какие-то категории людей, которые не могли себя обеспечить.
вот по отношению к ним, я думаю, гуманитарная помощь
многое сделала, и я могу быть только благодарным тем между
народным организациям, которые в этот тяжелейший период
спасли от голода тысячи и тысячи людей. Но сам я с этим не
соприкасался, мне даже было бы неудобно принимать гумани
тарную помощь, поскольку я был в состоянии сам прокормить
свою семью.
Каждый человек по-своему психолог. Он наблюдает, сопо
ставляет, сравнивает, делает какие-то выводы. Когда мы поки
нули наш дом, наш город и находились в другой республике,
там каждого мало-мальски знакомого человека обнимаешь
это такие приятные, положительные эмоции. Когда жизнь сдви
нута с обычной колеи, люди становятся ближе, роднее. Но ког
да они возвратились, и жизнь стала налаживаться, все верну
лось, как говорится, на круги своя. Люди стали обычными. Я
так
понял, что эти две войны практически не сблизили людей, не
сделали их мягче, чище, честнее. Наоборот, обозначился пласт
людей, достаточно равнодушных, циничных, которые заполу
чили какие-то материальные блага и стали резкими, жесткими
в отношении других людей. С этим сталкиваешься постоянно в
быту, на дорогах. Новые чеченцы, новые русские
– фактор на
шего времени.
Моей семьи война в этом плане не коснулась
– не убило
никого. Но радости по этому поводу, естественно, нет, потому
что я всегда чужую боль воспринимал как свою. Самое тяжелое
никогда не забуду
– это когда находишься с близкими людь
ми в подвале, скажем, какое-то время, и вот, когда раздаются
взрывы, ты видишь прямо перед собой детей, мать, и ты по
нимаешь, что ты ничего не можешь изменить. Эта беспомощ
ность взрослого здорового, здравомыслящего человека, когда
ты против этого абсурда ничего не можешь сделать. Это самое
тяжелое.
Лиля, 51 год
Периодически у нас какие-то войны локальные возникали.
Это было в 1995-ом году, например. Когда сыну моему млад
шему было 8 месяцев, а старшей дочери 12 и старшему сыну 7
лет. Выборы главы республики устроили, боевики вошли в наш
город, чтобы сорвать эти выборы, и где-то неделю бомбили со
всех сторон, а мы между нескольких огней оказались. Мы боль
шую часть времени жили в подвале. Подвал нежилой был, про
сто погреб, чтобы хранить все эти соления, зимние заготовки.
Мы там специально доски положили, чтобы детей можно было
уложить, а сами сидели. Тогда ни памперсов не было, ничего.
Зима, декабрь 95-го года, подвал не отапливаемый, в нем про
рвало какие-то трубы из-за обстрела, не было ни газа, ни воды,
ни света. С керосинкой, со свечкой мы туда заходили, ну, забе
гали, когда очень уж сильный обстрел начинался. Сыну восемь
месяцев, у него как раз был период, когда он начал ползать,
ему все время хотелось ползать, он кричал, чтобы его отпусти
ли, а на пол, по камням ползать не пустишь, по холодной земле.
вот, когда было затишье, мы выбегали из подвала, пробега
ли через двор и заходили в дом, чтобы хоть немного он мог в
зале поползать, успокоиться. А
в подвал забегали, потому что
свекровь очень сильно боялась, у нее просто животный страх
был перед этими обстрелами. У меня этого, к счастью, не было,
видимо, я себя морально подготовила.
Когда началась война, я поняла, что это надолго, что если
я сама себя не настрою и не сумею с собой справиться, то это
отразится на психике моих детей, мужа. Я
даже нашим домаш
ним
– недалеко от мужнина дома мои родители живут
– по
шла туда, собрала всех женщин, там много семей, и сказала:
«Вот эта война
– не на день, не на два, не на месяц, это годами
может длиться, поэтому будьте готовы к этому, постарайтесь
успокоиться, справиться с собой, поддержать своих мужей, де
тей, на вас смотрит вся семья». Они меня там заклевали: «Ты
что, с ума сошла, как это
– годами может длиться, вот сейчас
все поймут, сейчас Ельцин поймет, что неправильно здесь все
делается, международная общественность поддержит, это не
может так продолжаться». Но я понимала, что это надолго.
Домашние мои все уехали
– женщины, остались только
мужчины. Мужчинам у нас стыдно считалось уезжать
– они
мужчины, не должны бояться. И
вот эта гордость мужская
– она
очень многих к смерти привела. Ну, женщины у нас как?
– они
где-то на похоронах могут выплакаться, а мужчинам на похоро
нах нельзя плакать, женщины могут показать свой страх, куда-
то убежать, а мужчины должны держать лицо. И
эта необходи
мость все время все в себе держать очень сильно сказывалась.
помню, особенно в годы войны, молодые мужчины умирали
один за другим, и мы просто не успевали на похороны ходить.
Очень большая смертность была среди молодых мужчин, это
были инсульты, инфаркты, на нервной почве все это было, из-за
страха! В одном квартале мы жили, дом мужа и дом моих ро
дителей, я туда ходила, там две коровы, хотя раньше до этого
я коров никогда не доила, но молоко
– это все-таки продукт,
потом я пекла хлеб на нашей улице и нашим мужчинам остав
шимся раздавала. В этот период из женщин на два квартала
остались только я и одна соседка
– она одинокая была. Все уе
хали, женщины с детьми уехали, а я осталась, потому что не
хотела мужа оставлять одного, а он бы не уехал. Мне вообще
было все равно, думала, зачем мне жить, если он умрет. И
по
том, я знала, что он неприспособленный, готовить не умеет,
стирать не умеет, как он сам будет ухаживать за собой. И
дети
не хотели никуда уезжать, потому что у них привычный круг
игрушки какие-то, свой мирок. Время от времени начинались
слухи, что в город войдут боевики, надо уезжать, дети начина
ли плакать, просили меня, чтобы мы никуда не уезжали. Дети
дома хотели оставаться. И
когда что-то начиналось, они сразу
бегут ко мне, видят, что я внешне спокойна, хотя внутри, конеч
но, было волнение, но больше было чувство ответственности, а
не страха. Они подходят ко мне, например, я замешиваю тесто,
стоят и смотрят внимательно. Обстрел начинается, все бегут,
паника, свекровь кричит, бегает, они смотрят на меня, видят,
что я спокойна, и я им говорю: «Да он пролетит, он не сюда, он в
другое место летит, самолет, он нас не обстреляет, нас не будут
обстреливать». Я
им внушала, что нас обстреливать не будут, и
они успокаивались и продолжали заниматься своими делами.
В 95-ом, когда начали нас обстреливать, боевиков в самом
городе не видно было. И
как раз первый снег выпал, мы просну
лись и увидели, что снег лежит, и на этом снегу все эти осколки
были видны, просто весь двор был усыпан этими осколками.
Мы тогда поняли, насколько мы рисковали, бегая туда-сюда, и
в доме у нас осколки были, мы были на шаг от смерти. Позвони
ла родственница, сказала, что на окраине города боевики, что
сейчас начнется война, надо уходить. Я
сразу же встала, было
четыре часа утра, начала печь хлеб, лепешки. Свекровь кричит:
«Зачем хлеб! Ты что, война началась!»,
– а я говорю: «Ну, что
они, с хлебом-солью к нам пришли? Прежде всего, хлеб будет
нужен детям». Ну, испекла этот хлеб, и он нас несколько дней
спасал, потому что на следующий день уже газа не было, света
тоже не было. И
мы через три дня
– в подвале очень холодно
было, невозможно было высушить пеленки, сыро, холодно
мы тогда решили уйти. Это решение нас спасло. Это была зима,
25 градусов мороза, очень холодно, мы взяли с собой детей
12,7 лет и 8 месяцев, взяли хлеб, который у нас остался, какие-
то ползунки, пеленки
– и пошли. Вот в этот момент я в первый
раз почувствовала страх, а до этого у меня, честно говоря, не
было страха, хотя и обстреливали, много чего было, но такого
страха... Это был момент, когда муж сказал: «Я еще узнаю у од
ного соседа, он идет ли, выходит ли с нами»,
– и побежал через
улицу, а эти с сопки увидели и начали обстреливать. Он бежит,
и вслед за ним снаряды рвутся, и я подумала: «Если с ним что
случится, я даже забрать его оттуда не смогу, не притащу одна,
и что я буду делать с маленькими детьми и старухой, куда я
денусь». Такой страху меня был за него.
Он вернулся, и мы с соседями, у которых шестеро или семе
ро детей было маленьких, побежали по этой улице. К нам еще
женщины с других улиц присоединились, и они потом расска
зывали, что эти три дня они вообще без воды и без еды сидели
с детьми голодными, потому что не могли высунуться из подва
ла. Мы хоть что-то ели, я сразу какие-то продукты приготовила.
мы шли, шли долго, в подвалы по пути заскакивали. В какой-
то момент нам нужно было пройти обстреливаемый участок
открытой улицы. У меня ребенок маленький на руках, а у нас
же мужчины не могут детей на руки взять, и мимо проезжала
машина. Свекровь ее остановила, попросила, чтобы меня с ре
бенком посадили, чтобы быстрее они все побежали, я просто
бежать с ним не могла. И
санки она прицепила к машине. По
ходу они отцепились, кто-то их взял, пока мы эти два квартала
проехали, санок уже не было. И
вот мой старший сын
– мы до
сих пор с ним смеемся
– он не понимал еще, как это опасно, что
нас могут убить, он за эти санки! «Мама, мы ж с таким трудом
достали эти санки, теперь кто нам их купит, откуда мы их возь
мем? Ты их потеряла!» Всю дорогу он мне капал на мозги с эти
ми санками. Ну, семь лет
– что он понимал, он только в первый
класс пошел, три с половиной месяца проучился, и сразу война
началась.
Потом один мужчина выскочил, когда начался обстрел с
вертолета: «Быстро заскакивайте в подвал, идите сюда». Он
специально у ворот стоял и всех туда, в двухэтажное здание,
где первый этаж был как подвальное помещение. Там много
людей было, темно, и свое первое слово мой сын младший, 8
месяцев, сказал в этом подвале. Мы там долго сидели, главное,
он не плачет, голодный, весь мокрый, но не плакал, видимо,
наше состояние ему передалось. В какой-то момент дверь от
крывается, заходит его отец, мой муж, и он так приподнимает
ся: «Папа!»
– первое слово его было.
Мы 20 километров в этот день прошли пешком по снегу.
этот день я поняла, что война идет не с боевиками, потому
что мы выходили из города, это была колонна
– только не
сколько мужчин с нами было, остальные
– женщины и дети.
Ас вертолетов это очень хорошо видно. В город въезжали не
крытые грузовики с боевиками, с оружием
– они их не трогали,
они их пропускали в город воюющий, а нас, тех, кто выходил из
города, они видели, что это женщины с детьми, нас обстрели
вали, несколько раз нам приходилось ложиться на поле. Устали
очень сильно, 20 километров все-таки. Целый день идти с деть
ми очень тяжело. В какие-то моменты муж все-таки стал брать
ребенка на руки.
Так мы дошли до окраины, где наши дальние родственники
жили, они нас встретили у себя, и мы 8 дней у них прожили.
Через три дня уже, когда сказали, что обстрел закончился, мы
с мужем вернулись в город, чтобы кое-что взять из докумен
тов. И
когда мы с мужем приехали в город, страшная картина
была, по улицам валялись трупы кошек, собак, людей, коров,
прямо по улицам все это валялось, в то время еще не убраны
были трупы. Дома разрушены, все разбросано
– это страшная
была картина. Пришли мы в свой двор
– там пройти невозмож
но, потому что вся черепица, шифер с крыш на земле валяется,
и разрушено здание наше. Оказывается, как только мы утром
уехали, рядом с нашим подвалом три снаряда взорвались. Нас
спасло то, что мы оттуда уехали, а если бы мы в тот момент
были в подвале, нас бы просто оглушило, если б не убило на
прямую.
А 9 августа мы вспоминаем самую страшную трагедию в
нашей семье. В этот день погибла дочь моей сестры, ее перве
нец Марет, которой не исполнилось тогда и семи лет. Ей купили
школьную форму и она каждый день надевала ее и крутилась
у зеркала, представляя себя школьницей-не суждено было. В
этот летний день вся семья погрузилась на грузовик и легковые
машины, и спешно выехала из города по направлению в сосед
нее село. В этой семье к тому времени уже пропали без вести
два молодых парня, уехавших за водой на машине. До этого бо
евики, вошедшие в город, сожгли их дома в отместку за то, что
один из их семьи работал в администрации города. Моя сестра
посадила Марет в грузовую открытую машину, где было еще
много детишек и молодых ребят, а сама села в легковушку вме
сте со свекром. Потому что на руках у нее был грудной ребенок.
На выезде из города над их машинами стал кружить самолет с
оглушительным ревом на малой высоте. Один из ребят, сидя
щих в кузове грузовика, поднимал малышей и показывал летчи
ку, кого они обстреливают. Их сначала обстреляли из пулемета,
а потом посыпались снаряды. Позже мы читали статью в цен
тральной газете с интервью этого летчика. Он просил командо
вание отменить приказ об обстреле колонны , говорил, что там
дети и женщины, но ему повторили приказ. Летчик ушел после
этого в отставку и писал, что никогда не сможет забыть этот
день. Я
видела эти 13 трупов, уложенных в ряд, старшему было
22 года, младшей, Марет, не было и семи лет. У них не было
смертельных ран, большинство умерло от разрыва сердца, от
испуга. Несколько членов семьи были тяжело ранены.
Еще одна смерть, но от руки боевиков. Выстрелами из гра
натомета был убит и сожжен мой двоюродный брат Мурат, ему
не было и 20 лет, такой красивый парень. Он записался в комен
дантскую роту охраны, чтобы купить для матери телевизор,
даже оружия в руках не держал. Матери привезли обугленный
труп.
Ильмана, моего троюродного брата, увезли на глазах всех
соседей из дома местные силовики. А
потом надели камуф
ляжную форму на несколько размеров больше и привезли труп
в местное отделение милиции, якобы убили боевика. Он был
единственным сыном у матери, отец умер, когда они с сестрой
были еще маленькими. Ему было всего 22 года, на него загля
дывались девушки, высокий, чернобровый красавец и надеж
да матери. Вырос на моих глазах, учился в одном классе с моей
дочерью.
Марет и остальных членов ее семьи убили федералы, Му
рата
– боевики, а Ильмана местные силовики. Но их матерям
нет разницы, кто убил, детей не вернуть. Столько лет прошло,
а раны не заживают, все как будто вчера было. Какими идеями
независимости и свободы, наведением конституционного по
рядка можно это оправдать?
Аза, 23 года
В первую войну, конечно, свет, газ отключали. Ну, это все
ерунда, все равно у нас продукты были. Когда вторая кампания
началась, тогда, действительно, не то что с условиями, но и с
едой начались проблемы. Все закончилось и осталось только
то, что мама сама солила, этим приходилось питаться, но, когда
закончилась мука, вот это было страшно, потому что без хле
ба
– это, казалось, просто невообразимо. Потом люди покупали
по невероятным ценам зерно, перемалывали его. И
всегда туда
попадали камни, песок, и этот хлеб приходилось есть с песком.
Ну, первое время это было ужасно, но к чему только не привы
каешь, и вскоре это тоже казалось ерундой.
Что мне лично помогало
– я рисовала. Я
все время рисова
ла, рисовала свои эмоции, какие-то картинки, даже свои сны, и
писала иногда. Ну, правда, бумаги, ручек тоже тогда не было. Я,
помню, старые газеты брала и там, где были белые, свободные
от надписей полоски,
– я писала и рисовала мелкие какие-то
рисунки. Когда люди толпились в этом подвале так тесно и го
ворили о войне, об убитых, о том, кто ранен, то есть для меня
слушать это было невозможно, потому что и так все это видишь.
Казалось, зачем об этом еще говорить? Зачем это надо? Я тогда
не понимала, что для людей это своего рода рефлексия, им так
легче становилось. Но я думала, почему эти взрослые такие же
стокие, почему они не могут о чем-то другом поговорить?
Я помню, как только мы уехали к родственникам, у мамы
молоко пропало для братика маленького
– четыре месяца ему
было
– и нужно было детское питание, а денег тогда уже не
осталось. Мама собрала все свое золото, все украшения и про
дала это за какие-то копейки, лишь бы купить еду для брата. Ну,
и если сравнить с другими, я считаю, что у нас намного легче
все было, потому что были случаи, когда люди с голоду даже
умирали.
Я помню, когда мне было четыре-пять лет, я смотрю теле
визор, как раз 9 мая. Тогда часто показывали военные какие-то
фильмы
– взрывы, все это. И
я спрашиваю маму: «Мама, почему
эти фильмы вообще показывают? Это же невозможно, чтобы
на самом деле такое было, да? Это же ужастики? Там есть чу
довища, но ведь это кино, у нас же такого никогда не будет?»
Мама говорит: «Конечно, нет, не будет! Ты что!» Когда я поня
ла, что война началась, то у меня сразу эти картинки из филь
ма начали всплывать, но обсуждать это ни с кем не хотелось.
взрослые соседи собирались и всегда говорили о ком-то, о
чем-то, что там произошло, что здесь будет, что в Грозном тво
рится. А
дети
– нет, дети пытались отгородиться от этого всего.
спрашивала: «Мама, когда я смогу в пижаме поспать? Мне
надоело, я не могу в этой одежде». Хотя сейчас, как ни смешно,
после войны осталась привычка, иногда я могу лечь спокойно в
одежде, мне это кажется нормальным.
Я могу рассказать один случай. Во время зачисток, я не
знаю, почему, но забирали, убивали, много случаев таких было.
Один парень, в тот период мне уже было 14 лет, мы с ним по
знакомились, когда паспорта пошли делать. Мы сдружились,
но не сказать, что мы были очень близкими друзьями. Он был
парень с нашего села. Я
однажды услышала, что его забрали
военные. У него отца не было, его мама каждый день в Грозный
ездила и просила военных, если он уже не жив, хотя бы тело
передайте похоронить. Они неделю-две говорили, что у них его
нет, и тела нет, они его не забирали, не надо к нам ходить, что
для нее это небезопасно. Но это был ее единственный сын и
ребенок вообще. И
она не переставала, каждый день ходила,
допоздна там у них засиживалась и уходила. Где-то две недели
спустя ей отдали труп парня, ну, он уже был убит, и, как бы они
ни отрицали, он у них был. Парню было 14 лет. Он никак не мог
не то что воевать, он не мог оружие в руках держать. Страшно
было, как его убили, потому что его тело было изуродовано,
ногти оторваны, скальп снят, ноги-руки переломаны, ожоги на
теле были разной степени. После этого месяц не хотелось во
обще говорить, но перед родителями я не могла показать, что
переживаю из-за чего-то, я не хотела, чтоб мама переживала,
чтобы мои переживания еще ко всему добавились. Мне при
ходилось постоянно это скрывать. И
рисовать, писать я тоже
перестала в этот период, потому что. наверное, нужно было
время, чтобы набраться сил, к тому моменту силы уже иссякли.
Не знаю, откуда они брались каждый раз.
Русские из нашего села после первой кампании в основном
все разъехались. Как только война началась, многие начали
уезжать. А
вот в Грозном, начали же Грозный в первую очередь
бомбить, вот там больше, чем чеченцев, погибло русских и дру
гих. Во время зачисток русские соседи, много было случаев,
когда защищали своих соседей, когда тех пытались увести. Рус
скую женщину одну, старую, я помню, ударили прикладом за
то, что она заступилась за чеченского парня. Но это уже счита
лось чем-то сверхъестественным: «Ой, русская женщина, пред
ставьте, заступилась!»
Помню, один раз случилось вот что. Мы, дети, на втором
этаже, на первом мама с дедушкой смотрят телевизор, и там
показывают людей, которые погибли, и называют район. И
знаю, что они это смотрят, и я слышу, кого-то они узнали. И
по
том еще я слышу, что они называют имя моего отца. И
мама это
услышала. Я
не стала спускаться, я просто сидела. Я
маму не
хотела видеть. Я
знала, что у нее.
Наверное, на лице будет что-то ужасное, что если я это вы
ражение увижу, это будет слишком больно, даже страшнее,
чем возможная смерть папы, потому что нас было много, а
мама была одна. Я
помню, мама ничего не сказала. Она про
сто начала собираться. Они ей говорят: «Ты что, хочешь туда по
ехать, там перекрыто все, Грозный закрыт, его активно бомбят,
ты что, ненормальная? У тебя пятеро детей, подумай о детях!».
думаю, мама ничего не слышала, мама вообще тогда не ду
мала, она просто собиралась поехать и убедиться, что это со
общение
– неправда. Я
знаю, что она не поверила в это. В то же
время
– это была война. И
там все было возможно. Она оделась
и поднялась к нам, стала нас обнимать: «Если успею, я сегодня
приеду, не успею
– завтра». И
я не смотрю на маму, я думаю,
лишь бы вот
– сейчас нельзя расплакаться, потому что если я
расплачусь, мама поймет, что я это слышала, у мамы тоже мог
ла начаться истерика или что-то еще. И
она ушла.
Она потом рассказывала, что она вышла из дома и побе
жала. Один водитель сказал: «Я провожу тебя до Грозного, в
сам город въезжать не буду, дальше
– как сама хочешь». Там
действительно бомбили, можно было понять, что он не захо
тел туда въезжать. И
он там маму высадил. Она пешком пошла
в Грозный и до вечера шла до дома пешком. Но с папой все
было в порядке, они, оказывается, все перепутали, очень похо
жий мужчина был, и район тот же. Потом ей пришлось бежать
обратно, но все перекрыли, и тогда у нее началась истерика,
потому что у нее пять детей, а она не может к ним попасть. Го
ворили, что, возможно, месяц не откроют эти дороги. Два дня
спустя она все-таки сумела обходами, пешком, на машине, кое-
как она прошла через все это и вернулась домой. Сказала, что с
отцом все в порядке. После этого случая, недели через две, мы
вернулись домой.
Раньше мама много солила
– и помидоры, и огурцы, где-
то по 50 банок. И
потом варенья всякие, салаты. Я
помню, что
именно эти соления она русским солдатам отдавала. Это со
всем пацаны были. Просто такой период был во вторую кам
панию, когда это были совсем пацаны. Весна или уже лето
было, они приезжали в село, и там, конечно, были и омонов
цы, взрослые мужики, но основная масса русских солдат
– это
были пацаны. Тогда люди действительно жалели этих молодых
парней, потому что было видно, что им тоже это не нужно, они
сами говорили: «Мы же тут не по своей воле, нам это все не
нужно, нам здесь плохо». Один парень говорит: «Я хочу домой,
просто маму повидать». Они очень голодали. И
я помню, как
они с деревьев срывали абрикосы, и как они кушали!
Был один период, несколько месяцев это продолжалось,
ночью к людям начали ходить и стучаться. Открывали, там
ходили русские солдаты, один человек, иногда двое, но не
больше, то есть по одному приходили, чтобы не пугать, и про
сили: «Можете хотя бы кусок хлеба дать? Просто кусок хлеба».
люди давали. Искренне, искренне давали. Уже соседи гово
рили: «К вам приходили? А к нам вот этот мальчик приходил».
вот так они ходили. Говорили, как их жалко, этих парней, и
почему вот эти там, у которых много чего есть, почему они так
с ними поступают. То есть появились у людей вопросы: значит,
там не все хотят, не все такие, там есть сторона, которой тоже
плохо, которая тоже реально страдает от всего этого.
Мне кажется, когда мы были все вместе, не так страшно
было, потому что ты в одном помещении со всей семьей, и
если что-то случится, ты знаешь, что случится со всеми. Самое
страшное было
– это остаться одной, остаться без кого-то. Тог
да ты теряешь смысл жизни. Зачем тогда жить? Жить для себя,
одной жить? В этом я не видела смысла.
Магомед, 27 лет
Тогда, в первую войну, страх был, когда появлялись само
леты, истребители. Первая, она отличается от второй, потому
что все время были позиционные бои, то есть если начинают
здесь, то все знают, что надо покинуть село. Покидают, а когда
все успокоится, возвращаются. Жить можно нормально. У нас в
селе рынок маленький, там стоят автомобили с боевиками, они
покупают себе продукты питания, сигареты, рядом стоит бро
нетехника федералов. Они не стреляют друг в друга, не убива
ют. В селе боевики, а недалеко от села
– пост федералов, они
просто проезжают. Это был плюс по сравнению с тем, что было
в 1999-ом году.
Во время второй войны везде начали бомбить, любой мог
почувствовать на себе это отношение федералов, а во время
первой войны врагов не было. Когда были первые взрывы, это
глубинные бомбы, мы бежали, те, кто успел, в подвал. А
вот со
седи, которые напротив нас, в их дом попала бомба, и шесть
человек там погибло. Помню Магомеда, почти мой ровесник,
он единственный, кого не собирали по кусочкам, а остальных
собрали и похоронили на второй день. Это было 14 августа. По
сле уже помню Хасавюртовское соглашение. Лебедь для нас
тогда был спаситель.
Закончилась война. Школа в сентябре 96-го года. В сентябре
вроде бы война закончилась, но вдруг появился вертолет, и та
кой был испуг! До этого я никогда так не пугался. Учительница
нас успокаивала, говорила, что «все закончилось, не пугайтесь,
они не будут бомбить».
Учителя не получали зарплаты, некоторые отказывались
работать, поэтому мы начали платить копейки за каждый ме
сяц, за каждого ученика. Это было в 99-ом году. Значит, в 96-
ом, 97-ом, 98-ом они работали бесплатно. Сейчас я удивляюсь,
они не получали ни одной копейки, но они работали.
Зачистки
– вот тогда мы поняли, что такое зачистки. Наше
село блокировали, и никого не выпускали. Впускали только, но
не выпускали. Двоюродному брату отца и главе администра
ции разрешали выходить. Люди заказывали продукты питания,
и был грузовик, и они под заказ привозили продукты питания.
Село полностью было блокировано. Мы уже знали, что-то бу
дет в нашем селе, потому что солдаты-срочники говорили, что
здесь скоро будет кошмар. И
к нам в село с гор спустились бо
евики, мелкими группами, по 10–15 человек, они были голод
ные, не могли стоять на ногах. Люди давали им еду, переобува
ли их, переодевали, и у кого были паспорта, они через другие
села, через леса возвращались домой. 4 марта утром, было
6.40, солдаты нам сказали и всем встречным говорили: «По
кидайте село, потому что здесь будет кошмар». Солдаты пред
упредили. Мы собрались все. Мы видим на улицах боевиков,
они не могут даже стоять на ногах, на лавочке сидят, я помню,
он смотрит на нас, а голова его не держится нормально, и он на
чеченском: «Извините нас, простите, мы не виноваты, нас тоже
подставили». Я
до сих пор эти слова помню. Он видит, что дети,
женщины, старики покидают село из-за них.
У нас где-то два километра расстояние от села до коменда
туры, а между комендатурой и селом
– поля, которые отведе
ны для жилищного строительства. Мы думаем, нас пропустят.
Нет, говорят, на посту с 10 до 60 лет мужчин не пропускают.
Остальные могут идти. Мне тогда было 13 лет, меня не пропу
скают, отца не пропускают. А
мать с сестрой и с братом не ре
шилась идти, как и все остальные, которые остались со своими
сыновьями, с мужьями, с братьями. Нас целое село, и вот мы
под открытым небом, 4 марта, ждем, что будет: зачистки, бое
вики, сейчас всех поймают, и все мы обратно, или нас отпустят.
Нам вечером сказали, что можно возвращаться, все нормаль
но, там нету никого. Мы возвращаемся в село, там бое вики,
они спрашивают: «Почему вы вернулись?» Оказывается, они не
проверяли те места, где находились боевики.
Утром мы опять покинули село, но нас никуда не пропусти
ли. Мы под открытым небом, к нам не подпускают никого. За
комендатурой стоят люди из соседних сел, родственники, при
несли продукты, но их к нам не подпускают. Два дня мы пили
воду из лужи, и некоторые солдаты, мусульмане-татары, не по
казывая остальным, давали нам кашу, приказ есть приказ, но
они пытались нам помочь. Пятое марта под открытым небом,
шестое, седьмое, нас держали в качестве живого щита. За нами
комендатура, а впереди нас... Они не двигались из-за того, что
мы там. Девятого марта, когда они узнали, что все под их кон
тролем, нас отпустили. Но там погибли где-то полторы тысячи
человек, это боевики, по официальным данным, со стороны
федералов
– 600 человек, это официально, но их было намного
больше. В течение трех недель шли бои, село полностью было
разрушено. После этого мы переехали к тете, потом опять к
дедушке-бабушке. Оттуда мы переехали в Ингушетию. Жили
в палаточном лагере, получали только гуманитарную помощь.
Мы потеряли все, что у нас было. Ничего не успели взять, не
возможно было взять. В Ингушетии жили два года. Переехали
в пункт размещения в Серноводск. Вот этот период связан с за
чистками, все это, помню, тогда уже было. Все время зачистки,
зачистки, проверки документов, людей забирали, пытали. Вот
это вторая война была. Вот то, что запомнилось.
Аслан, 24 года
Когда начали бомбить наше село, школы не работали, дет
ские сады не работали. Мы попытались выехать из села, пото
му что поняли, что война дошла и до наших границ. Ингушетия
рядом, и там у нас были родственники. Мы попытались про
ехать к ним, и, когда мы уезжали во время бомбежки, я уви
дел первые трупы, лежащие на дорогах. Это была взорванная
машина, которую подбили, обычный УАЗик, в нем лежали тру
пы, были трупы женщин, было двое мужчин. У папы была ста
рая машина, «копейка», мы взяли документы, никаких вещей
не брали и выехали в Ингушетию, доехали до родственников
и там жили. У них было много других наших родственников,
которые остановились у этих людей, было очень неуютно, нас
было по 15–16 человек в одной комнате. Мы штабелями лежа
ли, ночевали. И
антисанитария была
– все заразились чесоткой.
После чего отец сказал, что так жить невозможно, в таких ус
ловиях мы жить не будем. Снимать по сто долларов комнаты у
нас не было средств, поэтому отец через два месяца решил, что
мы вернемся в село, несмотря на то, что там русские, там во
йна. И
мы вернулись и продолжали жить в нашем доме. Он был
наполовину разрушен, наполовину пригоден как жилье, газа и
света не было, и мы топили дровами.
Я помню, что это было очень скучное время, потому что де
лать было нечего. Родители никуда меня не выпускали, выйти
на улицу было страшно, потому что везде были русские солда
ты, везде была техника, почти во всех дворах кого-то хорони
ли. Рядом с нами была речка, и я водил нашу скотину к водо
пою. Вот единственное развлечение, которое там было. Ну, и,
конечно, мы с братьями играли, тогда был только один брат.
нас было еще развлечение
– собирать гильзы. Мы бегали по
пустым огородам, по садам, ели фрукты. Но я помню, что было
страшно и опасно, напряженная была ситуация в тот момент.
Мы сидели дома, у нас были свечки, радио на батарейках, мы
слушали радио. Когда отец переставал слушать новости, мы
слушали музыкальные каналы, такие, как «Европа плюс».
В первую войну почти все воевали, все мужское население
воевало, это был первый признак негативного отношения к
солдатам. Мы всячески помогали нашим ополченцам, боеви
кам, всем, кто воюет. Я
помню, мама постоянно готовила еду,
потому что ее двоюродные братья, молодые, воевали. Зачист
ки были почти каждый день у нас дома. Люди заходят в гряз
ных сапогах по коврам, лазают по постели, это была излюблен
ная вещь
– залезть на постель в грязных сапогах, было такое у
солдат. Мы всегда мечтали что-то сделать, будучи маленькими,
хоть как-то их пырнуть, хоть что-то такое сделать. Смелости не
хватало. Хотя мы были маленькими, негатив видели во всем.
Не было у меня такого, чтобы я добрым взглядом посмотрел
на солдата. Пропадали люди, пропавших было много, поэто
му ждать от нас каких-то позитивных эмоций в сторону солдат
было просто нереально.
Что такое зачистка? Заходят солдаты с четырех сторон села,
с четырех углов, и шеренгой прочесывают все улицы одновре
менно, чтобы никто не смог перебежать на другую улицу, по
домам ходят и проверяют. У них бывали конкретные задачи,
когда они кого-то ищут, бывали и просто плановые зачистки,
чтобы люди не расслаблялись.
Это носило как устрашающий, так и точечный характер, что
бы люди боялись зачисток, боялись помогать кому-то, боялись
приютить раненого. У нас дома был скрытый подвал. А
они
всегда искали подвалы. Как только они находили подвал, за
глянут
– внутри темно, они без разбора закидывали туда гра
нату, потому что заходить туда боялись. Неизвестно, кто там
есть, но излюбленная тактика была
– забросить гранату. Так,
в соседнем доме забросили гранату в подвал, где жила бабка
пожилая. Родные устали туда-сюда ее таскать, потому что при
каждой бомбежке ее надо было спускать в подвал. Оборудова
ли подвал, поставили камин, она там жила, и с ней рядом жила
ее дочь старшая, постоянно при ней находилась. Они туда за
глянули, увидели, кто-то там есть, и закинули гранату. Там всех
разорвало, я помню, как отец в мешок из-под муки пытался со
брать то, что от них осталось. Вот такие были зачистки, когда
тотально, одновременно прочесывают все улицы, начиная от
конца и доходя до середины. Потом были автобусы, людей,
задержанных для проверки, загружали в автобусы, везли в ко
мендатуру, кого пытали, кого сразу отпускали.
Когда началась война, это был 1999-ый год, мне было 11
лет, я уже занимался домашним хозяйством, занятий в школе
не было. Я
пас коров, что было очень опасно, потому что во
круг были заминированы все поля, все лесопарковые зоны, все
было заминировано. И
мальчики взрывались, и мужчины взры
вались, скотина взрывалась часто.
Во вторую кампанию бомбить было уже нечего, дома были
разрушены, лес заминирован, поэтому бомбили мало. Посто
янно летали вертолеты, я помню, что на поле была вертолетная
база. Туда летали вертолеты, большие транспортные вертоле
ты, они перевозили «груз 200»
– трупы. Вертолеты с трупами
были белые, а продовольственные
– синие или зеленые, они
возили продукты и людей. Нам, мальчикам, нравилось смо
треть на вертолеты, мы пытались даже попасть в них камнем,
но это было из области фантастики. Вот такие были времена
второй кампании.
А зачистки шли постоянно. Был приказ проверять всех муж
чин от 10 до 60 лет (они считались потенциальными боевика
ми), и вот тогда меня уже начали забирать, забирали два раза
во время второй войны. Один раз меня забрали, когда мы езди
ли в Ингушетию за продуктами, и повели в комендатуру. Про
верили мою метрику, тогда паспорта у меня еще не было. Про
сто не поверили, что мне 11 лет, потому что я взросло выглядел.
Был 2003-ий год. Забрали меня и еще пять парней, всего
нас было шесть. Мы оказались в каком-то подвале, я не знал,
где это было, потому что подвал был темным, окон не было.
Сначала у нас были связаны руки и завязаны глаза, потом глаза
развязали, но было очень темно. Мне было тогда 14 лет, я уже
был почти бородатый, а те парни были старше меня. Никто не
знал, где мы находимся. Это продолжалось около 10–14 дней,
точно я не помню, нас держали в подвале, каждый день нас
били, еды почти не давали. Нам кидали в виде издевательства
консервные банки с тушенкой, которые открыть голыми рука
ми было невозможно, тем более что у нас были связаны руки.
К нам закидывали собак, овчарок, которые нас кусали, у меня
остались шрамы от укусов на ноге, на теле. Такого рода пытки
были. Тех, кто был со мной, пытали током, меня это обошло сто
роной. Были допросы с пристрастием, их пытали, все слышали
крики. Меня и еще одного парня, он тоже был молодой, лет 16,
нас двоих не пытали током, нас били, но не током. Это продол
жалось почти каждый день, я точно не знаю, сколько дней про
шло. Было темно
– не знаешь, день или ночь, в подвале. Потом
меня вытащили из подвала, я был в очень плохом состоянии,
все болело, кровоточило, заражение ран было, все тело было
опухшее, у меня была вывихнута рука, плечевой сустав. И
меня
куда-то повели, походу я потерял сознание и очнулся где-то на
дороге, около заброшенной фермы. Я
был полуголый, одежда
порвана, весь черный, похож на негра или шахтера какого-то.
очнулся, кое-как встал, кое-как начал идти, машин никаких не
было, я шел, наверное, часов шесть с промежутками, отдыхал.
Потом подъехала машина, меня загрузили, я сказал, откуда я, и
меня довезли до дома. Тех пятерых парней так и не нашли, они
пропали без вести, больше никто не видел их, последний, кто
их видел,
– это я. Долго лежал в Ингушетии в больнице, месяца
полтора, пока все заживало.
Потом началось более мирное время, хотя до сих пор мира
в Чечне нет никакого, а напряженность
– она есть.
Трудно выделять позитив, когда ты тотально всех ненави
дишь, солдат. Конечно, все мы люди и понимаем, что там были
и хорошие парни, были такие, которые пришли не по своей
воле, особенно в первую войну, солдаты-срочники. Я
помню,
были случаи
– рассказывал мой дядя, которого уже нет, он во
евал, и его давно убили,
– что пленные солдаты, это были дети,
какая там борода, у них еще щетины нету. Они сидели и целый
день плакали. Не то чтобы их расстрелять, они настолько безза
щитные, дети просто. Конечно, все понимали, что это не солдат,
просто мальчик, которого взяли, повесили ему полурабочий-
полунерабочий автомат на шею и закинули сюда для количе
ства. Я
знаю много случаев, когда в первую войну матери сол
дат приезжали в Грозный, находили в плену своих детей, и им
без проблем их отдавали, потому что видели, что мать нашла
своего. Не знаю, может, я предвзято относился, поэтому во вто
рую я не заметил хороших солдат. Я
знаю, что среди них были
нормальные, но... Если ты солдат, то, извини меня, ты пришел
с оружием на мою землю, да? Если ты солдат, и тебе скажут,
сядь на танк и пульни по тому зданию, вряд ли ты подумаешь,
а вдруг там люди, и не будешь пулять. Ты ж не видишь людей,
сидящих в здании. Пульнул, снаряд попал и все раз рушил
– ты
свободен, и совесть тебя не мучает. То же самое пилот, да? Мо
жет, он хороший семьянин, хороший человек. «Разбомби этот
участок».
– «А что там?»
– «А там боевики, давай туда». Раз
бомбил и улетел, да? После этого он скажет: «Я не виноват, что
там были дети, что мой снаряд пробил подвал и еще километр
земли».
Я считаю, что люди, которые не хотели воевать, они бы
всегда могли дезертировать, убежать. Те, кто не хотел уби
вать, понимали, что они стреляют не только по людям, кото
рые вооружены и защищают свою землю, но и по тем, которые
сидят в подвалах. Поэтому я не склонен просто относиться к
тому, кто там хороший или плохой. Для меня, наверное, хоро
ший солдат
– это тот, кто пришел, увидел, что здесь творится, и
дезертировал, убежал куда-то, не знаю... Вот он для меня был
бы солдат, который все понимает и что-то сделал, потому что
понял. А
понимать так, что это все плохо, но я все равно буду,
мне придется участвовать в этом деле,
– это уже другое. Даже
если он не убивал никого, но участвовал в зачистках, задержи
вал людей, которые потом могли исчезнуть, пусть он только их
задержал, а другие убили. Он все равно как-то участвовал, по
этому я считаю, презумпция виновности тут есть.
Вторая война
– это была почти контрактная война, потому
что они не хотели повторения первой, не хотели закидывать
сюда «карандашей». Боевики называли «карандашами» сроч
ников. «Карандаши» стояли в ряд, и было очень легко стрелять
в них, они не умели прятаться. На этот раз Россия более грамот
но к этому вопросу подошла, и во вторую войну уже все были
контрактниками, это бывшие милиционеры, военные запаса,
которые отслужили до этого. И
тех, кто участвовал во второй
кампании, я считаю людьми, которые пошли воевать, чтобы за
работать денег. Уверен, что среди них было больше отмороз
ков, чем хороших, реальных таких парней, это мое сугубо лич
ное мнение, кто-то может не согласиться.
Аркадий, 35 лет
Собственно говоря, от первой Чечни у меня воспоминания
не столько как о войне, сколько как о концлагере, потому что
нас били. Если 10 раз за день по башке не получил, то день про
шел зря. Мы жили вместе с разведротой. Нас туда привезли,
пятерых связистов, а их было 46, они вернулись с какой-то оче
редной зачистки... Лейтенант был у них. Говорили, что он ро
дом из Грозного, то есть беженец, получается, он оттуда бежал
с семьей, два раза его контузило, и у него какое-то количество
людей погибло в разведроте. Рассказывали, что до войны это
был хороший, улыбчивый мужик, но когда мы туда приехали...
Во-первых, он говорить не мог после контузии, очень плохо го
ворил, а во-вторых, объяснял что-то только кулаками, только
избиениями. Я
помню, он вызывает, то есть не вызывает, он в
каптерке сидит, водку пьет, и вдруг
– выстрел в потолок. Ты туда
приходишь: «Товарищ старший лейтенант, вызывали?». Он при
кладом в лоб
– раз! И ты сразу понимаешь, чего от тебя хотят.
Берешь у него деньги, покупаешь водку, закуску, приносишь
ему. Он продолжает дальше пить. Пьет, сидит и стреляет в пото
лок. При этом ничего не говорит. Молча. Потолок там был весь
пробит. Ну, и в офицеров стреляли. Солдат со сломанными че
люстями вывозили постоянно, каждый день кого-то вывозили.
У нас в роте по штатному расписанию было 32 человека.
14 выполняли задание правительства по восстановлению кон
ституционного строя на территории Чеченской Республики, а
остальные 16, или сколько там, я уж не помню, были в бегах.
Сбежал даже лейтенант, командир взвода, тоже срочник, по
тому что не вынес дедовщины. Прислали нам как-то в роту еще
или 5 молодых. Значит, мы спим. Тут разведчики просыпают
ся. «Давайте,
– говорят,
– ваш молодняк проверим». Мы
гово
рим: «Давайте проверим, нам-то что? Валяйте». И, значит, их
поднимают, ставят в круг, и начинается «боксирование». Коро
че говоря, по одному выводят в круг, один разведчик и один
связист должны драться, кто победит. Мы как-то утром про
снулись, ни одного молодого в роте больше нет, все сбежали,
за одну ночь все сразу сбежали. Один в роте оставался, но все
равно потом свалил. Поэтому у меня о первой войне воспоми
нания скорее как о концлагере.
А в саму Чечню я попал 16-го июля, это как раз были выборы
Ельцина. Нас туда привезли. Мы все уже начали писать рапор
та, потому что невозможно было оставаться, хоть куда от этой
дедовщины. Хоть в Чечню, хоть на Марс, хоть куда, только уве
зите нас отсюда. Старшина у нас был хороший мужик. Он нам
говорит: «Вы что. дураки, что ли? Ну, куда вы поедете? Вас там
всех грохнут. Не надо». А
он Чечню прошел уже. Он нас всячески
отговаривал, но в итоге мы все-таки уехали туда. Приехали. С
выборами до нас, конечно, никто не доехал. Мы были уверены,
что теперь-то уж точно войне конец, потому что Ельцина ни
кто не выберет. Нельзя же после такого этого человека выбрать
второй раз. А
вот взяли и выбрали. Вот тогда предательство об
щества, не страны, не государства
– потому что государство нас
предало, когда туда нас послало, 18-летних и необученных,
– а
вот предательство общества мы ощутили, предательство свое
го народа. Это тогда очень сильно ощущалось.
Там я был, наверное, недели три, потом ко мне приехала
мама. Приехала в Моздок, говорит: «Где мой сын?» А ей отвеча
ют: «А черт его знает. Понятия не имеем». Начали меня искать.
Нашли меня в Чечне. Приехал прапорщик, сказал: «Давай, со
бирайся, едешь в Моздок, там твоя мама приехала, всем мозг
вынесла, езжай к ней. успокаивай ее сам, как хочешь». Я
поехал
в Моздок.
Мама моя ехала туда на попутках. В школе ей каких-то де
нег собрали на дорогу, она ночевала на блокпостах, и все это
она видела, все это пережила, эти омоновские блокпосты и их
попойки. Мы потом с ней очень долго не могли разговаривать.
Мы вообще рядом не могли находиться: 10–20 минут мы вме
сте, а потом срываемся на крик. У нее свой синдром
– матери
комбатанта. Она меня домой забрала, я домой съездил, дома
побыл. Дали мне отпуск, приехал домой, у меня отец как раз
заболел тогда. 10 дней пробыл дома и потом вернулся обрат
но, в Моздок. Старшина меня встретил: «Аркадий, ты, что ли?»
Бутылку водки привез, на стол ему ставлю, говорю: «Я»
– «Ну,
ты,
– говорит,
– дурак. Все отсюда, а ты сюда. Че ты,
– говорит,
вернулся? Я на тебя написал уже самовольное оставление ча
сти, я вообще не думал, что ты вернешься». Он к маме сам по
дошел, сказал: «Вот военный билет вашего сына, забирайте его
отсюда, увозите его к чертям собачьим, тогда он живой оста
нется».
Но я как-то посчитал, что дезертировать не хочу. Хочу все-
таки отдать свой долг Родине до конца, раз уж попал, так попал,
чего делать, к тому же пацаны там остались, а я убегу, что ли,
оттуда? И вернулся.
Я вернулся в роту, а в роте уже никого, потому что вся рота
в Чечне. А
все, кто не в Чечне,
– в бегах, и я там один остался,
и один я, сам по себе, жил еще месяца полтора, наверное. В
казарме я почти не ночевал, ходил куда-то в степь, под кустами
ночевал и еще где-то побирался, приходил в часть только по
обедать. В госпитале, наверное, неделю прожил. Двое из на
шей роты там лежали. Я
туда пришел, говорю: «Ребята, дайте у
вас пожить». Они меня взяли пожить. Врачи меня выгоняли на
ночь, но днем я там тусовался, кушал у них там, душ принимал.
Атак
– ни душа не было, ни бани. Какое-то время я там жил.
потом наступил август 96-го. Уже Грозный чеченцы захватили,
уже все понятно стало. Числа 10-го из нас начинают формиро
вать сводный батальон, из всех, кто остался в Моздоке, всю шу
шеру: поваров, связистов, механиков, медиков
– всех собрали
в этот сводный батальон.
Девятнадцатого августа нас отправляют, построение на
плацу, «Прощание славянки». Мы разворачиваемся, идем на
взлетку, вертушки нас ждут, и смотрю, через плац бежит почта
льон наш с конвертом. Подбегает ко мне, говорит: «На, у тебя
отец умер». Еще бы 20 минут, и все. Он успел, молодец, когда
получил телеграмму, понял, что к чему, и сразу за мной побе
жал. Все летят в Грозный, а я
– на похороны отца, обратно еду.
Батальон этот раздолбали сразу в Ханкале, они как сели, вер
тушка приземлилась, их сразу расстреляли, потом какие-то еще
у них были неувязки, и из 96 человек обратно 42 только вер
нулись, это я точно знаю, мне потом рассказывали. А
я поехал
второй раз домой, как раз попал на похороны отца. Папа тоже
вовремя умер, молодец, еще бы на день позже
– и все, меня бы
там точно грохнуло. Это чувствуется, это уже знаешь, то есть я
там понял, что меня грохнут.
Вот побыл я дома, перегулял отпуск дней на 10, то есть мне
отпуск дали 10 дней, а я прогулял дней 20. Говорить вообще не
о чем, потому что из Моздока отпуска запретили, так как об
ратно никто не возвращался. Я
не знаю, почему меня оттуда
отпустили, «папа умер, мама умерла»
– это им было пофиг, ни
кого оттуда не выпускали. И
те, кто оттуда уезжал, возвраща
лись месяца через 4–5, только увольняться, а я всего на 10 дней
перегулял, вообще говорить не о чем.
Иду в комендатуру здесь в Москве, поставить на отпускной
лист печать «прибыл-убыл»: «Поставьте мне печать, у меня уже
билет в Моздок куплен, вот мой билет, и я белым лебедем в
родные края улетаю, ставьте». Они: «А вы,
– говорят,
– отпуск
перегуляли».
– «Я знаю, там 10 дней, какая разница? Ставьте,
что я уехал, и все, через день я в Моздоке».
– «Сейчас,
– го
ворит,
– подождите». Уходит этот лейтенант, возвращается,
говорит: «Все в порядке, все хорошо». Я
говорю: «Решили во
прос?»
– «Да-да, решили, пройдемте, надо еще одну формаль
ность». Мы с ним пошли, приходим в кабинет коменданта го
рода Москвы, лейтенант говорит: «Подожди здесь,
– заходит
туда, выходит, говорит: Все в порядке, пойдем». Заводит меня
в подвал, отдает дежурному по подвалу, говорит: «Вот, держи,
мы еще одного «лыжника» поймали»,
– это значит, меня. «Ре
мень, шнурки, смертник на стол» (смертник
– гильза, в которую
вкладывается записка с краткими сведениями о военнослужа
щем, необходимыми в случае его гибели
прим. ред.).
я не
понимаю ничего: «Какой «ремень, шнурки, смертник»? У меня
поезд. Я
опаздываю. Ставьте мне печать, и я свалю».
– «Солдат,
ты что, не понял, что ли? Ремень, шнурки, смертник на стол».
Отвозят в Лефортово, в комендантский полк. Заводят на меня
дело по дезертирству и сажают, в общем, в эту кутузку. Недели
две я там отсидел, наверное. Приходил ко мне следователь, го
ворит: «На тебе бумажку, подпиши». Вообще, солдат
– это раб.
самая низшая степень рабства, ты там ничего не решаешь, за
тебя все решают, что тебе делать, как жить, где жить, что есть,
когда вставать, писать, какать, вообще, все полностью. А
тут я
что-то возьми да эту бумажку прочитай, не знаю, почему. Гово
рят: «Подписывай!»
– ты берешь и подписываешь, то есть у тебя
воля отсутствует напрочь, а тут я читаю, что рядовой такой-то,
Пупкин, задержан на Белорусском вокзале нарядом милиции,
когда убежал из армии, что-то такое. Я
говорю: «Товарищ капи
тан, я не рядовой, я не Пупкин, я не задержан, я сам пришел».
Посмотрел: «Да, действительно, это не ты»,
– то есть хотел «на
дурачка», чтоб я подписал, и три года дисбата, как тогда дава
ли (дисбат
– дисциплинарный батальон
прим. ред.).
вел он
это следствие месяца три, а из самой губы (губа
– гауптвахта
прим. ред.)
меня перевели. Была тогда там такая шарашкина
контора, пункт сбора военнослужащих
– ПСВ. Там собирали
всех таких дезерей (дезерей
– дезертиров
прим. ред.)
кто из
госпиталя, кто сбежал из Чечни, кто отбился от части.
Был у нас парень, его под Бамутом ранило, он там сутки
провалялся, после чего его случайно подобрали свои и отвезли
в госпиталь. Сильно его в спину ранило. В госпитале он проле
жал месяца два, затем ему дают отпуск домой после ранения.
Заходит в дом, звонит в дверь, папа дверь открывает, видит
сына и падает в обморок. «Папа, ты что?»
– он говорит: «Как
что? Ведь на тебя пришла похоронка, и мы тебя похоронили».
Ведет его, показывает могилу: «Вот. Мы тебя похоронили». То
есть им прислали, какой-то комок мяса, мол, это ваш сын
– и
они его похоронили. Вот он из дома решил возвращаться в
часть, а части больше нет, ее уже расформировали. Вот такие,
например, там оказывались.
Был парень после плена. В плен попал, несколько месяцев
пробыл в плену. Он говорит: «Хорошо, нормально в плену. Нор
мальные хозяева были». Он у них работал. Они его кормили,
не били. Скорее это даже не плен был, а просто жил он у них.
Потом его положили в багажник (где-то в горах он был), про
везли через всю Чечню, довезли куда-то, дали денег на билет
и сказали: «Все, давай, езжай отсюда». Он приехал в Москву и
тоже в этом ПСВ оказался.
В наряд мы ездили. Наряд назывался «Спецгруз»
– развоз
ить гробы. То есть все, что приходит из Чечни,
– все в Москву
приходит. Привозят цинковый гроб, ты едешь на вокзал, за
бираешь этот гроб с товарного склада, ставишь на грузовик,
везешь в другой аэропорт, на другой вокзал и куда-нибудь их
в Омск, в Тюмень, еще куда-то отправляешь
– уже домой, на
родину. Если в Москве, то везешь домой. Вот это самое непри
ятное было. Три месяца мы возили в день по одному-два гроба,
стабильно было, ни дня не было, чтобы не приходили.
Месяца три я там, наверное, пробыл, пока по дезертирству
следствие шло. Потом, когда дело закрыли, нам сказали: «Ре
бята, вам повезло, что попали на этот пункт сбора военнослу
жащих, в Чечню вы не попадаете ни при каких раскладах. Бу
дете все служить в Московском военном округе». А
мне тогда
в Чечню что-то не хотелось, то есть как-то хватило. Приходит
разнарядка. Меня вызывают, еще 10 человек. Давайте, говорят,
езжайте. Я
думал, в Нижний Новгород. Бабушка с мамой как раз
ко мне приехали в этот день. И
тут они смотрят на эту разна
рядку, а там написано: ВЧ (военная часть
прим. ред.),
город
Моздок-7, то есть меня туда же отправляют. Мама и бабушка
устроили истерику, говорят: «Мы его не пустим»,
– а мне и са
мому что-то не хочется, уже ноябрь 96-го, уже война законче
на, войска выводят, там моих-то никого не осталось, не хочу
туда ехать. Еще раза два меня пытались тихой сапой отправить
в Чечню. Оба раза меня мама с бабушкой отстояли. Просто не
пустили, и все. Сказали: «Мы не пустим, идите нафиг, он никуда
не поедет». В итоге перевели меня в Тверь, в зенитно-ракет
ный дивизион, в конце ноября
– начале декабря 96-го. И
там я
дослужил. Дослужил, дембельнулся, вернулся, восстановился
в университете, закончил, получил высшее образование. Как
получил диплом, недели через две прихожу домой, включаю
телевизор, смотрю
– вторая Чечня началась. И
я пошел в во
енкомат, записался в контрактники и на вторую уехал. Вот так.
В ноябре 99-го я заключил контракт с Таманской дивизией, мо
тострелковым полком. Заключил контракт, и где-то в середине
декабря нас отправили в Чечню.
Это было иррациональное решение, абсолютно. Потому
что вернулся я после всего этого, и я помню, меня вырубило,
сильно морозило, когда едешь в грузовике. Дырявый он весь,
продувает, зима, холодно. Ты везешь в этом грузовике труп,
ну, цинковый гроб. И
едешь по Садовому кольцу мимо казино,
где стоят «мерседесы». И
одно единственное желание у меня
было
– пулемет, дайте мне пулемет. Просто ехать по Москве
и всех подряд убивать, всех нафиг убивать, потому что это не
возможно
– здесь трупы развозят, а здесь казино и «мерседе
сы». Это меня и переклинило. Когда я вернулся, я в этом мире
просто не смог обосноваться. Два года в институте учился, и
тоже
– не учился, а так, дурака валял. Эти два года как-то про
держался. Потом институт закончил. Ну, и что? Юристом пойти?
Все эти бумажки перекладывать? Не по мне совершенно. А
тут
как раз Басаев с Хаттабом напали на Дагестан. И
никаких, ни
малейших сомнений не было
– я встал и пошел в военкомат.
понял, что там все. Я
там. Я
должен быть там. Как бы тело
мое вернулось оттуда, с войны, а мозги-то все равно там оста
лись. И
вот я свое тело отправил к своим мозгам туда, где они
были. Дело не в Чечне, абсолютно. Мне абсолютно было пофиг,
где война началась. В Чечне, так в Чечне, в Красноярске
– я б в
Красноярск поехал, в Москве
– так в Москве. Это дело было
сам факт войны. Там таких было полно, тех, кто прошел первую
Чечню срочником, потом во вторую возвращался контрактни
ком. Те, кто не успел за эти два-три года спиться, большинство
вернулись на эту войну.
Я маме и бабушке не сказал. Я
им сказал, что поехал на не
фтяные вышки в Сибирь. Ну, мама-то поняла, конечно. Бабушка
тоже не поверила, что я поехал нефть добывать в Сибирь, она
смотрела телевизор, все репортажи из Грозного, и в одном ре
портаже увидела-таки меня. Позвонила маме: «Я же тебе гово
рила, что он на войну уехал».
Меня опять взяли в связь. Я
когда в дивизию приехал, зашел
в казарму, и первое, что я увидел,
– это привязанный к решетке
оружейной комнаты человек с разбитым лицом. Привязан он
был за руки, на ногах у него были лыжи, на грудь ему был по
вешен танковый трак с надписью «самоход». «Самоход», «лыж
ник»
– это на армейском сленге означает дезертир, тот, кто бе
жал. Парень не хотел ехать в Чечню, не хотел писать рапорт, и
вот его таким макаром обучали родину любить.
Взвод связи. Там мы недели две просто-напросто бухали,
потому что выдали аванс. Вся эта алкашня спустилась в под
вал, они взломали пол на первом этаже в казарме и две недели
оттуда просто не вылезали, две недели бухали. Я-то еще бо
лее-менее участвовал в жизни. Вся наша подготовка к отправке
в Чечню заключалась в том, что мы пришивали бирки на вещ
мешки и подписывали. Стрелять не ездили ни разу. На полевую
не вышли ни разу. Никаких учений у нас не было ни разу. Авто
маты нам выдали стреляные. Стрелять никто не умел вообще.
Но зато у нас бирки были пришиты правильно. Два раза в день
у нас был строевой смотр. Приезжает комиссия из Министер
ства обороны, проверяет готовность войск к отправке на войну.
Как мы стреляем, как мы что-то умеем
– это никого не волнует.
Все смотрят на бирки. Приезжает один генерал, говорит: «Бир
ки у вас пришиты зелеными нитками, а по уставу должны быть
черными». Весь полк возвращается в казарму, срезает зеленые
нитки, пришивает черными, выходит после обеда на построе
ние. Там уже другой генерал: «У вас,
– говорит,
– черные нитки,
а по уставу должны быть защитные». Весь полк возвращается в
казарму, срезает черные нитки и все перешивает зелеными. На
следующий день выходим на плац, приезжает третий генерал:
«Что это, говорит, у вас бирки три сантиметра от края, а долж
ны быть пять сантиметров». Весь полк возвращается в казарму
и перешивает на пять сантиметров. Вот так две-три недели та
кой фигней мы занимались, после чего поехали в Чечню. Пока
ехали, 13 человек сбежали. На остановках запретили выходить.
Ставили часовых, но 13 человек все равно сбежали. Приехали
мы в город-герой Моздок. Я
смотрю, все то же самое, дежа-вю.
Техника та же самая, ну, не та же самая, конечно, другая, но те
же эшелоны с разбитой техникой стоят. Ночь переночевали и
утром всем полком поехали в Чечню, где-то там, на окраину, в
поля под Грозным. Там неделю стояли. Опять же никто никого
не обучал. Я
во взводе связи, я взводному говорю: «Пойдем,
хоть автоматы пристреляем, потому что никто ж не знает, как
стреляет этот автомат». Но так в итоге и не пристреляли.
Потом нас перекинули под село Г. Там, я помню, у нас пропа
ло два солдата, комендант решил, что их чеченцы украли, и мы
поехали в Г. На нескольких БТРах заехали, чтобы требовать на
ших солдат обратно. Заехали на центральную площадь, 5 или 7
машин. Через 10 минут вся центральная площадь заполнилась
народом. Несколько тысяч человек, бородатые, вооруженные,
хорошо вооруженные, одетые как надо. Женщины, дети, все
вылезли и вышли на площадь. Они подумали, что с зачисткой
приехали, им тоже не радостно. А
нам совсем не радостно, по
тому что у нас 5 машин, а их
– несколько тысяч человек. Мы
спрашиваем: «Кто такие?»
– «Мы не боевики. Мы не ваши, но
мы и не боевики. Мы
– самооборона. Нам боевиков здесь не
надо, но и вас здесь не надо. Давайте, валите отсюда. Ваших
солдат у нас нету». Привели какого-то начальника, главу адми
нистрации села, наверное. Мужик говорит: «Солдат ваших у нас
нету, я,
– говорит,
– примерно могу показать, где они, поехали
их искать в развалинах». У него пальцы, я помню, раздроблены
были. Сказал, что боевики его взяли, они, также как мы, приеха
ли месяц назад, его за шкирку вытащили, в дверь пальцы клали
и защемляли. И
они у него все раздробленные.
Комбат разнервничался, конечно. Мы тоже все разнервни
чались. Комбат приказал положить несколько мин по окраинам
села. Положили несколько мин и свалили. Это я сейчас пони
маю, что мы делали. Конечно, Гаагский трибунал по всем нам
плачет, понятное дело. А
тогда было страшновато, и если бы
был приказ начать стрелять и разнести все село вдребезги, с
бабами, с детьми, со всеми
– запросто, только бы в путь. Лишь
бы только выехать оттуда. Это я к тому, как эта война вообще
была подготовлена, и как она велась.
Так мы искали этих солдат. Выяснилось, что солдаты сбежа
ли, сами пришли на ментовский блокпост с пулеметом. Если б
они пулемет не взяли, никто б их и искать не стал. Кому они
нужны, пропали и пропали, ну и черт с ними, на боевые потери
списали бы, и до свидания. А
тут пулемет все-таки.
Оттуда нас перевели в Грозный. Это, по-моему, был второй
штурм Грозного, 17-го января он начался. Я
был в штабе при
Б.
– офигенный мужик, просто офигенный. К офицерам, конеч
но, все относились... У офицеров была кличка «шакалы», по-
другому их никто не называл, «шакалы», и все. А
этот
– прямо
офигенный мужик. Он меня даже спросил: «Сынок, кушал ли
ты сегодня?»
– на что я ему отвечаю: «Нет. Никак нет, товарищ
генерал».
– «Ну ладно, ладно, ничего. После войны,
– говорит,
поешь».
– «Так точно, товарищ генерал».
Ну, штурм как штурм. Мы во втором эшелоне были, штур
ма как такового не было тогда, потому что Басаев ушел, они
Грозный тогда не стали оборонять. Дошли мы, не знаю, докуда
дошли, нам никто ничего не говорил. И
тогда объявили о нашей
победе, в начале декабря 2000-го. Объявили, что мы победи
ли, Грозный взяли, войны больше не будет. Потом объявляли
о нашей победе еще раз 10. наверное. Ну, тогда действительно
какое-то перемирие было, на пару дней перестали стрелять.
Потом нас, кажется, перебросили под село А. Я
помню там
один случай. Сутки или двое, пару дней там стояли, и когда
нас приехали сменить, мы выезжаем оттуда, проезжаем по
окраинам, и нас оттуда обстреляли. И
мы в ответ тоже начали
стрелять, естественно, и распетрушили окраинные дома в селе.
Вызвали БТРы, те раздолбали окраинные дома. Уехали оттуда,
потом я дня через два вернулся, все еще связным был. Выясни
лось, что когда мы начали стрелять, то убили старика 80-летне
го и девочку, по-моему, 12-ти лет, совершенно случайно, сна
ряд пробил стену дома, и они там погибли. Я
совершенно точно
знаю, что не я их убил, моей вины в этом нет, но, тем не менее,
я там стрелял тоже.
Потом нас вывели на блокпост. Приехал командир другого
взвода, у нас с ним хорошие отношения сложились. Я
говорю:
«Не хочу я в этой пехоте, давай, забирай меня к себе». И
он по
шел, выкупил меня у командира роты за две банки тушенки, и я
перешел к нему в гранатометный взвод. С этим гранатометным
взводом мы простояли неделю на блокпосту, а потом в горы
перевезли нас первой вертушкой. Привезли, высадили, потом
эта вертушка возвращается, забирает 9-ю роту, и эту вертуш
ку обстреливают. Я
помню, она приземляется, а она известная
была на всю Чечню, т.к. была единственная белая. Она возвра
щается, садится, открывается дверь, выходит Старый, мой друг
по 9-й роте, не дожидается, когда борттехник приставит лесен
ку. Дверь только открылась, он оттуда выпрыгивает, становится
на колени и давай землю целовать. «Старый, ты что?»
– а он
«ни бе, ни ме» сказать не может, белый такой: «Бебебе, посмо
три»,
– на вертолет мне показывает, я смотрю, по всему верто
лету, от начала и до самого хвоста, строчка пробита через весь
вертолет и две лопасти оторваны, то есть их где-то обстреля
ли в горах. Летчики сказали: «Ребята, на этом вертолете летать
нельзя, мы вам оставляем его под охрану». Вызвали другой
вертолет, сели и улетели. Ну, вот. Нас 200 человек в этих горах,
вертолет, на который они еще подсветку поставили и сказали
нам: «Охраняйте». Мы стоим, думаем: «На фиг нам вертолет?
Тут кругом одни чеченцы. А
он исправный. Только лопасти по
менять надо. Такая радость
– вертолет им захватить».
Оттуда поехали на блокпост. Там постояли неделю, может,
две. Там у нас был Аркаша. Земляк и тезка ко всему прочему.
С Аркашей у меня отношения не складывались, потому что он
сволочь редчайшая. Барабана все время бил, а сам наркоман
и бывший мент. Барабан
– это парень. Все время он его гонял.
У нас считалось, что это
– крайне западло, потому что мы, кон
трактники, были сами по себе, а срочники
– сами по себе. Де
довщина там у них есть, безусловно, но мы туда не лезли, мы
в их дедовщину не вмешивались. А
если контрактник начинал
наводить дедовщину и гонять молодых, то это очень, очень не
хорошо считалось. А
он его гонял. 38 лет ему кажется, было,
он себе скосил возраст, он говорил: «Мне вся эта ваша война
нафиг не нужна, у меня денег столько, что я всю Чечню вашу
могу купить полностью со всеми потрохами. Я
– опер, в мен
товке работал, взяток набрал столько, что мне вообще ничего
не надо. Но,
– говорит,
– на меня ДСБ, департамент собствен
ной без опасности, дело начал за взятки, я и свалил сюда, мне
медаль нужна, чтобы под амнистию попасть». Вот он за медаль
там и воевал. Сволочь, мент и наркоман.
Помню, просыпаемся там как-то, я глаза открываю, смотрю,
человек стоит, привязанный к дереву. Я
говорю: «Это кто?» Го
ворят: «Пленный, пленного взяли. Аркашенька пленного при
вел». Я
говорю: «Какого пленного?» А по «пленному» видно, что
он
– никакой не пленный. Тоже нарик убитый, конченый, воз
раст неопределим, трясется, у него ломка, ему плохо. Аркаша
стоял на блокпосту, видит, через мост идет это тело. Спросил:
«Ты куда?» Тот говорит: «Я к брату, за дозой иду, мне срочно
надо, у меня героин кончился, у меня ломка начинается». Го
ворит: «А где твой брат живет?»
– и начинает его раскручивать,
чтобы пойти у брата героин отобрать, потому что он сам нарко
ман и колется. Берет его за шкирку, приводит к нам, привязы
вает к дереву. А
дерево такое кривое, не знаю, как он там стоял,
всю ночь там простоял привязанным. Потом Аркаша говорит:
«Пойдем его расстреляем». Я
говорю: «Я не допущу». У нас тог
да чуть до перестрелки с ним не дошло, очень сильно с ним
поцапались, но я расстрелять этого человека не дал, потом мы
все-таки вызвали комбата, отдали этого человека комбату, он
куда-то его увел, и что с ним дальше было, я не знаю.
Пока мы там стояли, нам в очередной раз объявили полную
победу и решили нас выводить с гор. Наш командир полка
тоже трус, сволочь и алкоголик. Поехал разведать дорогу, а мы
зашли в село Ш.. просто пошли посмотреть, ну, мародерка. Рас
кладушек нам надо было набрать, теплого белья, потому что
зима, а жили в горах
– ни блиндажа, ничего, просто на снегу
спали. Заходим в первый дом. А
там чеченец молодой сидит
и перекладывает мину. «Здорово, пацаны»,
– и мину дальше
перекладывает. Мы, такие офигевшие, говорим: «Сейчас мы
тебя,
– говорим,
– будем убивать, ты есть боевик, мы тебя есть
расстрелять». А
он нам: «А, бросьте, я не есть боевик, я есть
учитель, вот здесь у боевиков был укреппункт, вон, первый
дом». И
они этот дом действительно хорошо укрепили, подвал,
там много боеприпасов осталось. «Я сейчас учитель, да, в пер
вую войну воевал, а фамилия вашего командира полка не Д-ов
ли случайно?» Мы вообще ошалевшие
– ну, вроде как армия,
российская армия, а тут сидит какой-то парень, перекладывает
мину, называет нам фамилию командира нашего полка. «Да,
говорим,
– Д-ов».
– «Ну,
– говорит,
– передайте ему привет, в
первую войну как раз здесь я с ним воевал, он здесь весь бата
льон положил, так что вы с ним аккуратней. А
сейчас я не воюю,
я учитель, эти парни ушли и мин после себя много оставили,
и я их хочу утилизировать к чертям собачьим, чтобы не взор
вались. Пацаны бегают, чтобы не подорвались». Вот. мы с ним
сдружились, расстреливать его не стали, сигареты ему остави
ли, еды оставили. Хороший парень был, молодой, кстати, лет
двадцати семи где-то
– тридцати. Доложили, конечно, коман
дованию, что обнаружен склад боевых припасов, все дела,
там до фигища было боевых припасов. Потом, года через два,
телевизор смотрю: показывают наш склад, показывают все эти
мины, которые учитель перебирал: «В результате спецопера
ции, проведенной доблестными войсками спецназа, обезвре
жено-добыто-уничтожено...» Ля-ля-ля-тополя.
Что уничтожено? Два года назад что вам говорили? Приди
те, возьмите!
Вот, значит, этот Д-ов поехал проведать дорогу. Поехал,
проведал, и его там обстреляли. И
он от большого ума
– ведь
он товарищ полковник, ум большой, значит,
– посылает один
взвод пойти посмотреть, кто его обстрелял: «Вон с той сопки
меня обстреляли, идите, посмотрите». И
этот взвод идет на
сопку, а там полторы тысячи с Хаттабом во главе. Они туда по
дошли и увидели, что у тех там укрепрайон, но ждали нас со
стороны равнины, все было подготовлено на случай, что мы
придем с другой стороны. Мы пришли с тыла. И
этот взвод туда
заходит, ну, его там почти весь и кладут.
Игорь, земляк, мой лучший друг, вот Игорь как раз там по
гиб. Мы с ним познакомились еще в военкомате, здесь, в Мо
скве. Лучший мой дружище. Нас три земляка, три москвича
было на весь батальон. Вот он там и погиб. Подобрался на 15
метров, крупнокалиберный пулемет у них там был, подобрался
на 15 метров, поднялся, чтобы кинуть гранату, и в него три сна
ряда сразу попало. Он упал, еще и граната под ним была.
Когда погиб Игорь, вот тогда у меня появилось желание из
менить ситуацию. Но оно было очень своеобразным. У меня
появилось желание убить сразу всех чеченцев. Всех
– детей,
женщин, стариков, новорожденных, всех. Я
хотел их убивать
своими руками. Вот это был момент, когда я сошел с ума, я пом
ню, я уже себя со стороны видел. Это я точно помню, дня через
два я к себе обратно в голову вернулся, но эту двухдневную
фазу сумасшествия я помню отлично.
Весь этот взвод там кладут, ну, он снимает батальон и всех
нас перекидывает туда. Три дня там идет война. Три дня там
идет вонючая война. Сталинград. Это единственный раз в жиз
ни, когда я видел такое, как в кино показывают. И
единствен
ный раз в жизни, когда я видел, что палец высунешь из зем
– и металлический дождь идет параллельно с землей. Палец
нельзя было поднять.
Человек двадцать из наших там, по-моему, погибло, и, соот
ветственно, человек пятьдесят ранило. Наш снайпер 13 человек
убил, отползал к ближайшим кустам, ночь лежал, днем стре
лял, потом день опять лежал, потом ночью обратно уползал.
Тринадцать человек застрелил. Его представили к Герою Рос
сийской Федерации, но, поскольку на героев Российской Фе
дерации были квоты, то героя Российской Федерации получил
кто-то в штабе, а он получил орден Мужества. Три дня там была
войнища, в итоге мы их просто задолбали.
Постоянно обстреливали, просто задолбали, они снялись
и сами ушли. Не знаю, как, по данным радиоперехватов, 150
человеку них были потери. Ну, ранеными, убитыми, я не знаю.
Но, опять же, наши командиры
– это же наши командиры,
там по уму надо было пехоту отвести, просто сравнять артил
лерией, и все. Если уж взялись воевать, так воюйте. Я
сейчас
не говорю, кто прав, кто виноват, кто за добро, кто за зло, кто
белый и пушистый, кто черный и плохой. Взялись воевать
– так
воюйте. Если вы взялись убивать людей, так убивайте их с наи
меньшими потерями для своей стороны. Правильно? Но в Рос
сии солдат никто никогда не считал, вот и они туда три дня все
лезли пехотой. И
у них потери были большие.
Взяли взводного, я не помню, как его зовут, что-то его име
ни никто не мог запомнить, у нас были хорошие отношения. Вот
он погиб. Боевики взяли его тело, потом его тело нашли. Они
ему что-то на груди вырезали, «Аллах акбар», что-то такое... Но
проблема в том, что взводный как раз за день до этого пере
писал все данные бойцов своего взвода с домашними адреса
ми, с телефонами и всеми делами, штатное расписание. И
этот
блокнотик не нашли. Данные этого взвода попали к боевикам,
а тогда, вы же помните, между первой и второй Чечней людей
здесь, в России, начали похищать, пытать. Были случаи, когда
приходили по старым делам и кого грохали, кого похищали,
кого еще что-то. Вот тогда, я помню, все очень испугались, на
чали рвать свои блокнотики, свои записи, сжигать все адреса. У
меня тоже с тех пор ни одного адреса не осталось.
Три дня там воевали, потом мы победили в очередной раз,
и нас вывели. Сказали, все, теперь войны больше не будет. На
чали заниматься строевой подготовкой, подшивкой воротнич
ков, всякой фигней. В итоге мы подняли бунт, сказали, давайте
либо на войну, либо домой. Нам опять надавали пинков, но в
итоге отправили домой. Меня с первой партией отправили,
потому что я там бузотерить начал, подбивать всех на бунт и
на все такое. Мы же имеем право, у нас в контракте записано:
«Имеет право расторгнуть контракт в любой момент», то есть
прямо во время боя бросаешь автомат, говоришь, все, я растор
гаю контракт
– и тебя обязаны отправить домой. Многие так и
делали. Оттуда нас перевели в Калиновскую и из Калиновской
начали увольнять. Уволили, я был в первой партии, за что опять
же спасибо комбату, мне повезло.
Элла, 71 год
На нас нахлынула волна человеческого горя, ужаса и воз
мущения, прибегало человек по 200 вдень, люди не понимали,
что делать, если сыновей отправляют на войну в Чечню. Наша
первая задача была
– успокоить людей, разобраться, что проис
ходит, второе
– как-то помочь им сориентироваться. Конечно, в
это время нам очень помогло, что американские священники
привезли целую машину книг
– это была Библия в черном дер
матиновом переплете. А
я даже не знала, где эта Чечня, никог
да не встречала чеченца за свою взрослую жизнь. Мы сделали
карту Чечни. Библию раздавали родителям и говорили: «Ваш
сын там. Езжайте, забирайте его».
– «А как?»
– «Подумайте, как.
Вы же хотите спасти сына. Вот берете и спасаете». И
люди это
делали.
А потом я подумала, что отправляю людей неизвестно куда,
надо и самой тоже съездить, понять, что это такое. 23 февраля
в Москве собрали все правозащитные организации, комитеты
солдатских матерей. А
мы с 91-го года учредились, мы никогда
себя не называли комитетом, а всегда
– правозащитной орга
низацией, мы
– организация гражданская. Мы в Москве приня
ли участие в съезде, и миротворцы там были, и договорились
остановить войну.
Была такая легенда, если двое мужчин дерутся, а женщи
на бросает платок, белый платок к их ногам, то драка останав
ливается. Мы тогда решили провести акцию «Белый платок».
Вернулись каждый в свой город, мы
– в Петербург, взяли белые
полотнища и пошли на Дворцовую площадь. Люди расписыва
лись на этих платках, надо сказать, что и военные подписыва
лись, в общем, было все по-человечески. Потом разработали
маршрут от Кремля до Грозного
– проехать с этими белыми
платками по всем городам, где в госпиталях лежали солдаты.
тогда не поехала, а отправила матерей, у которых сыновья
были в Чечне. Они взяли наши транспаранты, наши флаги, плат
ки и поехали, от Кремля проехали по этим городам.
В это время к нам пришел отец, сын которого, онкологиче
ский больной, со всеми документами был в Грозном, и пришла
мать, у которой сын служил в Южной Осетии, и он должен был
уже демобилизоваться, но его вместо этого отправили в Чеч
ню, и он пропал. Она говорит, что сын пропал, но из Чечни и из
Ингушетии позвонили журналисты и рассказали, что видели в
Чечне ее сына живого, чтобы она не теряла надежду. Мы тогда
обсудили ситуацию, и я поехала с этими родителями, хотя бы
для того, чтобы понять, куда я отправляю людей, узнать марш
рут, понять, где опасно, где нет. Мы взяли билеты на самолет,
прилетели в Минводы, там наняли машину с чеченцами. Они
были бизнесменами за границей, война грянула, для них это
был шок, они не знали, живы ли их родственники.
К тому времени выяснилось, что больной мальчик был от
правлен из Владикавказа через «Спутник». «Спутник»
– это во
инская часть типа Каменки во Владикавказе, где много безоб
разий, откуда и сейчас отправляют войска в Южную Осетию.
Отец поехал туда. Он рассказывал, что пришел к начальнику
штаба, показал документы о том. что его сын
– онкологический
больной, который оказался на войне, его посадили на БТР, при
везли в Грозный, отдали ему сына, он с ним вернулся. Это было
без меня уже.
А мы с мамой второго парня приехали в Назрань и стали
беседовать с людьми. Я
увидела в Назрани президентский дво
рец, площадь такая и завод, а в подвале завода расположился
Ингушский комитет солдатских матерей. Самое интересное,
что в Назрани было много журналистов. Они встречали солдат
и привозили важную информацию из Чечни. Если им надо было
что-то сообщить родителям, они приходили в комитет солдат
ских матерей, а там с этой информацией ничего не делали.
попыталась все как-то организовать, но мне ФСБ-шники ска
зали: «Вон из Ингушетии, иначе вам будет худо».
Мы с этой мамой пошли в пресс-центр Ингушетии, где тоже
скапливалась информация. Я
рассказываю историю о том, что
ее сын где-то пропал на войне, поворачиваю голову, она стоит за
моей спиной, и у нее слезы рекой. Я
говорю: «Что случилось?»
Оказывается, услышав мой рассказ, к ней подошли чеченцы и
молча сунули в руку деньги
– она показывает. К этому времени
в пресс-центре выяснилось, что журналисты едут на машине в
село, где видели сына. У них в машине было только одно место,
поэтому мы решили, что туда поедет она. Когда она приехала
в село, сына там не было, потому что чеченская семья, которая
подобрала раненого, привозила его только показать, и возвра
щалась в Грозный. Тогда мать поехала в Моздок, там был во
енный штаб, чтобы узнать, где ее сын. Она пошла к военным, и
ей назвали район, где видели ее сына, и она отправилась туда.
Идет пешком, навстречу мальчишки-чеченцы, она говорит: «Я
ищу сына». Фамилию назвала, ей сказали: «Идем туда». Она по
шла с ними и увидела, что ее сына ведут двое молодых чечен
цев, оказалось, что это уже побратимы.
История была такая. Ребят бросили в первый бой в Грозном
в новогоднюю ночь. Был туман, не было ни карт, ничего, они
были абсолютно не готовы. Мальчика ранило, ну, легко ранило,
он упал, все ушли и его бросили. Чеченские жители подбежали,
утащили его в дом, потом пришли в этот дом чеченские бое
вики и спросили: «Убивал ли ты наших?» Он говорит: «Нет, не
успел». Они говорят: «Ну, тогда возвращайся к своим, ты нам не
нужен». А
он говорит: «Я не могу вернуться». И
тогда чеченка
усыновила его и стала подавать сигналы его матери сюда, в Пи
тер. Они в Грозном тогда очень боялись 23-го февраля, потому
что ожидали, что 23-го февраля всех чеченцев уничтожат. И
так
как на сигналы мать солдата не реагировала, семья оформи
лась как беженцы, а этого мальчика записали как сына. Ужас
этой семьи был в том, что российские военные убили ее стар
шего сына. Вот она, взамен убитого, его усыновила. Она отдала
его настоящей матери, и они вернулись домой.
Потом было много разных историй. Когда я вернулась, у
меня была задача организовать людей, протестовать, шуметь.
Была еще, например, такая история. Первая чеченская война
была такой, что ни жители России, ни жители Чечни не при
знавали эту войну, не было вражды друг к другу, и было много
разговоров о том, что чеченцы различали, что такое солдаты, а
что такое Кремль, и спасали солдат, потому что солдаты были
голодные и униженные.
В России был организован материнский марш против вой
ны в Чечне, и этот марш дошел до Назрани. Я
прилетела на этот
марш в Назрань и там, в Доме культуры, увидела полный зал
людей. Там были, кроме матерей, буддисты, они разработали
декларацию ненасилия. Мы приняли декларацию, и у каждо
го был этот текст, который говорил о том, что мы идем в зону
боевых действий, в зону насилия, но в ответ на насилие, если
его будут к нам применять, мы не ответим насилием. Это была
очень сильная декларация. К тому времени Дудаев прислал
письмо российским властям, просил остановить войну. В
На
зрань, где мы собирались, подъезжали со всей России родите
ли, чьих сыновей убили, и они знали об этом. Было несколько
буддийских священников, монахов и миротворцев, они были в
желтых одеждах, с бритыми головами, они били в бубны. Когда
мы сели в автобусы, чтобы ехать дальше, то увидели, что среди
нас есть провокаторы. Мы их выгоняли из автобуса, а их к нам
снова подсаживали. Из Назрани на машинах и автобусах мы до
ехали до КПП. А
потом нас завернули, там дорога идет прямо
на Грозный, а нас завернули на Серноводск. В Серноводске жи
тели нас разобрали по домам. Когда мы приехали, митинг там
устроили, люди плакали и говорили: «Спасибо, что вы пытае
тесь остановить войну, мы ждем этого. Мы граждане России,
мы не понимаем, почему с нами воюют, почему нас убивают?»
Я помню, в чеченском доме стояло ведро с водой, и когда мы
уходили, хозяйка говорит: «Загляните в ведро». Я
говорю: «За
чем?» Она говорит: «Это такая примета, чтоб вернуться жи
вым». Из Серноводска мы пошли пешком.
К этому времени на войне погибло много журналистов.
Двое питерских журналистов, Феликс Титов и Максим Шаба
лин, там пропали, и у меня было поручение попытаться найти
журналистов во время этого марша. Они были очень смелые.
Феликс был фотокорреспондентом. Тогда у нас выходила га
зета «Местное время», где они писали хорошие статьи. Я
шла
с фотографиями журналистов, и, как у католички, у меня был
плакат с изображением Богородицы с младенцем на руках и
надписью «Не убий». Я
шла с этим плакатом. Мы вышли из Сер
новодска, и буддисты били в бубны. Мы вышли очень рано,
была хорошая погода, тепло было. Когда подошли к границе, в
основном, в колонне шли российские отцы и матери, а ингуш
ских и чеченских мужчин мы попросили с нами не идти, потому
что им там было опасно. Был приказ, который объявляли при
отправке в Чечню военных из России, стрелять по всему живо
му, никого не жалеть, забирать мужчин от 10 до 60 лет, это нам
свидетельствовали солдаты. У нас было, наверное, 7 машин и
автобусов, и наша колонна шла. Но мы были плохо организо
ваны. Последние машины отсекли военные на КПП, а в них, в
основном, были чеченские и ингушские женщины. Потом мы
нашли их в больнице. Оказывается, их положили в грязь, а был
март, стреляли над их головами из автоматов, говорили: «Вот
вам за Вильнюс». Оказывается, это были те же войска, которые
в Прибалтике подавляли и расстреливали демонстрантов.
Но мы об этом не знали, мы шли, прошли через Самашки.
Когда мы подходили к Самашкам, на наших глазах вертолеты
обстреливали село, стреляли по домам. Мы подходили к Са
машкам и видели, что там лежат трупы коров, других живот
ных, какие-то странные мешки, то ли мины, то ли что, вдоль до
роги. И
вот мы вошли в Самашки. Люди к нам бежали, несли
чеченский хлеб, плакали, благодарили, что мы пытаемся оста
новить войну.
Перед Самашками было КПП российских военных, и они
остановили колонну. Переговоры с нами их шокировали. Я
еще
по Прибалтике знала, что военные
– это люди, привыкшие к
насилию, и когда им отвечают тем же, им это понятно, они к
этому подготовлены. Но они всегда были шокированы, когда,
например, в Прибалтике или в Чехословакии им гвоздики да
вали, в Прибалтике молились безоружные люди. Ненасилие
их шокирует. А
тут мы с нашей декларацией ненасилия. Они
не знали, что с нами делать. Когда велись переговоры, я пошла
в окоп, где были солдаты, совершенно замордованные, и там
тоже разговаривала с военными, объясняла, что это вообще не
справедливая война. Мы двинулись дальше, и нас остановили
перед Ачхой-Мартаном. Получилось так, что вон там чеченское
село, здесь поле, стоят танки, тяжелые танки, дорога, нас ждут
чеченские жители, а нас остановили и окружили солдатами.
Солдаты сели за руль наших автобусов и отогнали их к танкам.
Это был длительный переговорный процесс, мы пытались
беседовать с солдатами, офицерами. Я
помню молодого сим
патичного офицера, блондина прибалтийского типа. Он гово
рил: «У меня руки по локоть в чеченской крови, я их буду уби
вать и убивать». Откровенно говорил. Я
подошла к танку, а там
рация
– стала объяснять, что мы идем с миром, пропустите. В
ответ пьяный офицер только
– как собачий лай был
– ругался.
Потом я подошла к чеченцам, взяла у них чеченский хлеб и ста
ла эту цепь солдат обходить, говорить: «Что вы здесь делаете?»
Некоторые солдаты молча стоят и плачут.
Потом стемнело, и я с этим плакатом «Не убий» стала мо
литься. С нами было много журналистов
– из Associated Press,
челябинские телевизионные журналисты. И
когда стемнело, то
из тяжелых танков
– вот этой нашей колонны
– стали обстре
ливать Ачхой-Мартан. И
пошли трассирующие снаряды. Расчет
военных был, видимо, на то, что в ответ чеченцы расстреляют
нас. И
тогда они раструбят, что вот, звери-боевики расстреляли
российских матерей и отцов. А
я в это время стояла на коленях,
молилась. И
я увидела, что над Ачхой-Мартаном поднимается
просто салют, ракеты. Не снаряды, а ракеты. Салют обычный.
Ну, чеченцы же знали, что происходит.
Все это время было сильное напряжение, буддисты били в
бубны. Знаете, это нас поддерживало. Вот, казалось бы, рано
встали, такая тяжелая дорога, столько эмоций
– а усталости ни
какой не было. И
вдруг этот буддистский барабан смолк. Я
по
вернула голову и увидела, что из темноты какие-то громадные
люди в черном подъехали на грузовиках, хватают наших буд
дистов и, как тряпки желтые, закидывают в машину. Они захва
тили буддистов и нескольких матерей и увезли куда-то. А
нас
окружили солдатами с автоматами
– подогнали автобус наш,
только за руль посадили солдат
– и стали автоматами загонять
в автобусы, светили прожекторами из танков и загоняли. И
ко
лонну повезли непонятно куда. И
меня тогда поразили чечен
ские женщины.
Нас везли по танковым колеям, а так как машина граждан
ская, автобусик такой, он застревал, нас выгоняли из автобуса,
а его
– тросами вытягивали. БТР подъезжал, грубо дергал этот
автобусик из канавы, мы снова садились и ехали. Оказалось,
нас везли в Ингушетию. И
как только мы проехали КПП-1 «Ингу
шетия», у нас уже были ингушские водители, они сделали вид,
что машина испортилась, и колонна встала. И
мы выскочили
из автобуса, сказали: «Мы никуда не пойдем, мы в России». С
нами был тогда англичанин, мы с ним побежали на КПП звонить
в Президентский дворец, рассказывать о том, что буддисты
пропали. И
вот, стоит колонна гражданских машин, мы здесь
рядом, и стоят где-то 7 БТРов. И
мы никуда, с нами уже ничего
не сделать. И
сидит пьяный офицер в этом БТРе, ему приказано
нас депортировать, ну, и, наверное, женщин этих чеченских
– в
фильтр, а российских
– выкинуть в Россию, наверное, был та
кой план. Но мы сорвали этот план. Пока мы вели эти сложные
переговоры, вдруг со стороны Чечни появились прожектора, а
темно же, видно хорошо. Мы думаем, это за нами едут. Подъ
езжают несколько БТРов, солдаты выскакивают и говорят: «Мы
приехали вас спасать от наших “гансов”»,
– они офицеров на
зывали «Гансами». Чеченцы много рассказывали историй, как
военные низко пали, там и мародерка, и грабеж был, убивали
солдат офицеры.
Мы этим ребятам сказали: «Мы-то в безопасности, а вот вы-
то вернетесь домой, что будете делать? Мы постоим за себя,
нам не страшно. Возвращайтесь и не убивайте никого». Потом
колонна двинулась в Назрань под охраной ОМОНа ингушско
го, участники марша поехали спать, и ингуши, молодые ребята,
охраняли их. А
мы с англичанином поехали в Президентский
дворец и стали всем звонить и сообщать, что произошло, пи
сать в прокуратуру, Генпрокуратуру заявления. На следующий
день прокуроры начали с нами работать, мы писали сообщения
о преступлениях, а потом устроили пикет в Назрани.
Вторая чеченская война легла на совершенно другое обще
ство и в Чечне, и в России. Уже не было гражданского сопротив
ления войне. Пропаганда создала образ врага-чеченца, кото
рый торгует людьми, к этому времени была налажена торговля
людьми с обеих сторон. И
к этому времени к нам обратился
следователь из Колпино. сказал, что ведет следствие в отно
шении чеченца, которого обвиняют в похищении человека, но
так как в суде это дело рассыплется, то нет ли у нас солдата, на
которого бы они обменяли. Тогда это еще было принято, «Мис
сия Лебедя» этим занималась, при Президенте России была Ко
миссия по обмену военнопленными. В заложниках находились
журналисты, иностранцев тоже похищали. И
даже рассказыва
ли, что в Грозном была биржа, где был выставлен разный тариф
на иностранцев, журналистов и солдат. Я
тогда этому следова
телю сказала, что у нас такого нет, в то время не было таких све
дений. Он говорит: «Можно я к вам пришлю отца этого чеченца,
Магомеда?» Приехал отец, очень приличный человек, и сказал,
что его сын сейчас сидит в «Крестах» («Кресты»
– следствен
ный изолятор Федеральной службы исполнения наказаний в г.
Санкт-Петербурге
прим. ред.),
что если виноват, пусть его су
дят, но если он не виноват, тогда предлагаем обменять. И
отец
стал обзванивать своих, его жена в Грозном ходила на биржу,
находила людей, которых предлагали на продажу, передавала
эти сведения отцу, и он обзванивал их родственников. Ну, а так
как у него чеченский говор, то многие просто не понимали, в
чем дело, и бросали трубку. И
вот, в городе Энгельсе он нашел
мать, у которой сын-солдат был в плену. Он служил во внутрен
них войсках в Назрани, и, по-видимому, это был офицерский
бизнес, потому что солдату было приказано пойти туда, по до
роге его схватили, а потом этого мальчика перепродавали.
Когда в первый раз отец позвонил, дома была бабушка, ко
торая просто не стала разговаривать. Выяснилось, что семья
парня состоит из мамы и бабушки. Во второй раз к телефону
подошла мама, и когда она услышала о том, что сын в плену,
у нее случился инсульт, и она упала. Ее увезли в больницу. Как
только ей стало немножко лучше, вопреки указаниям врачей
она убежала из больницы и приехала к нам. Она встретилась с
этим отцом, и они стали вместе везде ходить. Некоторые сме
ялись: вот так парочка, она, такая блондинка, и этот отец. Мы
стали вместе думать, что делать. И
мы пошли на переговоры.
стала вести переговоры со следователем. Он говорит: «Да
вайте обменяем, раз нашли». А
мать выкупила своего сына в
Чечне и сказала ему: «Ваня, вот такая история, ты свободен, по
жалуйста, можешь ехать домой или помоги нам». Он сказал: «Я
хочу вам помочь». Были предложения, чтобы обоих
– Ваню и
Магомеда
– привезти в Москву и обменять в Комиссии по об
мену на Старой площади. Я
говорю: «А где гарантии, что Ма
гомед выйдет, а Ваню не арестуют и не возбудят дело? Не вы
йдет».
– «Хорошо, давайте тогда проведем переговоры на гра
нице с Чечней». Я
опять говорю: «А где гарантии, что военные
не захватят Ваню? Мы не можем на это пойти». И
в результате
мы договорились, что обмен произойдет здесь. А
так как у Ма
гомеда был серьезный конфликт с ОМОНом, они были очень
недовольны и хотели воспрепятствовать обмену. Журналисты
сказали, что они готовят нападение. И
тактика была такая: как
только Ваню мать привозит в аэропорт, Магомеда из «Крестов»
привозят сюда, и здесь мы проводим обмен и подписываем
акты. Мы поехали в аэропорт на нескольких машинах, картинка
была такая: подлетает самолет, выходит чеченка с этим маль
чиком, его мама видит своего Ваню, кидается ему на шею, а
весь аэропорт был оцеплен стукачами. Мы их быстро, в охапку,
кинулись в машину, только захлопнули дверь, ее дергают сна
ружи, пытаются вырвать у нас парня. Ну, мы все-таки уехали.
По
дороге я звоню следователю, говорю: «Солдату нас, везите
из «Крестов» Магомеда». Он говорит: «Я не могу. Требования
изменились». И
мы снова стали требовать, снова вести пере
говоры. Ване надо было обеспечить безопасность. Мы приду
мали, как это сделать. Но об этом я не буду говорить, потому
что этот способ действует и сегодня. Мы ночевали здесь, по
тому что ожидали нападения. На следующий день Магомеда
привезли, и обмен состоялся, мы подписали акты. Магомеда
родители увезли, а Ваню отдали маме. Сейчас у него семья, ре
бенок, вроде бы все хорошо. А
до обмена его могли захватить
военные и обвинить в дезертирстве.
Солдат, который не вернулся вовремя в часть, сразу же объ
является дезертиром. Мы научились защищать таких ребят. Од
нажды приезжает из Колпино мама, сидит передо мной и гово
рит
– уже пропаганда вовсю работала,
– что чеченцы такие-ся
кие: «Вы знаете, мне позвонили из Серноводска, что в плену у
чеченцев находится мой сын. Они сказали: «Приезжайте, заби
райте сына». Но они же,
– говорит,
– и меня в заложники возь
мут!» Я ей говорю: «Вы мать? Вы любите сына? Даже если вас
захватят в заложники, вы будете вместе с сыном. Но если вам
позвонили, думаю, там нормальные люди». И
она тогда честно
рассказала, что ее муж и брат мужа туда уже полетели и через
несколько дней мальчика забрали. Привезли. Этот парень был
из внутренних войск
– я их своими глазами видела
– они были
грязные, больные, вшивые, голодные. Он был на хребте над
Серноводском и с авто матом спускался. И
упал от голодного
обморока. От избиений у него была язва на ногах. Чеченцы его
подобрали, лечили, позвонили родителям. Когда отца с маль
чиком везли в аэропорт, автоматчики-чеченцы охраняли их, по
садили в самолет и уехали.
В 1995-ом году мы готовили доклад для Комитета против
пыток. Россия как раз отчитывалась в ООН, в Комитете против
пыток
– этой осенью будет очередной такой отчет России, мы
готовимся к нему тоже. И
вот тогда, в 95-ом году, в разгар во
йны, в официальном отчете Министерства иностранных дел
России пишут о том, что в России достигнута гармония в отно
шениях между народами. Мы в Петербурге провели совмест
ную конференцию, с первых дней войны мы познакомились с
чеченской диаспорой здесь. Мы провели конференцию и опро
сили свидетелей
– журналистов, мирных жителей Чечни, сол
дат федеральных войск, обработали эти материалы в виде до
клада, который как неправительственное сообщение предста
вили в Женеву в ООН
– параллельный докладу официальному.
туда полетели, с нами полетели чеченки, одна чеченка была
из Самашек, мы рассказывали факты членам Комитета. Нам по
могали квакеры. Чеченку из Самашек, свидетельницу военных
преступлений, не выпустили из страны в аэропорту Шереме
тьево, потому что у нее был советский паспорт.
Это был интересный опыт. Нам позвонили члены Комитета и
просили подготовить вопросы, которые им следует задать Пра
вительству России. В Женеве, в громадном зале, сидит деле
гация России, отчитывается, как они борются с пытками, здесь
же члены Комитета по пыткам, секретари, стенографисты, мы
тоже присутствуем. И
студенты на галерке. И
когда наши чинов
ники нагло, не стесняясь нас, говорили, как все у нас хорошо,
каково было чеченкам это слышать? Это был просто ужас. Мы
во время сессии выступать не могли, но в перерывах мы раз
говаривали с участниками и показывали документы. Потом нас
с чеченками пригласили на Марш Мира, миротворческий марш
в Италии. Там я выступала и просила прощения
– а делегации
там были от многих стран
– я просила прощения от имени Рос
сии за то, что натворила наша армия в Афганистане. Чечне, Ка
рабахе, Прибалтике, для меня это тоже было важно. Потом был
организован Speaking-Tour по странам Европы. Мы побывали
в Европарламенте, там обо всем рассказывали и показывали,
потом выступали в Париже в Парламенте и перед обществен
ными организациями. В Лондоне нам устроили слушания в Па
лате общин, потом была встреча в Палате лордов, были также
поездки в страны Скандинавии. Я
просила грантодателей раз
решить нам отдать часть денег пострадавшим чеченским се
мьям. Вместе с грозненским «Мемориалом» мы разработали
план действий. Мне в Чечне уже опасно было находиться. В
это время в Грозном, в «Мемориале», заработал проект «Без
вести пропавшие». Были адреса семей, где родителей
– обоих
или одного
– убили военные, и они считались пропавшими без
вести, а такие семьи государством никак не поддерживаются,
даже если там много детей. И
– сироты. И
мы разработали про
ект, список жителей Грозного, а так как это было летом, перед
школой, то грозненцам важно было купить детям форму. По
списку, подготовленному «Мемориалом», сотрудники пошли
вместе с этими людьми на рынок, и люди купили детям, что
нужно для школы. Для людей такой подарок был полной не
ожиданностью. А
потом мы с Катей поехали на грозненский
рынок и закупили, по инициативе ребят из «Мемориала», про
дуктовый набор
– мешок муки, килограммов 50, мешок сахара,
25 литров растительного масла, чай, крупа еще какая-то. И
эти
продуктовые наборы стали развозить. Потом мы с председа
телем грозненского «Мемориала», которого вскоре пришлось
срочно вывозить из Грозного, потому что его преследовали, по
ехали в интернат для сирот. И
мы увидели ужасное здание, со
вершенно неухоженное, ребята и подростки, уже взрослые, не
которые из них уже семьи образовали, и чечено-русские, и рус
ские. Среди них были ребята, больные туберкулезом,
– и они
пытались выживать, найти работу, но работы никакой не было,
и они бедствовали. Мы им привезли эти продукты тоже. А
по
том наняли машины и на двух машинах развезли продукты по
селам. Приехали в третье село, там бабушка с дедушкой и мно
го детей, я говорю: «Мне стыдно, что так мало привезли про
дуктов». Дедушка говорит: «Вы знаете, мы так много пережили,
в 44-ом году мы траву ели. А
сейчас,
– говорит,
– не страшно».
Такое вот мужество, такой достойный дедушка.
А дальше начались последствия этой войны, страшные для
России, потому что война расползлась во все воинские части,
пошел «чеченский синдром». Приходил к нам после первой
чеченской войны настоящий фашист. «Поддержите меня на
выборах, солдатские матери, я чеченцев убил, сколько волос у
меня на голове». Потом он расклеивал листовки на тему «бей
пришельцев», «убивай пришельцев», не знаю, что с ним даль
ше случилось. Последствия войны страшные, армия просто
уничтожена этой несправедливой войной. У нас внутренние во
йска выросли за это время, войска террора, это тоже страшная
ситуация. Через Чечню прокатили миллионы людей
– и моряки
там были, и морпехи, все там были. Всех запачкали кровью.
Али, 22 года
В первую войну село не разрушили, все подумали, что во
вторую войну тоже пронесет. Приехали к нам беженцы, привез
ли свою одежду, вещи, скотину. Было до такой степени много
людей, просто деваться некуда. Мужчины в подвале не жили,
они жили в домах. Мама поднималась в дом, чтобы нам при
готовить еду. Но нужно было много готовить, потому что было
много людей, детишек много было. А
мы в подвале сидели.
В селе были пожилые люди одинокие, мы за ними ухажи
вали. Когда война началась, мы их к себе забрали, они жили у
нас. Мы жили все вместе, до того момента, когда нам сказали,
чтобы мы покинули село.
Мы поехали в соседнее село, там мы жили девять месяцев.
Потом нам сказали, что можно в село к себе вернуться обратно.
Мы вернулись в село, думали, что все нормально будет. Нача
лось именно там. Вернулось всего лишь несколько семей. Село
огромное, в одном конце мы живем, в другом конце другие,
в третьем конце третьи, быстро добраться друг до друга было
невозможно. Мы в подвале жили. И
мы с собой скотину, конеч
но, забрали обратно в село, а у нас коровы были, овцы, куры.
Начались зачистки, бесконечные зачистки. Это во вторую
войну. Мы в подвалах сидим и вообще не выходим оттуда.
мы слышим, как трясет землю
– бум!
– и все сыплется на нас.
Это уже бомбили наше село. Потом забегают родители, мама
забежала, села рядом с нами. Это продолжалось минут десять,
нас бомбили, бомбили, бомбили. У родителей моей мамы
они в другом конце жили, но их дома не было
– есть подвал из
бетона, решили, что там лучше будет. Когда все успокоилось,
мы туда перешли. Мама и папа каждый вечер и утро ходили
домой, смотрели, что и как, им нужно было покормить скоти
ну, кур. Они не выпускали их, внутри держали. На этот период
мы. дети, оставались одни. Там одна женщина была, она боль
ше нас боялась. Она вообще, чуть что, из подвала не выходила.
Когда родители куда-то уходили, мы выбегали, нам хотелось
выйти, посмотреть, что к чему. Мы находили осколки, патроны
всякие разные, и мы все это собирали, играли. Я
помню, мы на
ходили какое-то оружие, которое ставят на плечо и стреляют, я
не знаю, как называется это оружие. Потом родители однажды
нас застали в тот момент, когда мы вышли из подвала, и они на
нас сильно разозлились. Угрожали: «Если еще такое повторит
ся, мы вам устроим». Прошло две недели, все еще бомбят
– и
разбомбили наш дом, и почти всю скотину уничтожили.
На следующее утро я должен был повести скотину которая
осталась, на водопой, на речку. Рядом воды не было. Вот я иду
на речку, и там, вижу, машины военные, люди с бородами. Но я
не понимал, кто они
– русские или чеченцы. Русские
– это сол
даты, а чеченцы
– боевики. Я
понял, что-то не то, и бегом об
ратно. Я
маме рассказал, она говорит: «Хорошо, я сама пойду
за скотиной». Они начали жить у нас в селе. Были свободные
дома, они туда заселились и там жили. Они жили недолго, одну
неделю. Но они нам помогали, еду давали. Мама им готовила
лаваши и носила. Однажды, когда Шамиль Басаев к нам при
ехал, он в доме у наших родственников остановился, их в это
время не было. И
папа говорил: «Лучше пусть останавливаются
в домах, они с русскими заодно. Это политика, они заодно. Если
они там будут жить, дома не будут бомбить». А
бывало дей
ствительно так: пролетали самолеты, бомбили пустые дома,
но не те, где боевики жили. Вот так как-то получалось. Поэтому
отец разрешил им зайти в дом нашего родственника. Я
помню,
как мама меня послала с несколькими лавашами, чтобы я от
нес. Меня встретил этот Шамиль Басаев, такая борода у него
была. Я
знал, что это Шамиль Басаев, потому что все об этом
говорили. Мама тоже говорила: «Шамиль нас спасет». И
я тоже
думал: «Какой красавчик». Отнес, он вышел, взял и ушел, ни
чего не сказал, хотя у нас принято «спасибо» говорить. А
этот
ничего не сказал, просто взял, как будто я ему обязан был хлеб
носить. Я
маме говорю: «Мам, мне он не понравился. Спокойно
взял, ничего не сказал в ответ».
– «Да Али, ты знаешь,
– гово
рит,
– такое время сейчас, что не до тебя. У него военные пла
ны, ему нужно выиграть войну. А
ты еще с этими словами».
Потом они уехали. Когда они уехали, началось самое инте
ресное, потому что начались повторные зачистки. Боевики уже
уехали куда-то. Сначала прошлись, но эти были более добры
ми. Они были маленького роста, то есть это были солдаты. Как
мы их различали
– солдаты были маленькие, восемнадцати
летние, девятнадцатилетние пацаны, которых вынудили пойти
на войну. И
у них автоматы были больше, чем их рост. Мама им
тоже лаваши готовила и отдавала. Они говорили: «Ой, спасибо,
тетя. Спасибо, вы такие добрые». Они у нас в селе были. Первые
были солдаты. Мы нормально жили, пока нас не бомбили. Мы
ходили гулять, играть с ними. Я
к ним в часть ходил, у них ла
герь был, палаточный городок, где они все разместились. И
мы
к ним ходили, они мне свою еду давали, а я им лаваши нес. Ну,
нормально было, и мне интересно в то время было, очень ин
тересно. Это был 98-ой год, или 99-ый, то есть девять лет мне
было. Они уехали.
После того, как они уехали, приехали контрактники. Сту
чатся в дверь, мама открывает и отлетает обратно, от двери.
Мы все вскочили, я не понял, что произошло. И
они начали из
бивать всех нас подряд. Папу сразу на колени поставили: «А
ну-ка лежать»,
– все такое, ругаются, мама лежит, вообще не
двигается. И
начали нас бить. Непонятно, что происходит. Нас
бьют, старшая сестра кричит, дети плачут, а я в семье был са
мый младший. Нас было пятеро, я самый младший. Я
выскочил
оттуда и убежал. Потом я слышал там выстрелы, крики, я убе
жал в сарай и спрятался. В сарае была тумбочка, там сено было.
под это сено прятался, когда обижался на родителей, уходил
и там прятался. Я
слышу
– крики, выстрелы. Я
боялся выйти. По
том заснул, ночь была. Утром проснулся, выхожу из сарая, иду в
подвал. А
они там все в крови лежат. Все убитые...
Я не знаю, что со мной было, стресс, шок, но я вообще не
понимал, что происходит. Я
подошел к ним, каждого начал тро
гать, как бы пытаясь разбудить. Я
примерно понимал, что такое
смерть, и я понял, что они все...
Я знал, что в конце другого села живут наши, ну, не род
ственники, но друзья, мы помогали друг другу. Я
решил туда
пойти. Когда я добрался до них, там никого не было. Потом я не
знал, куда деться, я вообще никого не находил, я один остался
в селе.
Потом я пошел обратно домой, одна женщина вышла по
кормить собаку, она не знала, что происходит. Она идет, у нее
в руках лаваш, я стою, увидел человека, такое облегчение, что
есть кто-то еще живой. Она у меня спрашивает: «Ты куда, что
случилось?». Я
ничего не ответил, просто пальцем показываю
на наш дом. И
понял, что она слышала ночью выстрелы. Я
ее
отвел туда. Она кричит, орет, плачет. Потом она взяла меня к
себе, и не знаю, каким-то чудесным образом я отключился пол
ностью. Проснулся на следующее утро, они уже всех похоро
нили, я их не видел, я находился у той женщины, которая меня
забрала.
Я пытался что-то сказать, но не мог. Просто потерял дар
речи, не мог разговаривать. Она меня расспрашивает: «Ну, как
это произошло, кто это был, что это было?»
– я пытался сказать,
но у меня не получалось. Потом нам дали «зеленый коридор»,
так они это называли. Она вошла, говорит: «Нам дали коридор,
я тебя отведу к твоим родственникам». И
она меня отвезла к
бабушке.
Где-то два-три месяца я вообще не разговаривал, я сидел и
тупо смотрел в одну точку. Вот так сидел и кивал головой. Ба
бушка каждый раз, когда меня видела, подходила, плакала. А
меня ни слез, никаких эмоций. Просто у меня все время перед
глазами эта картина. Я
не понимал, что произошло, но я понял,
что больше их нету. Что мне придется жить с этим дальше. Я
не
знал, почему я спасся. Теперь, когда вырос, я об этом много ду
маю.
Война идет. Бабушка, я и дедушка, мы втроем жили. У меня
бабушка
– народная целительница, она людей лечила. И
к ней
начали приходить и военные, и жители мирные, чтобы она по
смотрела, что с ними. А
ел я только из рук бабушки, больше ко
мне никто не подходил, я не подпускал. Потом опять начали
бомбить село, и от осколка умер дедушка. Мы с бабушкой одни
остались. Мне десять лет было. У бабушки тоже депрессия,
тоже мало разговаривает, у нас в доме никто практически не
разговаривал.
Я не молился, ничего, а бабушка молилась. Потом приехали
дядя и двоюродный брат, который со мной играл. Они приеха
ли и как-то меня поспешили вытащить на пятничную молитву.
Повели в мечеть. И
мы намаз сделали. Когда выходили, подъ
ехал уазик, там трупы лежали. Очень много, друг на друге ле
жали. Это были боевики. Их нужно было похоронить. Нужна
была помощь, то есть нужно было что-то отнести, что-то при
нести, выкопать яму. Меня повели на кладбище и там мне по
казали: «Вот твои родственники, твои братья, твои сестры, твои
родители, вот они»,
– и дедушка тоже рядом с ними был. И
мне
стало плохо, меня отвели домой.
Я думал, если бы я встретил тех людей, которые в ту ночь к
нам зашли, я бы их всех перебил, они все такие сволочи. Я
ду
мал, нужно убивать всех русских подряд, я бы убил всех под
ряд. Потому что я на тот момент не понимал ничего, я понимал
только, что родителей убили именно русские, и все русские
плохие, и всех можно убивать. Редко кого ты из мирных жи
телей встречал русских, и в Ингушетии, и в Чечне
– только во
енные русские, поэтому у меня такие ощущения были. Я, сидя
молча, думал, анализируя все происходящее, почему так про
изошло. Я
еще думал: почему за мной никто не побежал, когда
я убежал оттуда? Их было много, они могли за мной побежать.
Они даже не стреляли в меня. Может, они сначала не хотели
нас убивать? Потом там что-то пошло не так? Может, отец что-
то сказал, что-то предпринял, когда начали бить детей. Я
не
знаю, если бы я там остался, я, скорее всего, был бы мертв. Я-то
всего несколько ударов получил от одного. Ботинки, вот такие
ботинки были. Нефтью от них несло ужасно. Бывает так, новую
обувь купишь
– а она нефтью, нефтепродуктами пахнет. Этот
запах я до сих пор помню.
Я думал, что всех, не только русских, всех немусульман мож
но убивать. И
я радовался, когда по телевизору передавали, что
рядом с нашим селом уничтожена целая дивизия, я так радо
вался. Я
радовался всему, что против нечеченцев, немусульман
происходило. Всех иноверцев нужно убивать, они все в ад по
падут, они плохие, они твари такие... Конечно, я сейчас все по
нимаю, но тогда, на тот момент, может, это было нормально,
что я так думал, я не знаю просто...
После этого мы решили уехать в Ингушетию. Меня возили
по всем больницам, по всем врачам, я еще не говорил. Какие-
то странные звуки были. Это последствия стресса были, потому
что я понимал, осознавал все, но картина перед глазами была,
и говорить я не мог.
Я сидел перед телевизором, смотрел телевизор, много смо
трел. В новостях передают
– кого-то там убили, кого-то тут уби
ли, я уже четко понимал, какие стороны друг против друга во
юют. «Наведение конституционного порядка»,
– они говорили.
был только за боевиков, потому что я не хотел Российскую
Федерацию, потому что я столько натерпелся от них, от этой
власти. Поэтому я к ним очень агрессивно относился, я просто
их терпеть не мог, когда на русском разговаривали, я понимал,
что это нужно, потому что только на русском можно общаться
между собой. Но я ненавидел этот язык, потому что люди, ко
торые пришли, были русскоязычные, хотя, может быть, они не
русские были, может, другой национальности были. Я
не знаю.
Просто, когда к нам зашли, они разговаривали на русском. И
из-
за этого я и русский язык ненавидел, и всех русских, всех не
чеченцев, даже ингушей, иногда бывало так. Ну, потом, со вре
менем, когда взрослеешь, ты по-другому смотришь на все это.
Потихоньку все же я начал говорить. Меня отдали в шко
лу. Там была чеченская школа и ингушская школа, где ингуши
и чеченцы учились. Это было где-то в 2001-ом или в 2002-ом
году, если меня пытались в седьмой класс отдать. В чеченскую
школу меня не взяли, потому что там слишком много было де
тей, мест не было. Меня решили отдать в ингушскую школу. А
русского языка не знаю, вообще много чего не знал, у меня про
белы. И
все ученики смеялись. Я
прихожу домой, бабушке гово
рю: «Я больше в школу не пойду, там надо мной смеются». Она
начала мне лекцию читать, что это неправильно: «Надо учить
ся, мы с тобой одни остались, ты меня должен на старости лет
кормить». И
я потихоньку стал подтягиваться, начал нормально
учиться. Там была учительница русского языка, которая уехала
из Грозного. Она как-то меня очень жалела и со мной дополни
тельно занималась. В течение одного года я уже разговаривал
на русском, хотя с такими глупыми ошибками, но все-таки раз
говаривал. Учились мы там в палатках. Потом я переехал вме
сте с дядей и тетей в Грозный. И
я девятый, десятый, одиннад
цатый класс закончил в Грозном.
Но до этого, я еще помню... Моя бабушка очень любила
подснежники, такие цветы, после зимы они бывают. И
я решил
пойти собрать ей букет. Но это далеко от села, в лесу. И
вот
самолеты и вертолеты прилетели, начали стрелять, снаряды
взрываются над моей головой, осколки летят
– «шу-шу-шу».
вижу, там маленькая ямка, от взрыва осталась, и решил туда
полезть. Я
залез в яму. Я
даже не заметил, что она была окруже
на шиповником. Я
кое-как вылез, пришел домой весь в крови, и
у меня в руках был букет подснежников. Я
не выбросил эти под
снежники, принес их домой. А
бабушка, конечно, испугалась,
меня поругала сильно: «Ты что, ненормальный? Ты почему так
сделал?» До сих пор это вспоминает: «Ты помнишь, как ты хо
дил собирать мне подснежники?»
Вячеслав, 58 лет
В «Новой газете» появилась публикация Зои Ерошок, она
делала со мной интервью, а публикация называлась «Не хочу
призывать в эту армию». Я
работаю в военкомате, деньги полу
чаю! Меня вызвало тогда начальство, областной военком в Мо
скве, и
– ну, тогда действовали не как сейчас
– более демокра
тично, я был «афганец», и меня демократично поставили на ме
сто, то есть
– «Ну, ты же деньги получаешь за призыв, а пишешь:
«Не хочу призывать в эту армию». Давай мы тебя на мобработу
переведем». Мобилизационную работу. Они говорят: «Давай,
вообще, не занимайся армией, уходи в бизнес или что-то еще».
тогда впервые я сказал, хотя я не собирался в Чечню ехать:
«Отправьте меня туда, куда посылают моих призывников». Моя
семья только что уехала в Израиль, я был один и отвечал только
за себя. Они ухватились за это, и я уехал в Чечню. В 95-ом году
в октябре месяце.
В Чечню я ехал не убивать. У меня была своя позиция.
первый же день почувствовал, сравнивая нашу армию в Аф
ганистане и в Чечне: елки-палки, хотя я все это время был в ар
мии
– я ее не узнаю. Я
ее не узнаю! Это была какая-то дикость!
Дикость по отношению к себе, к своим людям! Не то что к че
ченцам! Многие, прослужив там, в Чечне, год-полтора, ни разу
не видели боевика, видели его только по телевизору.
Я был офицером управления. Одно из дел, которым мне
пришлось заниматься, было такое. Бригада, там было большое
количество батальонов
– мотострелковый, артиллерийско-ди
визионный, ракетно-дивизионный, разведывательный бата
льон. И
вот такой случай произошел. Командир разведыватель
ного батальона был «афганцем», прошедшим войну, два ордена
Красной Звезды. И
он пил вместе со всеми, просто алкоголик!
И прибыл прапорщик, моего года рождения, 54-го, тогда ему
был 41 год, отец двух детей. И
вот прибыл этот прапорщик, с
ним стали пить контрактники и довели его до такого состояния,
что прапорщик стал стрелять по стенам, одна пуля срикошети
ла и ранила контрактника. А
эти контрактники просто бандиты
были. И
когда ранило солдата, командование бригады, вместо
того чтобы разбираться, этого прапорщика зимой, был декабрь
месяц, как Зою Космодемьянскую, раздетого привели в штаб
бригады. Меня вызвали, я пришел и увидел такую картину. Не
кто-то там, безграмотный контрактник, а замы командира бри
гады подходили, и каждый считал своим долгом его ударить,
этого прапорщика! То есть нашу армию я увидел здесь во всей
красе. Поговорил с этим прапорщиком, узнал, что у него семья,
двое детей. Дальше его определили на ночь на гауптвахту. На
следующий день я узнаю, что его нет в живых. Дело в том, что
перед тем, как отправить человека на гауптвахту, медицина
должна дать добро. А
его поместили туда, не решая. Наутро
его отвезли в медсанчасть. А
медик сказал, что его в таком со
стоянии
– он же избит весь!
– надо было госпитализировать, в
Моздок везти. То есть на гауптвахту пришли эти контрактники и
избили его до полусмерти. Исполняющий обязанности коман
дира звена, потому что командир был вдребезги пьян, будучи
героем России, дает команду контрактникам
– и его не отпра
вили, а избили так, что он умер. Так я почувствовал, что я на
войне. Почувствовал не от того, что над чеченцами издевались,
а от того, что умер этот отец двух детей, 41-летний старший пра
порщик. Такого я видел много в Чечне.
Еще одна страшная история. Санинструктором ОБМО
– ба
тальонно-материального обеспечения
– была женщина. Ее зва
ли Роза, она татарка была с Дальнего Востока. В то время не
платили нигде зарплату, а в Чечне платили, причем люди полу
чали повышенную. Ау нее дочка была, 19 лет, она закончила
медучилище. Она позвала свою дочку в Чечню, дочка приеха
ла, стала тоже работать санинструктором
– и мать санинструк
тор, и дочь. Они жили в медпункте в казарме. И
вот что значит
быть в Чечне. Дело в том, что никто не хотел туда идти, никто из
офицеров, солдат не хотели служить в Чечне. Потому что там
смерть! Потому что непонятно, какая война? С кем?
Был один офицер, капитан, который прошел Афганистан,
после чего уволился, потом увидел, какой бардак творится на
гражданке, и через три-четыре года решил восстановиться в
армии. А
как восстановиться? Его отправляют в Чечню! Офи
церов сюда присылали так. Советский Союз, когда развалился,
где ты служил, ты в этой армии и оставался. Допустим, служил
ты в Казахстане
– русский, у тебя квартира там, а ты служишь в
Казахстане
– да на кой черт ты российской армии? Ты в казах
ской армии остался. Служил в Молдавии
– в молдавской армии
остался. Служил на Украине
– в украинской. И
тебе говорят: ты
можешь восстановиться в российской армии только через Чеч
ню. И
вот люди, которые служили в казахской армии, когда они
в Россию приезжали, их отправляли в Чечню. А
куда идти, если
ты всю жизнь в этой армии, и тебя только этому и учили, дру
гого ты не умеешь. И
вот этого капитана даже не назначили на
должность. Он утром был у этих женщин
– одна из них, Роза,
должна уезжать в рейс со своим дивизионом артиллерийским.
На постели лежит автомат, он берет его в руки, она ему говорит:
«Положи на место». Он ей: «Что? Да я
– «афганец», я
– капитан,
я...» Случайно он патрон вогнал в патронник и нажал на курок.
пуля попала в эту Розу. И
она, бедная, умерла у меня на руках,
когда я тащил ее в санчасть. А
этот капитан выпрыгнул в окно
и пытался убежать. Его поймали
– и что ему дали? Четыре года
условно. И
он продолжал служить в Чечне. В общем, такого
ужаса и более страшного
– было много на Ханкале.
Например, дежурство по ханкалинскому гарнизону. Там де
сантники находятся, на Ханкале, внутренние войска МВД, во
йска Министерства обороны, танкисты, артиллеристы, ФСБ и
так далее. И
по очереди несут дежурство. Допустим, заступа
ют десантники: они ловят всех подряд: пехоту, танкистов, вну
тренние войска
– всех ловят! Кроме десантников своих. «Это
наши!» С мотострелковой бригады заступают
– они ловят кого?
Внутренние войска, десантников
– только не своих! И не про
сто ловят
– они же морды бьют, они же в них стреляют! И вот
очередное дежурство нашей бригады. Поймали десантников,
набили морду, там офицер здоровый оказался, здоровее де
сантников, и сам набил морду, на следующий день заступают
десантники. Цель десантников
– не лазутчик, который из Чечни
проберется,
– о нем они не думают! Они думают, как бы пой
мать тех мотострелков, которые раньше поймали десантников.
поймали четырех человек. Что они сделали? Они же сами
пьяные, и эти пьяные
– все пьяные абсолютно. Они их начали
убивать! Расстреливать. Они убили троих. А
четвертый спрятал
ся, тяжело раненный, ему удалось уйти и рассказать все это. Вот
такие случаи были постоянно. То есть мне было не до чеченцев,
не до Гелаева, Басаева. Мне достаточно было своих идиотов.
Я официально вел статистику по бригаде, но неофициаль
ный у меня был статус на Ханкале
– я был как бы замполитом
всей Ханкалы и владел ситуацией по всему гарнизону. И
я знал,
что, допустим, есть боевые потери и есть небоевые потери. Так
вот, боевые потери были в период активных боевых действий
с бандформированиями в Чечне, в декабре-январе 94–95-го
года и августе 96-го года, когда боевики вошли в Грозный. А
остальное время
– это не период активных боевых действий,
если и погибали, то единицы. Основная масса потерь была вну
три гарнизона, не от боевиков. Так вот потери от своих были в
три раза больше, чем от боевиков. Но все списывали на боеви
ков! В Афганистане, можно сказать, одна треть потерь была от
своих, а две трети от афганцев. А
здесь две трети были от своих,
не от боевиков, от своих! Это был ужас! Ужас, продолжавшийся
постоянно.
А кроме того, сама война была идиотская. То, что я видел,
идиотизм! И я соответственно себя вел. То есть, когда уча
ствуешь в грязной войне, будь ты чистым человеком, и у тебя
хорошие помыслы, но если ты участвуешь, ты все равно изма
жешься в грязи. А
я это все понимал. И
я говорил себе, что пусть
лучше буду я, чем другой, потому что я все это понимаю.
В конце 1995-го года была создана структура при Пре
зиденте России
– Комиссия по военнопленным и пропавшим
без вести. Представитель этой комиссии находился в Чечне, и
его задача была освобождать, обменивать на боевиков наших
пленных солдат. Мы пленных туда, они
– оттуда. Виталий Ива
нович Бенчарский, полковник Генерального штаба, возглавлял
эту комиссию. Мы с ним говорили откровенно, но я не зани
мался освобождением военнопленных, тогда еще не занимал
ся. А
ему приходилось обменивать. Боевики отдавали четверых
наших солдат за одного чеченца. Они отдали четверых из трид
цати одного пленного. А
тот чеченец, которого отдали наши,
через час у них там умер. Он был весь избит. Это был скандал.
Это было на глазах у солдатских матерей, наши матери возму
щались! И вот Виталий Иванович обратился к командующему:
«Мы обменяли четверых солдат на чеченца, а здесь есть плен
ные чеченцы, которых мы тоже будем менять. Но они находят
ся в жутких условиях, зимой у них не топят». Их
держали на га
уптвахте, а под гауптвахту был оборудован старый полуразру
шенный клуб. И
там не было батарей, а в Чечне довольно-таки
холодно зимой, минусовая температура. И
командующий дает
команду
– поставить им печку. Через день Виталий Иванович
идет туда, чтобы проверить, как
– поставили? Смотрит
– нет
никого, ни одного человека, ни одного, ни печки нет, и ни од
ного чеченца нет. Он стал узнавать, где они, мы же должны их
менять! А в охране старший лейтенант появляется и говорит,
что их нет. Оказывается, чтобы не ставить печку, он всех рас
стрелял. И
ему ничего за это не было. Да, вот такая была карти
на. В Чечне боевиков держали в яме. Спецотряды внутренних
войск держали их в яме. Но эти ямы были недоступны для
меня. Я
должен был заниматься личным составом, а это было
недоступно.
Или вот еще случай такой. Один командир роты простыл,
почувствовал себя плохо и прилетел на Ханкалу, чтобы обра
титься в госпиталь. Там ему дали какие-то таблетки, он должен
был лететь назад, а самолетов нет. А
он такой
– командир роты,
награжден орденом Мужества. Ему говорят: «С Министерства
обороны нет самолетов, а с Министерства внутренних войск
есть самолеты, иди к ним». Он пошел к ним, а внутренние
войска ему
– ты кто такой, что такое, ты что к нам пришел? И
стали над ним издеваться! Вот такой идиотизм был в Чечне,
такой идиотизм. Ты не наш, ты с Министерства обороны! То
есть до боевиков надо было еще дойти, а здесь
– свои! Вот
эта ненависть
– все с оружием, все с гранатами, ее надо было
куда-то девать, она психологически поднимается независимо
от воли людей, которые не имеют дела с фактическим врагом.
этого командира роты загоняют в яму, где держали боевиков,
чеченцев. Стали стрелять ему под ноги, издеваться, избивать.
Он
через какого-то солдатика сумел записку мне передать.
шум поднял, вытащил его оттуда. На носилках отвезли его в
госпиталь, в госпитале узнали, что завели уголовное дело, надо
писать заявление. На кого писать? Надо же знать тех людей.
те
люди испугались, пришли в госпиталь к этому старшему
лейтенанту, а он такой испуганный! Награжденный орденом
Мужества
– и такой испуганный! Я ему говорю: «Ты хотя бы
покажи мне, не говори, а покажи мне, кто из них». Я
написал,
когда провел расследование, но у меня изъяли эти документы,
и ничего им не было.
Июнь 96-го
– начало июля
– это выборы президента Рос
сии. Перед выборами Ельцин говорил, что теперь война за
кончилась, каждый выстрел с российской стороны будет рас
следоваться. Многие потеряли родных, близких, детей. И
вот
выборы
– после того, как изберут Ельцина, будет мир. Избрали
Ельцина 3 июля 1996-го года. На второй день после этого наши
войска пошли в Урус-Мартановский район, и там погибло боль
шое количество мирных жителей. Я
занимался в Чечне выбо
рами президента, выезжал в центр Грозного. А
в республикан
ском Центризбиркоме был прямой телефон в Москву, и я мог
звонить куда угодно, с кем угодно говорить.
Я выехал в очередной раз, это было 5-6-го июля, и меня
останавливает один человек. Он узнал меня, подошел и гово
рит: «Сделай что-нибудь. Ко мне вошли российские военные,
спрашивают у меня: «Есть боевики?» Я директор школы в се
лении, уже пожилой человек, говорю: «Нет никаких боевиков,
только сын и дочка дома». Они начали стрелять, тяжело ранили
сына и дочку». Воспользовавшись прямым московским телефо
ном, я вышел на Сашу Любимова и Диму Муратова. Я
говорю:
«Пришлите своих корреспондентов, я поеду с ними и покажу,
как наши воюют». Дима прислал двоих, и Саша прислал двух
корреспондентов.
И вот, воскресный день в июле. Замкомандира бригады
прошел Афганистан и фактически от бригады был старшим на
Ханкале, а я был его заместителем. Я
говорю ему: «Брат, при
крой меня за воскресенье. В понедельник я буду стоять в 8 ча
сов, как штык. Поеду в Урус-Мартан». Я
поехал с журналистами
в Урус-Мартан, и там они снимали разрушенные российскими
войсками дома, разрушенную школу, разрушенную мечеть и
так далее. Я
говорил и показывал, как наши воюют. Это все по
казали в передаче «Взгляд». Я
сутки был там, с ночевкой у од
ного чеченца в Урус-Мартане. И
был в военной форме.
И вот начальник посмотрел передачу «Взгляд» с моим уча
стием, вызывает меня к себе. Рядом сидят три его заместите
ля, он говорит: «Я тебя размажу и уничтожу»,
– что-то такое он
мне говорит. Я
на это отвечаю: «Скорее я три раза обегу вокруг
Грозного, чем вы это сделаете»,
– говорю при трех его замести
телях. И
он такого не ожидал от меня, выгнал. Я
ушел. А
потом
его заместитель мне говорит: «Слава, тебе надо отсюда уехать.
Он дал команду разведчикам тебя уничтожить». И
вот я в своем
общежитии лежу и думаю: «Елки-палки! Я еду по Грозному на
БТРе, наверху, а у какого-нибудь мальчишки убили родителей,
и тот мальчишка может в меня выстрелить. Мне что делать?
Мне автомат, пистолет, это оружие нужно для того, чтобы его
опередить? Убить этого ребенка, мальчика? Я этого не хочу. Или
если этот дал команду какому-то офицеру уничтожить меня,
что, я должен его опередить? В этого офицера выстрелить пер
вым? У него тоже есть мать, у него есть дети. Я
и этого не хочу».
того не хочу, и этого. Думаю: «Зачем же мне оружие? Оружие
меня может только скомпрометировать. Если в очередной раз
мы столкнемся...» Я, никому ничего не говоря, в конце концов,
пошел на склад и сдал свой автомат и пистолет. По-прежнему
ходил с кобурой, в кобуре держал гранату, но не автомат, не
пистолет
– оружие было сдано. И
в военный билет мой была
поставлена печать, что я его сдал. В августе события начались,
боевики вошли в Грозный, меня командир бригады отправляет
в центр Грозного, а у меня, человека, который должен воевать
с боевиками, нет оружия. Командир бригады спрашивает: «Где
твой автомат?» Я говорю: «Он в машине лежит». И
я провел це
лый месяц в Старопромысловском районе, где происходило
что угодно, но у меня не было оружия.
Можно долго рассказывать о войне, я рассказываю о за
помнившихся эпизодах. Однажды ночью я пошел проверить,
не спят ли в окопах, чтоб боевики не подошли. В одном месте
горит костер, около костра сидят человек семь-восемь ребят, и
один рассказывает. Это контрактник попал к нам. Он рассказы
вает, как он воевал, как он убивал семи-восьмилетних мальчи
ков-чеченцев, «чтобы из них не выросли боевики». И
он расска
зывает им! Я это услышал, когда подходил к ним. И
первый раз
я растерялся, первый раз не нашел, что сказать. Ни перед бое
виками не терялся, ни перед начальством, ни перед кем. А тут
я растерялся
– от этих слов. Видя меня, он продолжал расска
зывать, как убивал детей. Я
был просто в растерянности, думал
всю ночь. А
утром, только рассвет, я пошел обратно, построил
всех этих людей, которые там были, вытащил этого контрактни
ка, который рассказывал, и говорю: «Я майор, живу там-то, я
сделаю все для того, чтобы весь мир узнал, чем ты здесь зани
мался». И
все оторопели.
Через несколько дней перемирие было, и разведбат дол
жен уходить, а прикрывать его отход должен был взвод, око
ло 30 человек. И
вот в этом взводе, в этой группе оказался тот
человек, которому я говорил эти слова. Такая была команда,
оставить 30 человек, остальным идти. И
я вот с большой дыней
в руках иду к машине. А
эта группа, которая остается, они смо
трят на меня, а среди них этот контрактник, и он говорит: «До
свидания, товарищ майор». Мол, вы здесь хорошо говорили, но
в результате
– мы остаемся, а вы уходите. Я
вижу его, слышу его
слова, несу эту дыню и думаю, что если сейчас я уеду оттуда со
всеми
– да плевать им тогда на все мои слова! Я отношу дыню в
машину, отдаю водителю и говорю, что останусь с этими трид
цатью солдатами. Я
остался там.
С такими отношениями, с тем, как я вел себя, можно было
получить пулю от своих. Есть такая наука
– виктимология, наука
о жертвах преступления. Перед тем как ехать в Чечню, я учился
на юридическом факультете. Моя дипломная работа называ
лась: «Некоторые криминологические аспекты преступности
военнослужащих в Чеченской Республике». Как не стать жерт
вой преступления ни при каких обстоятельствах? У меня была
позиция
– нельзя было чувствовать себя жертвой, нельзя.
Лебедевское перемирие. Были созданы российско-чечен
ские совместные комиссии. Я
иду к командиру бригады. Он
вызывает и говорит: «Тут жалуются на тебя, майор. Разведчики
жалуются. ФСБ-шники жалуются, что ты им не давал воевать.
Ходил без головного убора, ездил к чеченцам». Чтобы я без
головного убора к ним поехал
– это придумали ФСБ и развед
бат. «Почему ты ездил без головного убора?» Я говорю: «Чтобы
они меня узнали и не стреляли». Через день он меня вызывает
опять: «Я придумал, что с тобой делать. Езжай в отпуск! Куда
угодно езжай, лишь бы уехал отсюда». Я
говорю: «Мне поло
жено в общем 90 суток. Мне что, все это брать?» Он говорит:
«Бери по максимуму!»
До этого я находился там год, а вообще я был больше года,
я был до конца декабря 96-го года, пока наши войска не ушли
из Чечни. И
вот сентябрь месяц, я взял путевку в санаторий,
на следующий день приготовил вещи, должен ехать в отпуск.
иду по Ханкале, навстречу Виталий Иванович
– по освобож
дению заложников. Он увидел меня и говорит: «Тут говорят, что
вы без головного убора ездите, в вас не стреляют, вы не могли
бы меня сопроводить в центральную комендатуру в Грозный?
Я договорюсь с начальством». А
я ему: «Договоритесь, я вас со
провожу». Он договорился, и мы поехали. Приехали туда, и все
боевики, которые там находились. Масхадов, Махашев, стали
подходить ко мне, а я их только по телевизору видел, стали
обниматься со мной. Виталий Иванович увидел эту картину и
говорит: «Вы должны работать с нами».
– «Как с вами? Я же зав
тра в отпуск ухожу, меня увольняют». Он снова договорился, и
я был прикомандирован к Комиссии при Президенте России по
военнопленным и пропавшим без вести. Я
занимался этой ра
ботой, пока носил форму, пока наши войска находились в Чеч
не, до декабря 96-го года. И
после этого, когда уже снял форму,
я занимался той же работой в «Новой газете» вплоть до 2001-го
года. Первые мои освобожденные были в 96-м году. Послед
нее освобождение было в 2001-м году, в августе месяце. Вот
женщина из Самары, которая 2 года и 2 месяца находилась в
заложниках в Чечне. После освобождения она стала депутатом
Самарской Думы. 5 лет была депутатом. Мы и сейчас иногда с
ней перезваниваемся.
Всех тех, кем я занимался, видеть я не хотел, не хотел с ними
общаться, не было никакого желания, освободил
– и до свида
ния. И
так получилось, что только несколько людей из тех, кого
я освобождал, стали моими друзьями.
Мне помогало абсолютное знание того, что происходит.
прошел Афганистан, очень многое видел тогда. Еще больше
увидел в Чечне, такого, чего не видел в Афганистане. Я
знал
нашу армию изнутри, знал, на что она способна. И
мне этого
было достаточно. Когда я поехал в Чечню, мне был 41 год, а в
Афганистане был 30-летним
– и в тот период я был в отличной
физической форме. Но дело в том, что устаешь. Проходит не
год, не три, не четыре
– и постепенно ты теряешь то необхо
димое чувство, что ты не будешь жертвой. Я
это понимал, со
временем я его потеряю. Но в тот момент я был именно в таком
состоянии.
Приведу один пример. Это было в октябре 96-го года, я
уже работал в Комиссии при Президенте России по военно
пленным. Определили мое место в центральной комендатуре
в Грозном, где были и чеченцы. Передо мной стояла одна за
дача
– нахождение мест захоронений российских военнослу
жащих, а вторая задача
– помощь освобождению пленных. Как
оказывать помощь, если ни одного чеченца, на которого надо
менять солдата, нету, всех расстреляли, всех расстреляли наши
идиоты. Что делать, если первая задача у меня пошла
– нахож
дение мест захоронений, я с чеченцами договаривался, ездил,
наносил на карту. После ездили эксгумационные команды и
выкапывали трупы, отвозили в лабораторию в Ростове. А
за
дача
– обмен пленными
– не шла. Потому что не было на кого
менять с нашей стороны.
Я встретился с Масхадовым. Нам дали чай с лимоном и тво
рог со сметаной. Ни спиртного, ничего такого у них не было. Мы
ели с ним вместе. Он офицер, и я офицер. Я
говорю: «Вот, мне
поставили такие задачи. Но я же не с мальчиком говорю, ты же
знаешь, ни одного чеченца у нас нет, всех расстреляли, что же
мне делать?» Масхадов мне говорит, подзывает человека и го
ворит: «Куда ты поедешь, он будет отвечать за твою жизнь, и
как ты сумеешь договориться с полевыми командирами, так и
будет. Приказать я им не могу». И
я так этим и занимался.
Те, кто чеченцев никогда не видел, составили себе образ
злого чеченца. У Лермонтова есть «злой чечен» в стихах. Они
составили себе образ злого чеченца, страшного, но никогда не
видели его. А
чеченцы этот образ еще и выпячивают: «Да, мы
такие, вот такими и будем». Идиоты есть и с той, и с другой сто
роны. Но я могу сколько угодно привести примеров нормаль
ных людей среди боевиков. Не случайно Масхадов мне сказал:
«Договаривайся».
Злость создана страхом, негатив шел из боязни. Человек
никогда не видел злого чеченца, но образ себе составил. А
этот
образ помог создать Президент России Ельцин.
Освобождение каждого человека, вот чем я занимался...
Более 100 людей. Освобождение каждого человека, это, как
правило, огромнейшая работа, огромные переживания, и че
рез все это приходилось проходить. Но я
– как врач: если ты
будешь умирать каждый раз со своим больным, ты умрешь, в
конце концов, или заболеешь. Я
этим занимался многие годы,
и я это не воспринимал как что-то личное. Я
понимал, что это
нужно, что этого никто не сделает, кроме тебя, тебе это доста
лось. Но я понимал и другое, что если я буду близко к сердцу
это принимать, я не смогу работать. Освободил
– и забыл. К со
жалению, не все случаи заканчивались хорошо. В 96-ом, 97-ом,
98-ом, 99-ом годах я не знал потерь. Потери начались с 2000-го
года. Я
потерял двоих людей, для которых, как я считал, я сде
лал больше, чем для других освобожденных.
Главной моей задачей было привлечь к этой работе госу
дарство. И
когда эта задача была осуществлена в середине
98-го года, я посчитал, что сделал все. Плохо ли работает госу
дарство, хорошо ли оно работает, это не важно. Важно, что го
сударство этим официально стало заниматься. Но когда я уви
дел такой момент... Похищение было в Дагестане. Похищают и
похищают, десятками похищают солдат. Я
узнаю о возможном
освобождении, от меня это невозможно было скрыть. Березов
ский дал 30 ООО рублей на освобождение десятерых. То есть
на каждого
– по три доллара получается. Освобождают вось
мерых. А
Березовский дал на десять освобожденных, двоих
не хватает. Деньги боевик получил, послал своих людей, они
еще двоих похитили быстренько, и все. Я
смотрю, сегодня похи
щен, сегодня же освобожден. Когда я увидел, что главная спец
служба своими действиями способствует похищениям, тогда,
в 98-ом году, я видел, как они работают, я вынужден был про
должать свою работу. Я
занимался не теми людьми, которы
ми занимались также и официальные структуры, а занимался
выборочно теми, кем они не интересовались, или теми, у кого
были какие-то проблемы.
У меня нет особого желания все это рассказывать, оно
было, правда, вначале, но пропало. От усталости, оттого, что
люди могут не поверить и многое не воспринять, а может быть,
я не так расскажу.
Хуссейн, 57 лет
В первую войну был отдан приказ, чтобы стянуть все наши
подразделения в центр города, освободить Старопромыслов
ский район, все эти близлежащие районы. Мы стянулись вокруг
центра города Грозного и там окопались, и до 18 января 95-го
года практически мы удерживали Грозный. Целый день бомби
ли, днем и ночью артиллерийские обстрелы. Президентский
дворец вообще обстреливался ежесекундно. Мы, в основном,
находились на этажах президентского дворца, были выстав
лены на подразделения, которые контролировали подступ к
этому президентскому дворцу. Был у нас такой начальник цен
трального командного пункта, он наладил, чтобы наверху над
президентским дворцом развевался всегда флаг Ичкерии и на
весь звук выставлены были динамики. И
целую неделю, навер
ное, две недели на весь звук играл гимн Чеченской Республи
ки Ичкерия. Вот шла канонада войны, и на весь Грозный играл
гимн, и там висел наш флаг. И
в перерывах между вот этими
боями мы устраивали в подвале танцы, потому что надо было
и разогреться немножко, и немножко поднять боевой дух. В
принципе, все это было немножко романтизировано, потому
что мы дети из Советского Союза все-таки и воспитывались
на примерах Второй Мировой войны, когда Советский Союз
хороший, немцы плохие и так далее. И
все это дело, конечно,
оставило какой-то отпечаток, и мы, уже будучи в чеченской ар
мии, считали себя примерно на таких же позициях, как был Со
ветский Союз при немцах. Вот мы себе представляли, что на
нас напало другое государство, и что мы защищаем свою ро
дину. Вот эта школьная программа, которую русские вложили
в нас, она послужила нам очень хорошо. И
Советская армия,
в которой мы служили, очень здорово повлияла на нашу не
стойкость, но грамотность поведения. А
так, на войне я видел
очень много людей, которые абсолютно не имели никакого во
енного образования, даже не служили в армии, но они сходу
становились довольно серьезными воинами. После того, как
был бомбардирован президентский дворец тяжелыми бомба
ми, которые практически проникли до подвала, и уже невоз
можно было там оборонять эти руины, потому что над нашей
головой были только руины, невозможно было там выставить
ни кордоны, ни оцепление, ни солдат, было принято решение
уже выйти за реку Сунжу. А
Сунжа была буквально от этого пре
зидентского дворца в 30 метрах. И
мы только перешли на тот
берег и на правом берегу реки Сунжи заняли оборону. И
там
довольно долго удерживали.
Количественно в городе Грозном
– таких данных я еще не
видел, чтобы кто-то что-то об этом говорил,
– но именно в этот
период, с 94-го года по 95-ый январь, в городе Грозном одно
временно принимало участие в боевых действиях с нашей сто
роны 500 человек. Это если мы считаем не только в центре го
рода, а если взять, где мы имели пункты обороны. Все вместе
имели где-то такое количество солдат.
Этот штаб, который находился в президентском дворце,
там жили и мирные люди. Ну, какой-то подвал, который накрыт
обычными плитами, не бетонированный сильно, поэтому ког
да с улицы попадала мина, то крышу все врем пробивало. Там
жили и русские бабушки, которые боялись выйти, там жили и
солдатские матери, которые искали своих детей, там находил
ся и наш штаб, находились и раненые, русские раненые и че
ченские раненые. Там был госпиталь создан, в котором оказы
валась первая необходимая помощь. Потом уже этих раненых
или убитых людей вечером вывозили на площадь Минутки и
оттуда уже развозили дальше, где можно было лечить, или в
города развозили куда-то. Такая хорошо отлаженная жизнь в
подполье, в этих подвалах.
Контакты были с военнопленными, были с офицерами, с
солдатами. Но мы к ним относились, честно сказать, брезгли
во, потому что эти солдаты сами не понимали вообще, зачем
они тут находятся. Они были солдаты срочной службы, как пра
вило. Я
могу доказать, что в российской армии учет погибших
совершенно не велся. У меня были билеты военнопленных, по
гибших российских военных. Военные билеты, где было напи
сано: «Выбыл из части такого и такого числа», но не было ука
зано места, куда он прибыл. А
его уже убили. То есть он где-то
там, часть воинская, где он в Моздоке или в России находился,
оттуда он выехал и потерялся. И
все. Он не мог попасть уже в
список погибших. Вот таким образом они пропадали без вести
у них. Или вообще пустой билет, нету ни прибытия, ни убытия,
только выдали солдату где-то там билет военный, какой-то ко
миссариат, он уже на войне. Его
– паф!
– убили, и все. Поэтому
сегодня русские сами не знают, сколько солдат туда загнали и
сколько убили. Это я точно говорю, потому что я работал в ко
миссии по обмену военнопленными, и у меня были документы.
Как правило, солдаты были голодные, немытые месяцами,
грязные. Это тихий ужас был. Не было достаточно одежды на
них. В резиновых сапогах зимой стояли на посту, замерзшие и
голодные. Я
уже после выхода из города Грозного вынужден
был перемещаться из одного населенного пункта в другой.
приходилось через эти посты ездить. Переодевался в граж
данскую одежду и проезжал посты, и первый вопрос был:
«Дядь, кушать не будет?» Или: «Закурить не будет? Хлеба нету
у вас?» Мне их было жалко, конечно, все-таки мы, чеченцы, по
нимали, что эти люди (в первую войну, имею в виду) как бы без
вольные, что ли, не своей волей были присланы на нашу землю.
Мы относились к ним с большой гуманностью. Не издевались,
не убивали, они если попадали в плен, то есть много случаев,
когда наше руководство отдавало российским матерям солдат,
чтобы они могли с ними уехать домой. Единственное, что мы от
них требовали, чтобы мать держала и не пускала его обратно в
Чечню каким-то образом, хоть куда пусть его увезет, к бабуш
ке, дедушке, чтоб на войну снова не попал. Вот это требование
было.
В первую войну в городе к нам попал в плен прапорщик. Он
попал раненым, я с ним тоже долго беседовал, он рассказывал,
как их в Моздоке инструктировали и готовили психологически
для вторжения. Им показывали чеченцев, якобы чеченцев, ко
торые отрезают головы, там. В первую войну какие головы?
Видимо, в Афганистане где-то понаснимали эти кадры: боро
датые люди с ножами, жестокие. И
вот этот прапорщик рас
сказывает, как этими фильмами пропагандируют, что чеченцы
такие-сякие, убивают, головы отрезают, в плен не попадайтесь.
когда этот попал в плен, его привели, он говорит: «Смотрю,
сидят чеченцы в какой-то комнате, бородатые, то, что видел
там, в кино». Бородатые, потому что у нас, у людей на Кавказе,
очень хорошо растет растительность вообще. Пышно растет, а
во время войны бриться, ну, кто будет лезвие с собой таскать? И
он это увидел и говорит: «У меня в голове сразу то, что показы
вали там. И
один сидит, точит нож». Ну, это тоже привычка у че
ченцев, просто любят ножи, оружие. И
точит, играется, просто
время проходит. И
он себе представил вот эту картину, которую
ему в Моздоке показали, и сразу потерял сознание. Потом оч
нулся, раны перевязаны у него. Хороший парень был. Мы его
отдали русским обратно на лечение.
Отношение было хорошее, потому что я видел отношение к
себе: был в плену два раза, у меня есть с чем сравнить. Отноше
ние к нам, чеченцам, я видел, я бы не сказал, что такое отноше
ние было у нас к русским солдатам. Был в 2002 году в плену на
Ханкале. Меня там допрашивали: завели в какой-то вагончик,
там сидели много офицеров, подполковники. Ну, я говорю: «Я
политик, депутат парламента». И
сразу шутя (я уже не первый
раз в этой среде, и в плену не первый раз к тому времени, и
немножко знал, как себя вести), внаглую говорю: «Я депутат
парламента, я требую к себе соответствующего отношения».
Там смех, естественно, среди этих. «Сейчас же война»,
– гово
рят. Я
говорю: «Что, во время войны законы, что ли, поменяли?
Закон-то не отменили»,
– и так далее, просто шучу внаглую. Но,
естественно, это разрядило обстановку, и мы перешли плавно
на политику.
Начали говорить о политике. И
вот они говорят: «У вас же
воровали людей, у вас же убивали...»
– ну, то, что им там внуши
ли, прежде чем они пришли в Чечню. А
я им говорю: «Давайте
трезво рассудим. Вот, например, похищен в Санкт-Петербурге
какой-то человек. И
привезен в Чечню. Вот как вы себе пред
ставляете, как можно человека, он же не иголка какая-нибудь,
похитить в Санкт-Петербурге и привезти в Чечню? Как это воз
можно, если по дороге на машине едешь, пока до Чечни до
едешь
– посты, где везде тебя проверяют. Или в самолет, в
мешок не засунешь человека, его же как-то надо протащить.
Если спецслужбы ваши не довозили до границы с Чечней, не
передавали своей агентуре здесь, я другого варианта никакого
не вижу, как можно довезти сюда». На такой ноте мы там не
множко поспорили с этими российскими офицерами. Но они, к
счастью моему, конечно, были из Нальчика все.
Хотя на Ханкале мне даже один хороший попался, когда мы
сидели в вагончике. Над нами, естественно, издевались там
страшно. Все эти другие молодые ребята, кто не очень хорошо
говорил по-русски, над ними вообще сильно издевались. По от
ношению ко мне, видимо, вот это мое требование относиться
ко мне соответственно моему статусу тоже подействовало, по
тому что я видел: меня как-то отсаживали в сторону, не трога
ли. Там вагончик такой, два на два, и там 11 человек нас было.
Кушать не дают, воды нету, туалета нету. Ничего нету. Вот 11
мужиков, а по середине была наружная дверь, одна дверь, и
строительные козлы, и на них лежит эта дверь, две доски и на
них земляного цвета 2 матраса. И
вот мы, 11 человек, должны
были там спать. Это май месяц как раз был. Холодно ночью,
летом жара невозможная. Вагон железный, накрыться нечем.
В таких условиях сидели. Ночью приходит часа в два часовой,
который охраняет этот вагон, выходит и в окно начинает: «А ну
встать!»
– и матом ругаться. А
потом, чтобы ему скучно не было,
пацаны должны были рассказывать о своей судьбе, жизни, кто
родители, где женился, как учился. А
если человек еще говорит
не чисто на русском, то для часового это вообще такой кайф хо
роший, он тогда начинает издеваться над его произношением
и так далее. И
все время матом ругались.
Там вагончик из двух частей, такой два на два здесь и два
на два там, маленький коридорчик, посередине стоит стул,
прибитый к полу. И
в углу стоит столик небольшой для следо
вателя. Приходили ночью в масках люди. Туда заводят паца
на, и несколько человек начинают его бить. Ногами, руками:
«Вспоминай, что-нибудь вспоминай: оружие кто носил в селе, в
милиции кто работал, кого ты знаешь из боевиков». Но любую
информацию, неважно, какую, вспомни, для того чтобы потом
они поехали, кого-то забрали и его били. И
в конечном итоге
они кого-то задерживали. Пацан кричит: «Я ничего не знаю»,
слышно же все это дело. Однажды повар пришел тоже. Повар,
он же на войне, ему тоже хочется чеченцев побить, где-то пово
евать. Он пойти в лес не может, а тут привели пацана, и он его
бьет, а потом дома будет рассказывать, как он там над чечен
цами издевался. В общем, этому парню поломали два ребра.
потом следователи узнали, ключи забрали и прекратили по
бои. Но не кормят все равно.
Потом в один день привезли пять камазов щебенки, чтобы
сыпать на дорогу. Ну, май месяц, как раз сезон дождей в Чечне,
такая грязь, невозможно ни пройти, ни проехать. Вот привезли
и вывалили 5 машин в эту грязь, и надо было выровнять и как-
то дорогу сделать. И
из наших двоих пацанов забрали. Людей,
которые два-три дня не ели. Забрали, и лопатами они копают
весь день, выложили дорогу, и работодатель им дал одну бу
ханку хлеба и пару консервных банок. И
когда они назад шли,
уже вели их сюда, обратно в этот вагончик, по дороге другие
забрали этот хлеб и эти банки. Потом пришел один из москов
ского ОМОНа нас охранять. Я
посмотрел, вроде бы, не такой
агрессивный, как другие, и потихонечку мы тоже с ним переш
ли на политику. Сначала я говорю: «Ребята, что за отношение
нехорошее. Во-первых, каждый человек, не зная, где он завтра
очутится сам, а возможно, любой из вас завтра в плен попадет,
должен же думать о том, как бы он хотел, чтобы к нему отно
сились там. Поэтому здесь надо себя вести, чтобы ожидать от
ветной реакции от другой стороны такой же. Так же нельзя, это
же бесчеловечно». Но он сидел, со мной поговорил, потом на
чали выборы Путина обсуждать. Он говорит, что был в ОМОНе
в Москве, на избирательном участках дежурил, и говорит, что
это все фальсификация, никаких выборов не было в Москве на
тот период. Что он не видел почти никого, по крайней мере, на
тех избирательных участках, где он дежурил, вообще людей не
было. Очень мало людей, но потом оказалось, что сотнями про
центов проголосовали за Путина, и так далее. И
вот все время
он повторял: «Главное
– в себе не потерять, не убить человека».
Вот эта фраза его мне запомнилась. И
когда я с ним начал раз
говаривать, я говорю, что двоих ребят вывели, несколько дней
не кормленных, ничего не дали покушать. Они поработали, а
у них заработанную еду забрали. Он говорит: «Ладно, я что-
нибудь придумаю». Дело к вечеру было, приходит и приносит
одну консервную банку кильки в томатном соусе. Открыл эту
банку и отдает. Ну, представьте картину, на матрасах сидят 11
человек, впереди эта банка консервная маленькая. Но мы, бо
лее взрослые, я и со мной который был, мы говорили: «Да нет,
мы не хотим кушать». Отошли, чтобы дать этим пацанам хоть
что-то покушать. Ну, и этот ОМОНовец сидит, наверное, за сто
килограмм вес. Ну, такой полноватый парень, видимо, с хоро
шим аппетитом. И
он на это смотрит и говорит: «Для 11 чело
век одной банки, конечно, маловато». Потом говорит: «Я ночью
что-нибудь придумаю». Я
думаю: наверное, там, банку еще
одну принесет, что-то такое сделает. А
он ночью приходит, уже
темно, часа два было. Приводит повара. Повар с кастрюлей,
тарелки притащил, ложки. Ключами открыл дверь, запустил к
нам повара и говорит: «Только никому не говорите». Ну, кому
там говорить? За добро разве можно? Накормили нас, суп, что-
то такое было, поели. Конечно, среди них тоже были люди, но
очень редко попадались. В основном, были мразью, конечно.
Всю первую войну мы ждали этой победы, мы ждали кон
ца этой войны. Все-таки два года
– это не маленький срок. Два
года жизни под бомбами, ежедневно рискуя своей жизнью.
В период первый войны применялись русскими всякого
рода оружие, запрещенное Женевской конвенцией. Это фос
форные бомбы были, потом игольчатые были бомбы, которые
от разрыва, как стрелы, разлетались, огромную территорию
захватывали. Потом ковровые бомбардировки применялись.
В общем, всем, чем могли, по нам они, конечно, били. Мы, в
принципе, ничего такого не могли им противопоставить, пото
му что мы имели только стрелковое оружие. Самое большое,
что мы имели, это гранатомет, который стреляет на 500 метров.
Стрелковое оружие, автомат Калашникова, гранатомет...
В первую войну меня тоже постигло горе, как и всех чечен
цев. У меня была жена в то время. Она погибла, когда шла к
президентскому дворцу.
После я, когда пришел первый раз в свой дом, вспоминаю:
«Враги сожгли родную хату», есть русские песни о Второй Ми
ровой войне. У меня такая точно ситуация была. Я
пришел к
себе во двор: двухметровый бурьян, весь двор зарос этим бу
рьяном. В городе Грозном я жил. Вот зашел, сердце защемило,
тут жил до войны два года назад, и жена ходила, там бегала.
пришел, я даже не знал, где она захоронена. Пытался найти
ее могилу. Ходил, долго искал. Чувство непередаваемого горя.
Пришлось собраться в кулак опять, сконцентрироваться. Жизнь
продолжалась все равно. У меня не было много свободного
времени для того, чтобы расслабиться, потому что я должен
был нести дальше службу.
Потом уже к мирной жизни надо было приспосабливать
ся. Уже 31-го декабря 96-го года полностью российская армия
ушла из Чечни. Мы остались сами с собой. Начали формировать
правительство. Там где-то главный штаб был, моя работа там
была. Но я попытался немножко свой быт устроить. Дом отре
монтировал, но переехал в другое место, поближе к своим бра
тьям. Не мог там дальше жить, в этом доме. А
потом обычная
жизнь была на развалинах, в общем.
Чеченская Республика, город Грозный лежал в руинах, на
верное, 90 процентов были руины, если не больше. Когда я был
в Берлине, я смотрел в районе Бранденбургских ворот на ме
мориал Второй Мировой войны, где российские танки стоят.
Вот я там смотрел фотографии развалин Берлина, и я не мог бы
отличить, если бы мне показали эти фотографии и фотографии
города Грозного. Вот сказали бы: какой город? Я бы не мог от
ветить. Потому что это совершенно одинаковые руины были,
что там, что там. Все заводы были уничтожены, все учебные за
ведения и больницы. Вся эта инфраструктура была полностью
выведена из строя. Людям самим жить негде было. Власть не
могла обеспечить людей ничем, потому что у власти самой ни
чего не было.
Сразу после войны люди были довольно веселые, потому
что эйфория победы, надежда теперь уже на яркое будущее,
которое мы до войны хотели видеть. Нету никакой армии, нету
никакого давления. Мы думали, что сейчас будем восстанав
ливать республику и заживем счастливой, мирной жизнью. Но,
к сожалению, заготовлено было совершено иное для нас. Рос
сийские спецслужбы делали все, чтобы этой мирной жизни не
было.
Я вернусь немножко к 95-му году, когда были переговоры
Романова
– Масхадова. У нас был принцип: обмен военноплен
ными «всех на всех». Чтобы этого не произошло, российская
сторона давала задание чеченцам, бизнесменам, чтобы они
ехали в Чечню, искали военнопленных солдат. Эти люди приез
жали, через каких-то родственников находили солдат, давали
немного денег человеку, который мог этого солдата притащить,
и таким образом выкупали этих солдат. Выкупали, увозили, и
тогда уже «всех на всех» не получалось. А
наши все сидели в
тюрьме. Более того, ни один в тюрьме в Российской Федерации
не был арестован как военнопленный, по всем были сфабри
кованы уголовные дела. И
вот с этим багажом уголовного дела
они сидели в тюрьме. А
российских солдат Россия выкупала по
тихоньку. В итоге
– начало торговли, заложенное российской
армией, потому что эти деньги поступали же не от солдат, а
сверху. Они скупали этих солдат, и фактически нам никого на тот
период не вернули. В разоренной Чечне бедные люди, которые
имеют оружие, не имеют никакой работы и находятся в ожида
нии красивого завтра, голодные,
– эти люди ищут возможность
заработать. Честно заработать нету возможности, потому что
все разрушено, а здесь Россия показывает метод, каким мож
но заработать легкие деньги. Всегда находятся люди, которые с
каким-то бандитским нутром или прошлым, если чеченцы, это
не означает, что все хорошие. И
уже потом начали вот серьез
ные похищения людей происходить. Это было в мирный пери
од между двумя войнами. Представьте: в тот период миллион
долларов предлагают, конечно, там, уже и шутки начались,
кого бы украсть, потому что это навязано было через агентуру
ФСБ, через бизнесменов.
Мы не ожидали, что эта вторая война так уж скоро начнет
ся. Мы думали, что период войны уже завершен. Мы прекрасно
понимали, что все эти экономические взаимоотношения никак
невозможно порвать, потому что есть нефть, газ, электроэнер
гия, даже рублевая зона.
Мы не ожидали, что война будет. Вообще не ожидали. Но
мы не учли один момент, что пришел Путин. И
для того, чтобы
самоутвердиться каким-то образом, ему нужна была эта война.
Не людям, не армии, именно этому человеку, который практи
чески на этой войне и стал Путиным. Для того, чтобы захватить
власть и все это прибрать к рукам. И
война российской власти
давала возможность закрутить гайки и отвлечь внимание рос
сиян от проблем, которые стояли на тот период в России. Там
как раз шел тотальный грабеж материальных ценностей. Это
все вот эти Абрамовичи, там, всякие другие миллиардеры се
годняшние, они забирали все богатство, приватизировали, и в
этом им помогал Путин, естественно. Все это делалось с позво
ления Путина. И
в этот период им надо было, чтобы граждане
России не видели, что их грабят. Для этого нужно было разжечь
войну. Взорвали в Москве дома и тоже свалили это на чечен
цев. Хотя до сих пор ни следа чеченского, ни человека, который
бы предстал перед судом, нету. Вот надо было настолько на
пугать русских. Именно вот российская власть, им нужна была
война, и они ее сделали.
Перед второй войной русские приняли метод исламизации.
Они заслали своих агентов с длинными бородами. В основ
ном, в этих группах были люди, которые с Гантамировым еще
в оппозиции были. После разгрома Гантамирова эти все люди
убежали, вся эта оппозиция была довольно большая, и они уе
хали за пределы Чечни. Российская власть их разместила, все
эти люди числились в структурах МВД, получали зарплату, хотя
и не были милиционерами, с фуражками не ходили. Но они
сидели дома, жили, получали все блага. Жили в Пятигорске, в
Майкопе, в Нальчике жили. И
с ними работали, они получали
зарплату, там их поднатаскали в лексиконе исламском. Они и
так мусульмане, вроде бы, все, остается немножко подучить
арабские слова, отпустить бороду
– уже благообразный вид.
потом еще плюс к ним агентура из арабских стран. Как мы
знаем, в советский период весь арабский мир был под ногой у
Советского Союза. Естественно, мы предполагаем, что до сих
пор сохранилась российская шпионская сеть. И
они своих аген
тов задействовали в Чечне для того, чтобы расколоть нас из
нутри по принципам религиозным. Они создали радикальных
чеченцев, сделали это с помощью, опять-таки, Кадырова Ахмат
Хаджи, тоже бывшего муфтия. С его подачи, кстати говоря, по
явился термин «традиционный ислам». Что такое традицион
ный ислам? Ислам есть ислам. Традиционный, нетрадицион
ный, такого не бывает понятия. А
тут: «радикальный ислам».
Что такое «радикальный ислам»? Коран один, там одно и то же
написано, при чем тут это? Ну, вот они умышленно вбивают в
мозги людей. Потом вот это выражение: «ваххабизм», которое
в Чечне я вообще никогда не слышал. Что такое ваххабизм? Они
бросили это название, прикрепили к этим людям, и фактиче
ски эти люди начали уже вбивать клин, организовали воору
женные отряды какие-то, которые мы в один период не могли
даже контролировать. Вот в период перед этой войной чечен
ская власть в достаточной мере уже не могла контролировать
ситуацию, потому что эти так называемые ваххабитские отряды
получали финансирование откуда-то, получали хорошее воору
жение, идеологию. Может быть, молодежь там была действи
тельно верующая, но те руководители, которые их водили за
нос, они, естественно, знали, что они делают. Потому что уже в
процессе второй войны мы наблюдаем, как менялось отноше
ние к власти, к избранному президенту. Они пытались всячески
противодействовать исполнению обязанностей президента
Ичкерии. И
во время войны тоже эти люди фактически не под
чинялись штабу. Там у них свои амиры были, свои командиры,
без разрешения которых никто не хотел никуда идти. То есть,
если они жили своей жизнью, то наши подразделения, которы
ми мы руководили, строго подчинялись, как и в первую войну.
Но уже взаимоотношения между этими двумя разными орга
низациями не складывались никак. И
когда ты знаешь, что эти
не подчиняются, не держат позиции, назначенные для них, то
приходится уже ослаблять другие участки, оттуда брать людей,
чтобы заткнуть там какие-то дырки. А
с нашими резервами, ко
торые мы имели... Если в первую войну город Грозный всего
вместе с партизанами 500 человек обороняло, то в эту войну
было немножко больше. Например, при выходе в 99-ом году
из города Грозного уже набралось где-то три-четыре тысячи че
ловек. Это люди, которые просто находились в городе, а при
выходе просто присоединились к тем, кто воевал. Люди име
ли оружие, но не были задействованы на фронтах, потому что
они, как добровольцы, считали необязательным подчиняться,
они сидели где-то там, чувствовали себя вроде как на войне и
вроде не участвовали в боевых действиях. А
когда выходили из
города, они все поперли на выход. Этот исламский фактор, ко
торый навязала нам Россия, все-таки сумел вбить клин между
нами, и, к сожалению большому, это привело вот к таким пе
чальным последствиям.
В первой войне такой юношеский романтизм был, а ко вто
рой войне, я это прекрасно помню, у меня было отвращение
сильнейшее. Я
с такой неохотой шел, потому что вот эти джа
мааты, которых я не любил, вот это неподчинение, этот бардак.
мне еще приходилось все время вот с ними иметь какие-то
контакты. То есть мне это очень тяжело далось. Вот начало во
йны, мы тем более морально не были готовы к этой войне. По
сле такой страшной войны мы еще не оправились. Фактически
мы все были ранены, да, и душевно, и физически, и эти раны
еще не зажили, и тут
– бах!
– вторая война началась. У меня де
тей еще не было, я всю первую войну думал: если меня убьют,
и я останусь без детей, кто будет меня вспоминать? Хотелось
не погибнуть, чтобы кто-то остался, чтобы дедушку, бабушку,
папу вспоминал.
После войны я женился во второй раз. У меня появились
дети, и к началу 99-го года у меня было уже четверо детей. По
том во время войны еще двое появилось. С маленькими деть
ми как можно встретить войну, да? То ты был один на один, а то
уже более серьезная ответственность. С этими бегать, туда бе
гать, на войну побежать, обратно прибежать. Я
их оставил один
раз, привез в село, потом как-то мне выдался как бы выходной
день. Я
приехал, и никого нету. Вообще никого. Все село эваку
ировалось, уехали. Уже русские начали бомбить село, ракеты,
вертолеты, градом обстреливают. В общем, людей там поуби
вали. А
я пришел, нету семьи. И
спросить не у кого, куда пошли
они. Я
тогда думаю: в такой-то район отправились. Туда поехал,
по дороге кого-то расспрашивал. Оказалось, в другое село уе
хали. Я
поехал в это село на машине, был там со своим братом,
с племянником, который потом в городе погиб. В селе не мог
никак найти, оно большое, ну, как найдешь там беженцев, мно
го же беженцев. Местный парень взялся нам помочь, он знал,
у кого кто есть, и, наконец, нашли мою семью. Жена моя была,
маленькие дети и моя больная мать у каких-то родственников
моей жены. Нашел, поговорил, посидели и потом уехал об
ратно. Потом в какое-то определенное время опять приезжал,
проведал. Вот, вроде бы в первую войну мечтал иметь детей,
а здесь дети обуза уже. Да, я прилип, не могу бросить, пото
му что ответственность, надо обеспечить жизнь, из-под войны
убрать. Было очень тяжело в эту войну. Огромной бедой на нас
навалилась вторая война, и мы, я думаю, намного больше по
терпели от этой второй войны, чем от первой, даже в мораль
ном смысле, не только в количестве убитых.
Я, конечно, сейчас анализирую, какие ошибки мы допусти
ли, в каком месте, как бы можно было что-то предотвратить.
Ну, в общем, я думаю, что если бы, например, повторить жизнь
сначала, то я бы точно такой же путь выбрал и ничуть не из
менил бы. Но надо нам еще какое-то время разобраться с эти
ми религиозными факторами. И
после этого, когда осознаем,
что мы чеченцы, а не только мусульмане и так далее, что мы в
первую очередь чеченцы, народ чеченский, вот тогда мы уже
нормально будем жить.
Марем, 49 лет
Если говорить вообще о войне, то обе чеченские кампании
я находилась в Чечне, никуда я не уезжала, все видела своими
глазами. В первую войну из города меня забрали в село: боя
лись, переживали за меня, я была молодая, как бы чего не слу
чилось, это обычно у нас, у чеченцев. На все село было одно
единственное радио, старое такое
– «Океан», и я ходила слу
шать это радио каждую ночь. Я
ходила слушать новости, пото
му что отец, мать, брат
– все остались в городе. Сначала доно
сились очень плохие новости, что в городе творится страшное,
повсюду на улицах трупы и так далее. Из города вышел отец, и
когда он пришел в село, и я увидела, что отец жив, я, конечно,
обрадовалась. Потом пришла мама. Остался брат. Мама не зна
ла, где брат.
Я не верила, что может что-то случиться. И
к маме у меня
такая обида была: она со своим братом вышла, а мой брат
неизвестно где. И
я убежала из дома, убежала из села искать
брата. Я
пешком шла всю дорогу: где-то машина попадалась,
меня сажали, а кто-то не сажал. И
вот я дошла до Грозненско
го водохранилища
– мы его еще называем «морем». Там уже
российские военные сказали, что дальше идти нельзя, ведутся
зачистки, и никакого брата там не будет. «Вы лучше возвращай
тесь». Дамба была подорвана, вся вода утекла. Везде были тру
пы, было очень страшно. Я
увидела автобусы, которые стояли с
табличками для беженцев, стала подходить туда и расспраши
вать женщин. Было много людей нечеченской национальности:
русская, армянка и так далее. Я
стала спрашивать у женщин, не
видели они его? Описывала брата. И
несколько русских бабу
шек мне сказали, описание похоже на молодого человека, ко
торый занимался тем, что пожилых русских бабушек выводил
к автобусам, провожал их, потому что такие обстрелы были,
никого не щадили.
Я с надеждой вернулась, хотя поздно было, боялась. Потом
утром снова пошла. Когда я в очередной раз вернулась, мне
сказали, что брата видели на базаре. Вот так я его нашла и увез
ла с собой в село. Но и пожалела потом об этом. У нас мама в
одном селе, а отец в другом селе, оба были пожилые, больные,
и когда брат, проведав маму, возвращался к отцу из села в село,
его забрали. У нас с ним были документы с печатью, где был
изображен волк. (В Чеченской Республике Ичкерия на офици
альном гербе был изображен волк
прим. Ред.).
Не мы были
виноваты, государство было такое одно время, и это была госу
дарственная гербовая печать. Из-за этой печати его и забрали
военнослужащие. Много пытали, мучили. Когда я узнала, что
его забрали, я опять пешком. У меня не было ни паспорта, пото
му что он сгорел, не было никаких документов, не было денег,
было всего 500 рублей. Я
помню, 500 рублей
– это как 5 рублей,
чтобы с одной остановки до другой доехать. Я
подходила к во
дителям и спрашивала: вы без денег не могли бы меня взять?
Кто-то добрый брал, кто-то не брал. Но в итоге я пришла в Хан
калу. Когда проходила пост, услышала, как подъехала машина
легковая и из нее сказали: «Мы по вызову Преображенского».
почему-то подумала, что это комендант, хотя не думаю, что
это настоящая фамилия. И
я тоже, молча, стала проходить. Ког
да они подошли, спросили: «Вы куда, девушка?»
– Я сказала:
«Я по вызову Преображенского». Солдаты переглядывались,
начали посмеиваться. Я
тогда не поняла, но сейчас понимаю,
что, вот, молодая девушка идет по вызову Преображенского,
наверное, что-то подумали не то. Но я прошла, и когда я при
шла на КПП, была жуткая сцена, кто-то начал кричать, кто-то
замахиваться прикладом: «Вы как сюда попали?!» Я сказала:
«У вас мой брат!» Они сказали: «Кто вам сказал?» Я сказала:
«Военные»,
– хотя это была неправда, я просто предполагала
это. Они сказали: «Фамилия, имя, звание военное!» Я сказала,
что не разбираюсь в знаках различия. Я
тоже кричала, плакала.
Потом пришли другие, ласковые. Начали говорить: «У нас есть
военнопленные ребята, наши военные пропали, и если помо
жете их найти, ваш брат здесь, мы вам его отдадим живым и
здоровым». Я
попросила фотографию, и принесли мне вот та
кую, распечатанную из компьютера, размытую какую-то фото
графию. Я
почему-то подумала: «Наверное, фоторобот», и спро
сила: «Это не фоторобот?» Они сказали: «Нет. Это настоящий
человек. Он пропал, и его нужно найти». И
я сказала, что если
он пленен, то я, наверное, смогу его найти. И
они: «А почему? У
вас в бригадных генералах есть родственники?» Я говорю: «Нет.
Просто Чечня очень маленькая. А
я сестра, у которой пропал
единственный брат, случилась беда. У меня очень старые ро
дители. Вы разрушили наш дом, нам жить негде. Я
думаю, что
любой чеченец, пусть он бригадный или бандит с улицы, он по
может обязательно». И
я, правда, ходила, спрашивала людей,
ходила. И
потом, в конце концов, мне сказали в ОБСЕ, что это
фоторобот, что не следует искать.
Потом я продала наш разрушенный дом. Мне дали за него
тогда 4 тысячи долларов. Разрушенный двор, землю, я все про
дала, принесла эти четыре тысячи долларов в ОБСЕ и стала
добиваться приема, чтобы мне за деньги его отдали. Потом
ходила в Международный Красный Крест, Союз журналистов,
писателей. И
нужно правду сказать
– все, куда я приходила,
старались мне помочь. И
так я узнала, что его из Ханкалы
– из
битого, раненного, еле живого
– перевели. И
я собралась туда.
в юности слушала передачу «Узник», все время по ночам, и
мне почему-то не безразличны были судьбы этих людей. Боль
ше всего меня поражала эта тюрьма
– «Белый лебедь», о ко
торой я слышала в передаче. Я
понимала, что там не самые
лучшие люди сидят, конечно, но людям свойственно ошибать
ся, людям свойственно зависеть от среды, в которую попада
ешь,
– это научно доказано. Конечно, люди не сами по себе
становятся плохими, их делают плохими где-то нужда, где-то
плохие родители, где-то общество, которое не смогло вовремя
протянуть руку. И
я вот вспоминаю эти передачи, вспоминаю,
что там много людей, они всегда делятся по-братски, и ему ни
чего не достанется, если я не принесу много. Я
помню, купила
ему по десять килограмм всего, с такими большими мешками
приехала. Было очень пустынно, колючая проволока и только
военные. Очень было страшно. Недалеко какой-то маленький
ларек виднелся. Там торговал мужчина. И
я мужчине сказала,
что я вот оттуда, меня зовут так-то, и если меня сейчас заведут
сюда, и я не выйду, вы скажите хотя бы, что меня завели, что
бы меня не искали. Он сказал, что скажет. Но меня не завели.
Вышел навстречу парень, представился, сказал, что его зовут
опер Иван. И
взял всю передачу, сказал, что не надо носить так
много, и еще он мне сказал, что «ваш брат
– это случайность».
Не было никакой надежды его вытащить. Все, с кем я встре
чалась, опера, все говорили, что только обмен поможет... Об
мен на военнопленных. Возможно, военнопленные были, но те
люди, с которыми я встречалась, говорили, что их нет. И
тогда
наши родственники, ребята, взяли в плен двух прапорщиков
российских парней. Они не издевались над ними, не мучили
их. Когда уже взяли, объяснили им, что нам нужно спасти род
ственника
– вот сестра ходит, у нее только один брат. И
обменя
ли их. Я
этот обмен помню при ОБСЕ. Когда я пришла и сказала
Масхадову и всем, что хочу обменять двух военнопленных на
брата, Масхадов и его сторонники кричали, что этого нельзя
делать, что у нас будет обмен всех на всех. Я
стала им кричать:
«У вас нет военнопленных! Если они у вас есть, почему вы их
мне не дали в обмен на брата? И я не позволю, чтобы мой брат
из-за ваших прихотей политических...». Подошел прокурор
ОБСЕ, попросил перевести, что я говорю. И
после беседы с ним
нам разрешили их обменять. И
мы обменяли при ОБСЕ брата
и отдали ребят. Но я боялась к нему подойти, потому что мне
рассказывали страшные вещи: что ему удалили нижнюю губу,
что ему порвали рот, все это. Оказалось, что старый доктор,
русский, без обезболивающих средств губу пришил. Он сказал:
«Если сможешь вытерпеть, я сделаю так, чтобы тебе губу не от
резали». Пришил, восемь швов наложил внутренних. Погоны
на плечах ему, конечно, вырезали. Всю кожу содрали, со спины
всю кожу содрали. Током пытали...
А потом многие ребята, которые оттуда возвращались,
встречались со мной: «Ты нас спасла от голодной смерти». По
тому что то, что я передавала, я умоляла солдат им отдать, при
носила им то же самое, что передавала брату. Просила: «Вот
это вам, вы это поешьте. Я
знаю, вы тоже не очень сытые. А
вот
это передайте туда, пожалуйста, я вас умоляю». И
все переда
вали. Правда, передавали.
А вторая война была еще страшнее. Маму
– опять в село, а
отца уже не было. Он умер еще в первую войну. Сказал: «Если
сегодня будет такой же минный обстрел, я не выдержу, у меня
сердце разорвется». И
правда, разорвалось в ту ночь. Мы его
даже похоронить по его завещанию не смогли, потому что он
хотел в селе, где родился, а из-за боев мы не могли его отвезти
туда. Брат мой не знал, что делать. Он очень боялся, что сно
ва попадет в эти жернова. Он мне сказал: «Я уйду с ребятами.
никогда не возьму в руки оружие, потому что я человек твор
ческий и мои идеалы
– это жизнь и доброта. Я
не возьму в руки
оружие, но я буду с ними, потому что, мне кажется, так безопас
нее. Я
не выдержу пыток. Это очень унизительно и страшно».
я не сказала ему: «Не надо». Пока в 2000 году не было Ком
сомольского. Потом, после Комсомольского, отправили его за
границу. Мама умерла уже. У мамы случился инфаркт. Она одна
сидела и сказала: «Я больше никогда не увижу своего сына».
сказала: «Мам, ты что, так нельзя!» Но она жила девять лет
с мыслью о том, что его не увидит, и она оказалась права и не
увидела его.
Я запомнила еще один случай. На Старопромысловское
шоссе вечером приходили солдаты и зарывали мины перед
металлоскладом. А
утром приезжали танки, бронетехника, и
на тех же минах, которые заложили российские военнослужа
щие, они подрывались. Это было очень страшно. Мы пытались
помешать. Мама и я выходили, говорили: «Ребята, зачем вы это
делаете? У чеченцев нет танков, у нас нет брони, самолетов, ни
чего нету, кроме этих ружей-берданок, которые брошены были
в частях. Там подрываются не вражеские танки
– это ваши рос
сийские ребята подрываются!» Они не верили, у них, видимо,
был такой приказ, они исполняли приказ. Так погибло много
ребят. И
вот, в одно утро подорвался танк, и молодой парень, я
до сих пор помню его лицо, он говорил: «Женщины, пожалуй
ста, помогите, я не хочу умирать!» Женщины стояли, но никто
не подходил. Я
подбежала, подумала, что это женщины из-за
черствости стоят и не помогают. А
они, оказывается, застыли от
ужаса, потому что перед ними была половина человека. Ниж
ней половины тела солдатика не было, понимаете? Верхняя по
ловина еще жила, говорила, просила о помощи, хотела жить,
в глазах такая жажда жизни была. Так он хотел жить! Когда он
понял, что умирает, он сказал: «Женщины, простите меня, вы
мне не враги, я не хотел с вами воевать, простите, пожалуйста!»
Я его погладила по голове, сказала: «Бог простит, успокойся. Ни
ты, ни мы не виноваты в этой войне». Так он и умер.
Вот эта его жажда к жизни, вот это стремление... Понима
ете, можно делать политику, говорить, что все хорошо. Не все
хорошо! Когда такая страшная боль, она не проговорена с обе
их сторон, когда столько не досказано...
Мы нигде не работали. Свободное время я проводила за
записями. Вторую войну встретила в селе. У меня не было до
кументов. Дом, в котором я была беженкой, разрушили, и мои
документы и документы многих беженцев и хозяев тоже ушли
под развалины. Расчистить их было невозможно, потому что
все время бомбили. И
вот когда высадили десант в горах, я
сказала, что нам нужно выйти, встретить и что-нибудь сделать,
иначе они будут проходить через час и закидают нас всех гра
натами, всех перебьют. Много домов было разрушено, и они
могли не знать, что там есть люди. Нужно выйти навстречу и
объяснить им, что есть люди в селе. И
мы вышли, женщины,
дети, с зеленой простыней
– к десантникам. Вышли к ним на
встречу и сказали: «Если вам нужно проверить паспортный ре
жим, мы вместе с вами пройдем по подвалам, и мы хотели бы,
чтобы вы не применяли оружие. Хотите, мы будем впереди,
вы
– сзади, и так вот мы будем проверять паспортный режим».
Они согласились, и мы вот так проверили паспортный режим.
Очень удивились ребята, что в селе есть люди. Один даже ска
зал: «Представляешь, а у нас приказ уничтожать все, что двига
ется». Мы были живым щитом для того, чтобы с танками ничего
не случилось. Мы понимали, конечно, что возможно. Понима
ете чувство, когда вы знаете, что эти люди идут с оружием? Это
невозможно понять, если такое не пережить.
А я себя чувствовала предательницей. Хотя я понимала, что
необходимо было сохранить жизни мирных граждан, но если
бы вправду боевики захотели, они могли бы и нас перебить.
Такая вот картина получалась. И
я себя чувствовала предатель
ницей, мне казалось, что неизвестно, как мы бы поступили на
месте этих боевиков, понимаете? Вот так мы сопроводили ко
лонну.
Во вторую войну сын, который был с отцом, ему было тог
да 12 лет, услышав об очередных зверствах, пришел ко мне со
слезами на глазах и сказал: «Если с тобой что-нибудь случится,
я не переживу. Носи с собой гранату. Если тебя будут брать во
енные или еще что-то случится, ты просто выдернешь кольцо,
прижмешь. Это не больно, и ты умрешь». Я
поняла, что он имел
в виду, когда говорил «что-нибудь случится». Он боялся позо
ра, боялся, что меня изнасилуют или заберут, или что-нибудь
такое. Он был согласен, чтобы я умерла, только бы ему не пере
живать стыд. Это было страшное открытие для меня. Я
до сих
пор не могу разрушить эти стереотипы своего сына, хотя он уже
взрослый человек. Ведь иногда нужно пытаться перешагнуть
через этот барьер и выжить, превозмогая все, что он считает
позором. «Вот это не должно случиться. Лучше смерть, чем
это». Это шокирует, конечно.
И если это важно, мне кажется, если это так важно для на
рода, почему нужно было его так унижать, нарушая последний
барьер, разрушая последние человеческие ценности? Дело не
в том, что шла война физическая. Она шла и на моральное, пси
хологическое унижение, понимаете?
Иногда я очень хотела умереть. По ночам, когда спала, и
самолеты начинали летать, меня тетя будила. Я
однажды за
плакала и высказала ей обиду: «Ты почему не хочешь, чтобы я
умерла счастливая? Я буду спать, ничего не буду знать. И
я умру
счастливая». Я
думала: «Вот бы снотворного много-много вы
пить, заснуть и умереть счастливой, чтобы всего этого не ви
деть». Очень было жутко, страшно было. Безысходность была
очень жестокая, как будто все закончилось, и нужно начинать
снова листать всю жизнь, я ее до сих пор так и не начала. Мне
кажется, что вот-вот что-нибудь произойдет удивительно хоро
шее, и я с белого листа начну хорошую, другую жизнь. Но у меня
вот это чувство безысходности усиливается, оно не уходит.
Наталья, 72 года
Мама умерла в 92-ом году, а папа еще раньше, в 74-ом году
умер. В 96-ом году коридор был, многие бежали в Москву, и я в
том числе, к своим знакомым. Но со мной был только паспорт
и все, никаких других документов не было. Я
все оставила у
брата, в надежде, что все утихнет, и мы вернемся. Пришлось
обратиться в миграционную службу по поводу компенсации
вдруг там все разбито и так далее. Многие это делали, и мы
узнали, что это надо делать. Ну, обратились. Однако докумен
тов на квартиру у меня никаких не было, мне нужно было воз
вращаться в Грозный, чтобы подтвердить, что я действительно
там проживаю. И
я вернулась в Грозный, тем более что там брат
был больной, а больше никого.
В 99-ом году
– страшное дело, ко мне пришла беда. Личная.
пошла в школу с девочкой, на автобусе мы ехали, маленький
такой автобус, УАЗик, что ли... Это было 14 марта, как сейчас
помню, воскресенье, у нас по чеченским обычаям в воскресе
нье работали, а в пятницу отдыхали. Я
на работу ехала, со мной
была девочка-девятиклассница. На остановке, где мы долж
ны были сойти, она раньше меня вышла, а я за нею. Мне надо
было деньги отдать водителю за проезд. Отдаю, выхожу
– она
уже дорогу перешла и стоит, меня ждет на той стороне. Я
вы
шла из двери автобуса, он еще даже не тронулся с места! И в
этот момент легковая машина вывернулась из-за этого автобу
са и поехала прямо на меня. Резко останавливается, и оттуда,
из задней двери, выходит молодой парень. Вы знаете, ужас
ного вида, звериные просто глаза, говорят, таких специально
подбирали. Я
была в шоке от его вида, мне стало жутко. Расте
рялась, конечно, не поняла, в чем дело. А
он резким движени
ем схватил меня за руку, такой цепкой хваткой, что я не могла
руку выдернуть. Я
была в пальто межсезонном драповом, это
был март, прохладно еще было, на голове теплый шарф, на но
гах полусапожки, ну, и в юбке, мы там брюки не носили. И
вот
он схватил меня и стал толкать на заднее сиденье в машине.
успела закричать: «Помогите, спасите!» Но это настолько бы
стро произошло, мгновенно, что если и слышали мой крик, ни
кто бы мне помочь не смог. Короче говоря, он меня затолкал на
заднее сиденье, и машина тронулась. У меня было состояние
ужаса! Я такого не ожидала. Ну, когда знаешь, что тебе что-то
угрожает, то, может, ты к чему-то готов. А
тут
– ничего абсо
лютно не предвещало
– и вдруг такое! Они включили громко
музыку. Стянули шарф с моей головы, завязали им мне глаза
и предупредили: «Если будешь кричать, прибьем». Я
уже по
нимаю, музыка орет во всю, что там кричать, толк какой будет?
Они тут же обшарили мои карманы. В кармане у меня был
ключ от квартиры
– вот этот ключ они забрали, и я сразу по
няла: «Все, эта квартира потеряна». Ну, хорошо, что у меня ве
теранское удостоверение, «ветерана труда», было в сумочке.
Со мной сумочка была черненькая, с ней я ходила в школу, в
ней были детские сочинения и деньги. Родители собирали
нам деньги, потому что зарплаты не было, по 10 рублей, мы их
должны были сдавать в общую кассу и распределяли потом. У
меня, насколько я помню, 70 рублей было десятками. Вот, зна
чит, ключ от квартиры они забрали и деньги из сумочки, а сумку
мне бросили. Ой, Боже мой!
Ну, а потом повезли меня, не знаю куда. Просто едем, едем
без остановки. Они разговаривают на чеченском, хохочут, му
зыка орет, а мне до того больно, обидно, я думаю, вот как раз в
10 классе я должна начинать урок по теме «Биография Достоев
ского». Любимый мой писатель. Я
так хорошо подготовилась. У
меня был великолепный фотоальбом с фотографиями, все ду
мала как-нибудь показать его детям. Сорвалось это все. И
урок
не смогла провести, и непонятно, почему они меня схватили,
куда везут, зачем? И мысль была: «Сейчас убьют, и все». Такие
случаи уже были, когда людей похищали, это было массовое
явление, похищали не только русских, но и своих. Забирали их
квартиры, имущество, все. Ну а если человек вернулся, значит,
какие-то показания им были нужны. И
вот эта мысль у меня
убьют, закопают, и все
– искать некому! Потому что нет нико
го! Родственников нет. «Кто-то навел их, значит, на меня, чтобы
квартиру забрать. Я
одна...»
Еще светло было, когда они остановились и повели меня с
завязанными глазами. Тут уже те, которые меня похитили, что-
то на чеченском языке сказали и уехали. А
со мной другие были
парни, те. которые ожидали. Это была первая остановка, пер
вый привал. Я
проголодалась ужасно, у меня глаза распухли от
слез, тихонько плачу, потому что, если я начну рыдать... Они не
любят, когда сопротивляются или истерику закатывают, про
сто звереют. И
я думаю: «Что я буду перед ними унижаться и
показывать свой страх?» Но все равно, слезы, обида, и больно.
думаю: «Господи! Ребята, дети, я же вас столько лет учила,
да? И за что же вы так, как же можно, а? Ну что я вам плохого
сделала? Господи!».
А я начала, знаете, о чем говорить? Я говорю: «Господи! Как
жалко! Сегодня у меня урок
– любимый писатель, биография
Достоевского. Ну что ж такое, за что, зачем!» Они мне говорят:
«Ты вот меньше об этом Достоевском думай, а думай, как отсю
да выбраться». Я
говорю: «Ну, если вы мне поможете, то я вы
берусь».
– «Нет, нам нельзя». Я
говорю: «Вы хоть читали «Пре
ступление и наказание» Достоевского?» Естественно, они по
нятия не имеют. И
я им вкратце начала рассказывать. И, видно,
как-то тронула их сердца, в общем, они раздобрились, и один
из них говорит мне, а они на «ты» меня все время называли:
«Ты, наверное, голодная?» Я говорю: «Да, вообще-то, не меша
ло бы поесть».
– «Ну, подожди, сейчас». Принесли мне лаваш,
горяченький такой, наверное, все-таки недалеко были дома, я
не знаю. И
термос с чаем. Я
себе думаю: «Ну, это они не иначе
как за Достоевского, за «Преступление и наказание» накорми
ли и напоили меня».
Потом приезжают похитители и стали меня спрашивать
адрес. «Говори адрес свой домашний». Я
подумала: «Если я
скажу чей-то адрес
– почему другие люди должны страдать?»
Представляете, они же могут... «Нет, думаю, ключ забрали. Все,
пускай! Бог все равно все видит, разберется Господь». И
дала
свой адрес. Потом я узнала, что они там хозяйничали, в моей
квартире, все вытащили, разграбили полностью и даже доку
менты забрали.
Потом опять в машину и повезли меня. Привезли в частный
дом, а в этом доме подвал. Как-то меня стащили вниз, сами
потом поднялись наверх и закрыли крышку подвала. Я
огля
делась, темно, нащупала у стены какой-то матрас рваный,
старый, и все, больше ничего. Ну, я тепло была одета. Шарф,
толстое пальто, мохеровая кофта, под ней еще была кофточка
тепленькая, ну, колготки, потом гамаши, полусапожки осенние.
крышка этого подвала немножечко была приоткрыта, слегка,
в щель проникал свет, в общем, видно было, я подумала: «Го
споди, хоть различать буду, когда день, когда ночь». Значит, они
еще не спят, я поняла, что я нахожусь под ними.
Ой, Господи, сколько ж я там, наверное, несколько дней в
этом подвале пробыла. Я
стала там шуметь. У меня надежда
была, я слышала, как по утрам мимо проходило стадо коров,
и думала, что там, наверное, пастух есть. И
вот я нащупала на
полу какие-то камни. И
как прогоняли это стадо, коровы мычат,
а я камнями об стены стучу. Стучала-стучала, коровы, видно,
слышали, но люди
– нет.
Ну, что еще в этом подвале? У меня «Живые в помощи» мо
литва была! Однажды такое чудо было. Я
всем рассказываю
как о чуде, но это на самом деле было. Одна стена этого под
вала была деревянной, все остальные
– из кирпича. Ну, и пол
каменный. Однажды я молилась, просила Богородицу, чтобы
она меня спасла, чтоб сохранила меня, помогла мне, вытащила
меня из плена, помогла мне бежать. И
вдруг на этой деревян
ной стене
– это было ночью
– я увидела ее образ с младенцем
на руках. Я
видела, как она спускается ко мне. Я
глазам своим
не верила! Но это было мгновение
– вот она спустилась, как на
иконах изображают. Потом вдруг светло стало в подвале. Так
светло! И пространство появилось
– будто границы этого под
вала расширились. И
мне показалось, что можно идти куда-то,
пони маете? Дальше, дальше, дальше
– много пространства,
оно огромное! И я сделала попытку, пошла
– но нет, наткну
лась на стену. И
все исчезло, опять стало темно. Но появилась
мысль, что я обязательно буду спасена. Она меня спасет, она
мне поможет. Уверенность появилась. Представляете? Какая-
то сила и уверенность.
Однажды ночью шел проливной дождь, они пришли, из
подвала меня вытащили с завязанными глазами, под дождем
из дома вывели и куда-то повезли. «Ну, вот, ты стучала, теперь
тебе рай будет». Я
еще подумала: «Какой рай? Видно, что-то
приготовили, еще хуже». И
в самом деле. Ой, Господи! При
везли они меня. Вот, допустим, дом стоит, двор. И
в этом дво
ре
– подвал. Спустили они меня вниз по лестнице, и дальше
уже подвал в виде узкого пенала
– руки раздвинешь, и вот они,
стены. Длинный, никаких полок, ничего нету, пустой. И
камни
необтесанные. Бросили они несколько мешков, то есть на этих
мешках я должна спать. А
уже холодно было.
Да, хорошо, что в первом еще доме в подвал мне девочка
чеченка бросила шерстяные носки. Вот я этой девушке нача
ла жаловаться: «Девушка, ты же молоденькая, как дети мои,
я в школе работала. Такой грех вы совершаете! Зачем вам это
надо? Перед Богом же придется отвечать». Она мне говорит: «Я
сама боюсь. Если я по-другому буду, меня убьют. У меня мама
умерла недавно, у меня сердце плохое. Я
всех боюсь». Вот так
она мне сказала, и больше я ни слова не сказала, не обраща
лась к ней, я поняла, что она сама достойна жалости, эта девоч
ка. Но она мне эти шерстяные носки бросила
– такие толстые,
правда, в нескольких местах рваные, но они мне помогли, ина
че я бы ноги там потеряла, в том подвале, где пол каменный и
стены каменные.
Начался кошмар какой-то. Дня три мне не приносили пищи.
Была вода
– жестяная кружка
– и эту воду я пила понемножку.
Потом я думаю: «В конце концов, можно пить мочу, кушать-
то
– можно не кушать, но если обезвоживание будет, то все,
тебе смерть». И
вот вода заканчивается, я думаю, что «пора на
чинать это». И
ведро они мне поставили, ну, чтоб я в туалет, я
же не буду выходить. Но ведро такое, что дно протекало, и все
такое.
Ну, а в этом подвале что я делала? Я вспоминала свое ви
дение, я почему-то верила: «Все равно мне на помощь придут
небесные силы, я буду спасена». И
я стихи читала, молилась,
песни пела, только чтобы отвлекаться, зарядку делала, думала,
что иначе отекут ноги, и конец будет. Расстояние там неболь
шое было, все равно я ходила, ходила, ходила. По ночам было
холодно, замерзала я сильно. Ну, что такое мешки среди кам
ней? Март месяц, холодно.
Ночью приезжают, опять меня затолкали в машину, повез
ли, я никогда не забуду, как они ехали и радовались, пели песни
какие-то на своем языке. Обращаясь ко мне, они говорили, что
обзванивали моих родственников, которые уехали из Чечни, и,
видно, кто-то из этих родственников сказал: «Ну, мы подума
ем». Подумаем над тем, как мне помочь. То есть они требовали
деньги. Выкуп. Вот они и радовались.
Привезли меня, как потом я узнала, в село в нескольких ки
лометрах от Грозного. Это было последнее мое местопребыва
ние. Первое, что я увидела, что это однокомнатная квартира,
не подвал. У них появилась такая надежда получить деньги, об
радовались они. В этой квартире, тем не менее, тоже был под
вал. Они мне говорили: «Вот железная лестница, тут подвал,
глубина, знаешь, какая? Если будешь вести себя плохо
– ты там
будешь». Боже мой, за что, почему? Не пойму никак. Матрас
кинули мне рваный к стене и одеяло принесли старое. Сами
они
– это уже два других охранника
– находились около окна.
Представляете: однокомнатная квартира, окно, и прямо под
окном кровать железная, и на этой кровати только матрас, и
они там спали. Мне запретили подходить к окну. А
окно было
завешено шторой, плотной такой тканью. Предупредили: «Тебе
конец будет, если туда подойдешь». Я
сначала не понимала, в
чем дело. А
они почти постоянно, то один, то другой здесь на
ходятся. Первое время я не подходила к окну, боялась. А
поз
же были такие моменты, когда они отлучались на кухню. Один
уйдет, кричит другому, и они потом быстро возвращались. И
осмелела, подошла, отодвинула эту штору. Оказалось, это был
первый этаж! Вот чего они боялись! Теперь я ждала только под
ходящего момента.
Я бежала 21 апреля 1999-го года. Проходит время, появ
ляются однажды похитители и говорят, что «через три дня мы
отрежем тебе палец и пошлем твоим родственникам. Плохие
у тебя родственники. И
кассету отправим, тебя сфотографиру
ем». И
когда они уехали, тут у меня появилась мысль: «Нет, ни
за что! Чтобы этому подвергнуться
– это ужас какой-то! Сопляки
какие-то, они со мной такое будут творить!» Я стала молиться:
«Господи, помоги, подскажи мне, что мне делать!» И три дня я в
рот не брала ничего, не могла есть. Воду только пила, воду у них
просила. И
все время у меня работала мысль: «Что мне делать,
чтобы этого не случилось! Они это сделали бы! Они мне сколь
ко раз говорили, что у меня родственники плохие, что, мол, мы
тебя убьем и закопаем вот тут, на пустыре. И
никто тебя искать
не будет, и никому ты не нужна». Я
знала, что они это сделают.
Настало 21 апреля. У меня уже созрел план. С утра
– холод
собачий! А там первый этаж, деревья, ветки бьют о стекла, ве
тер сильный. Я
им говорю: «Вы знаете, мне плохо, я задыха
юсь». А
я уже несколько раз им это говорила, что у меня сердце
больное, что у меня ноги отказывают. Приходилось изображать
больную, немощную, чтобы они знали, что я никогда не смогу
убежать, что у меня ни здоровья, ни сил нет таких. И
вот я нача
ла ныть: «Откройте,
– говорю,
– окно! Мне плохо, просто серд
це не выдержит». Они открыли. Сразу ветер сюда задул, про
хладно стало. Один из них пошел на кухню, сказал: «Мерзляк,
я пойду». Ну, я опять молю Бога: «Господи, хотя бы этот ушел,
хотя бы ушел, хотя бы ушел!» Вскоре он не выдержал, потому
что они прямо под окном находятся. И
говорит: «Ну, я тоже по
шел». И
оттуда, с кухни, они мне кричат: «Тебе принести поку
шать, ты будешь есть?» Я говорю: «Нет, пока не буду, попозже.
скажу вам, когда буду». А
сама думаю, надо начинать. Они
там, на кухне, сидят, гремят посудой, кушают. Я
в это время со
орудила куклу, как будто я там нахожусь. Вот это пальто свое
как-то свернула, одеялом накрыла, шарф сверху, будто голова
моя. Потом из полусапожек я вытащила удостоверение вете
рана труда. Потом крестик, они у меня как-то увидели крестик
и сказали: «Сними». Они не знали, что это серебро. Ну, может
быть, не хотели трогать, потому что это крест. Я
его не выбро
сила, естественно, и этот крестик, и «Живые в помощи», молит
ва
– все с собой. Я
подхожу к двери в прихожую, за прихожей
ванная-туалет и кухня, где они сидят. Мне сказали: «Когда тебе
нужно в туалет, ты должна нас предупредить», они даже меня
туда провожали, в туалет. Я
крикнула им: «Мне нужно в туа
лет». Никто не вышел, сказали: «Иди». Думаю: «Слава тебе, Го
споди!» И вот я пошла, подхожу к этой двери
– ванная-туалет,
вот так ее беру, открываю и тут же захлопываю, причем сильно
так, чтобы они слышали, что я там, туда зашла. А
сама быстро,
на цыпочках, в носках, опять в комнату, прикрываю дверь
– и
на подоконник. Все! И вот я спускаюсь, смотрю, внизу выступ, я
на этот выступ
– и на землю. Еще за собой окно прикрыла. Я
свободе! Это непередаваемо! Это надо только испытать. Вы не
представляете, какое я испытывала чувство! Я думала
– все! Те
перь я им в руки не дамся, буду кричать на весь мир! Я им не
дамся, живой я им не дамся.
Спустилась
– и опять говорю: «Господи, веди меня, руково
ди мной, направляй меня! Куда мне идти, помоги мне!» И ноги
мои понесли. Откуда сила взялась, откуда прыть взялась? В этих
носках шерстяных, в задрипанном халате, вид у меня был
ужас какой-то. Бегу. Смотрю, у подъезда стоят две женщины,
по обличию русские. Я
к ним подбегаю: «Женщины! Помогите!
Спасите! Бандиты могут сейчас за мной гнаться, а я много дней
была у них. Спрячьте меня, пожалуйста! Я потом вам все рас
скажу!» Ой! Они от меня руками и ногами: «Нет, нет, мы боим
ся! Нас самих тут ограбили, деньги отобрали, избили. Нет, нет,
мы боимся». Я
говорю: «Ну, хорошо, подскажите, куда мне! Ну,
куда?» Они мне говорят: «Вот тут, внизу, тот же подъезд, пер
вая или вторая дверь
– там чеченцы, но они хорошие». Это их
слова буквально: «Чеченцы, но они хорошие». И
я в самую пер
вую дверь стучу. Открывает дверь женщина, лет за 40 на вид.
мимо нее внутрь проскочила, у нее недоуменный взгляд, но
она не стала меня выгонять. То ли вид у меня был, достойный
жалости, но она меня не вытурила. Я
говорю: «Ради Аллаха!
Помогите мне, спасите. Я
не бандитка, не мошенница, просто
человек пострадавший, я вам все-все расскажу, помогите, ради
Аллаха, закройте дверь, пожалуйста!» Она закрыла дверь аб
солютно спокойно. Заводит меня внутрь, там трех комнатная
квартира была, зал и две маленькие комнатушки. Она меня
проводит в зал: «Садитесь на диван», я села и начала рассказы
вать. «Я учительница из школы, вот такое со мной случилось,
от этих бандитов я сейчас убежала». Ну, она меня выслушала и
говорит: «Вы, наверное, голодная?» А я сколько дней в рот ни
чего не брала. Говорю: «Да, конечно». Она на кухню меня увела,
из холодильника все, что там было
– сметану, творог,
– достала.
Чай, лепешки, все на стол, и говорит мне: «Давайте, кушайте».
поела, она мне говорит: «Я женщина, я вам ничем помочь
не могу, но у меня муж и старший сын, они сейчас работают в
маленькой комнате, ремонт делают, освободятся и вам помо
гут. Вы им расскажете, и они все сделают для вас. Ну, успокой
тесь». И
правда, они освободились, пришли, я им рассказала
все. А
потом пришли бабушки, видно, всем соседям уже порас
сказали
– как пошел народ! Там и чеченцы, и русские
– все за
ходят в эту квартиру на меня смотрят, как на редкий экземпляр
из красной книги. Некоторые расспрашивают: «Расскажите,
где они, мы сейчас пойдем. Как вам помочь, что делать, куда
вас?» Они тоже боялись, потому что начнут искать эти банди
ты. Мужчины пошли искать оружие. «Мы найдем оружие, при
дется брать с собой, но мы вас не отдадим, успокойтесь». И
вот
когда они сказали: «Мы вас не отдадим, успокойтесь»,
– все, у
меня прошел страх, я им поверила. Пришли с гранатами. Пере
одели меня, абсолютно все, что на мне было. Женщины гово
рят: «Мы это все сожжем». Мне дали другую одежду, изменили
мой внешний вид. И
мы поехали. Со мной водитель был, потом
еще один человек и я. И
у них с собой были только гранаты, они
говорят: «Если вдруг что, мы с ними разберемся».
Я сказала, чтобы меня в Москву переправили. Ну, они в
Ингушетию меня увезли. А
там аэродром был под охраной. У
меня паспорта не было
– как в самолет попадешь без паспор
та? Учительница, семью которой потом расстреляли, мне дала
паспорт. Рискнул человек. Я
не знаю, как можно было, но она не
побоялась! Вот какие люди оказались на моем пути! Спасибо
им, ведь эти простые люди рисковали. Она дала паспорт, даже
не задумываясь, сразу. И
вот они под охраной привезли меня
на аэродром, купили билет, денег дали. Ну, небольшую сумму
дали: «В Москву приедешь, а как ты там?» Летела я в самолете,
где одни чеченцы были. Все незнакомые, одни чеченцы. Думаю:
«Ой, Господи, хоть бы никто из них...» А дальше я взяла такси
– и
к своим знакомым. Они меня очень хорошо встретили, откор
мили, отпоили, одели, согрели. Целый месяц я вообще не вы
ходила от них. Я
боялась, что за мной следом они приедут, все
время боялась. Был случай, когда я вышла и увидела машину с
тонированными стеклами, без номеров! Вы бы видели, как я за
деревьями пряталась! Как я ждала, когда они, наконец, уедут!
Ну, никому здесь дела ни до кого нет, люди садятся в автобусы,
на меня никто внимания не обращает. Но если бы со стороны
кто-то на меня посмотрел, решил бы, что какая-то ненормаль
ная женщина прячется за деревьями, время от времени оттуда
выглядывает и что-то высматривает. Вот какое было у меня со
стояние. Боялась машин. Все время смотрела, есть на машине
номер или нет. И
какие стекла.
Позже я узнала, что дом, в котором я жила, сгорел.
Веда, 28 лет
Я тогда маленькая была, поэтому не боялась, не пережи
вала, я только видела страх. Ну, могла оценить ситуацию по
выражению лиц родителей, бабушки, дедушки, по тому, что
они говорили. Я
понимала, что-то плохое происходит, что они
встревожены, но меня это сильно не задевало.
Мы жили в подвалах. Это мне казалось забавным
– жить в
подвале, а еще бегать смотреть на ракеты, вертолеты. В таком
возрасте я перенесла это легко для психики и души.
Мы уехали в Дагестан к знакомому отца. Я
помню, что мы
долго ехали, но дорогу совсем не помню, мы объезжали что-то.
Приняли нас нормально, но это было село, забытое Богом. С
одной стороны поле, с другой стороны
– маленькие домишки.
Настолько там все было маленькое! Не было магазинов, даже
ларька, чтобы что-то купить. Такое интересное место. Было
трудно разместиться, потому что на три комнаты
– наша семья
и еще какие-то беженцы. Но это тоже было забавно. В первую
войну я не переживала. Это была просто смена места для меня.
Ну, понятно, что что-то плохое там происходит, но сильных по
трясений у меня не было.
На протяжении всей войны в Чечне время от времени появ
лялись слухи об окончании войны. Люди всему верили, серьез
но воспринимали. Вот и мы возвратились домой. Во-первых,
совсем невозможно было там жить, во-вторых, говорили, что
уже война закончилась. Это было в марте, наверное, 95-го, в
самый разгар. Приехали, потому что нам говорили, что все уже,
можно ехать домой. Мы приехали, война, типа, закончилась, и
тут начались обстрелы, и мы побежали в подвал. Друг приехал
к отцу, он так смеялся: «Как война закончилась? Она только на
чинается».
В принципе, ко всему можно привыкнуть, мы тоже привык
ли. Привыкли жить без света, закрыли все комнаты, занесли
какую-то печку. Жили в одной комнате, чтобы тепло держать, а
другие комнаты невозможно было натопить, и свечки зажига
ли... А
еще тема была серьезная
– воду таскать за несколько ки
лометров, в ведрах, бидонами. Воды не было, водокачки были
где-то далеко, был источник. Надо было сто метров под гору
спускаться, потом сто метров по этой горе подниматься, и этим
мы, сестры, пять-шесть лет занимались каждый день по 10–20
раз. Просто привыкли.
Я в первую войну совсем как-то не переживала: убьют
– не
убьют, а вот старший брат, он был на полтора года меня стар
ше, видно было, что он очень переживал, потому что постоянно
летали вертолеты, какие-то пушки летали над нами. Он сильно
переживал и не мог учиться в это время. Отец заставлял его.
Брат говорил, что пока слышит эти звуки, он не может учиться,
ничего в голове не держится. Отец говорил: «Привыкай
– это
навсегда». Видно было, что брат ужасно переживал, в то время
как я не переживала совсем.
Конечно, отношения между людьми изменились, потому
что, когда нет войны, когда смерти нет, люди эмоционально не
напряженные, добрые, а во время войны все время плачут, все
время кого-то хоронят, половина людей уехала, как-то все на
пряженно, уже совсем другая атмосфера, и люди тоже изме
нились.
Когда первая война закончилась, Ичкерия как бы победила
и начала строиться, и тут начался хаос, два года какого-то бес
порядка. Было небезопасно, законы не действовали, все время
стреляли, ваххабизм распространился. Нельзя сказать, что это
было мирное время, война продолжалась. Не было, конечно,
обстрелов, зачисток, боев, но беспорядок и беспредел был
полный. Каждый второй носил оружие, делал, что хотел, мог
что угодно сделать.
Мы жили в маленьком селе. Это было такое место... Во
время занятий в школе к детям или боевики заходили, назо
ву их ваххабитами, или федеральные войска. Они любили за
нять какое-то место и оттуда обстреливать. Были случаи, когда
местные бегали за ваххабитами, чтобы их поймать, потому что
из-за них были проблемы, например, обстрелы села.
Были иногда почти смешные моменты. Например, у нашей
бабушки село большое, там было много ваххабитов. И
там каж
дый день были проблемы. Днем федералы ходили, чистки де
лали и плохо себя вели, а к ночи они уходили. Наступала ночь,
и, как в игре «Мафия», в село входили местные боевики-вахха
биты. И
они друг с другом почему-то никогда не встречались.
Бывало так, что колонны ваххабитов часами куда-то шли, так
что мы даже не могли дорогу перейти. Они уходили, потом
прилетали вертолеты и начинали бомбить село. Потом улета
ли, а эти возвращались. И
так продолжалось несколько лет. Как-
то все это очень странно было.
Я помню начало второй войны. Я
не знаю, нужна или не
нужна она была. Я
особо об этом не думала. Я
четко знала, что
не хочу отделения Чечни, потому что мне в детстве казалось,
что если Чечня отделится от России, то граница
– это будет не
просто граница, я представляла себе какие-то заборы, которые
все от нас закрывают. Чечня закроется, и невозможно будет по
ехать никуда. Такие у меня были мысли. Не было в семье таких
настроений, что мы хотим отделиться. Среди одноклассников,
впрочем, были такие разговоры: «хотим отделиться», «Ичке
рия», «любим Дудаева». Когда Дудаев умер, я слышала, даже
плакали все. А
у нас в семье никто не обсуждал, что кто-то умер.
О том, что началась вторая война, мы узнали из телевизора,
там Путин что-то объявлял. Тетя начала плакать. И
вот началось.
помню, тогда я сильно переживала. Мы уехали домой. Мы
всего лишь полгода жили в условиях войны, но за эти полгода
я успела напереживаться за все те годы, когда не переживала.
Не знаю, почему, наверное, взрослая уже была и боялась. Вой
– это и есть люди. Кругом беспредел, кто угодно и что угодно
может сделать, и некуда и некому пожаловаться, сказать, что
происходит из ряда вон выходящее, беззаконие. Я
думала каж
дый день: «Ну, вот, следующая бомба упадет на нас, и я умру».
Ночью не спала, ничего не могла с собою поделать. Прислуши
валась к звуку самолетов, не могла играть. Мой старший брат
уже вторую войну ходил куда-то играть в баскетбол. Я
не могла
понять, как можно в баскетбол играть, когда они там шума не
слышат,
– вдруг прилетит самолет, и что-то произойдет.
Не помню, чтобы я с кем-то обсуждала, нужна или не нужна
эта война. В школу мы ходили, но, в основном, у нас дома был
класс. Мы почти всю первую войну занимались дома, потому
что учителям не платили. Поэтому не с кем было особо обсуж
дать, да и нечего было обсуждать, мы думали, как выжить...
Тяжелая жизнь, я отвыкла от света. Я
всегда так представ
ляла Москву
– там есть свет, и его не выключают, а у нас нет
света. И
все-таки странным казалось, когда мы переехали в
Москву, что свет, газ. вода есть всегда. Первый месяц это не
привычно было. Мне кажется, такие неудобства, как отсутствие
света, газа, воды, которую надо было таскать на себе, без по
следствий не проходят. Во вторую войну я сильно переживала
за семью. Меня само это переживание убивало, потому что я
каждый день думала, что сегодня мы умрем.
Обидно было, что все-таки на Чечню напали, в итоге все
разрушилось, даже морально, и выросла непонятно какая мо
лодежь. Из-за войны все так перевернулось, появилась боль
шая ненависть, нетерпимость к чеченцам. Когда мы в Москву
переехали, все так ужасно было, мне говорили в лицо: «Вас
надо взорвать, убить, стереть с лица земли». Первые года два я
ужасно хотела вернуться в Чечню, хотя там война была, потому
что ненавидела Москву. Негатив ужасный был. Сейчас такого
нет, но в 2000-е годы это на каждом шагу видно было. С мили
цией были проблемы
– к нам приходили в два-три часа ночи, я
слышала, как по рации передавали: «Вот здесь без регистрации
живут, что с ними делать?» Это постоянно было. Соседи говори
ли: «Да они нас взорвут! Чеченцы!» Это ужасно. У меня первые
полгода голова болела, я жутко переживала. Потом уже как-то
прошло, но тогда большая обида была.
Руслан, 24 года
Эти ваххабиты, они тоже были. Они везде были
– и в Гроз
ном тоже, и до войны они были. Если, конечно, сравнить с тем,
что они сегодня вытворяют, тогда они такого ничего не делали.
Женщин они просили платки надеть, даже не хиджабы, про
сто платки, и то женщины удивлялись. Если надо было их пост
проехать, платки показывали, и все, до свидания. И
сами они
ничего такого не носили, не то. что сегодня. Тогда это казалось
шоком, люди специально таких объезжали стороной...
Мадина, 29 лет
В 95-ом я была в пятом классе, двенадцать-тринадцать лет.
Слышала, что-то происходит. Отец решился поехать в Чечню,
узнать, что к чему, потому что дядя оттуда приехал, сказал, что
пока вроде все спокойно. Но это, наверное, было до того, как
федералы зашли. А
потом уже в новостях мы слушаем, не про
пускаем ни одной передачи новостей, когда было принято ре
шение о входе федералов в Чечню. Разговоры были, что за два
часа весь этот конфликт решится. А
потом мы услышали, что у
нас в селе проходят зачистки. И
отец решился поехать, он бо
ялся за своего отца, дедушку. Зачистки
– это когда проверяют
документы, потому что всех молодых людей федералы считали
боевиками.
Отец поехал и сестренку с собой взял, потому что она на
просилась: «Я хочу поехать туда, узнать все». А
я тоже хотела
поехать, но мама говорит: «Нет, ты дома нужна будешь, поэто
му оставайся, поедешь в следующий раз». Мы не задумывались
о том, что ехать опасно, страшно. Сестренка осталась в Чечне.
Отец приехал, привез фотографии развалин, танк на нашей ули
це стоит, разбитый танк. И
удивительно и страшно было видеть
эти картины. Он приехал через два месяца. Мама: «А где Зай
на?» (моя сестра).
– «А она не решилась обратно ехать, осталась
там. С дедушкой, с бабушкой осталась».
Бабушка рассказывала, что, когда были зачистки, они пря
тались в подвале. К ним особых придирок не было, как толь
ко федералы видели, что в доме остались только старики, они
уходили. «Все, пошли, здесь только старики». Подвал у нас во
дворе, отец копал этот подвал для консервных банок, и вот
они прятались туда, матрасы туда спустили. Они очень пожи
лые были. Один раз была зачистка, бабушка потом рассказы
вала: «Шел снег с утра, зима была очень холодная. Опять был
обстрел, и мы решили спуститься в подвал». Бомба попала на
крышу дома, немножко разбомбило во дворе. А
они в подва
ле сидят. Во двор вошли солдаты. Один солдат заглянул в под
вал и увидел дедушку с бабушкой. «Давай,
– говорит,
– бросай
гранату туда, им и так подыхать пора». Бабушка, у нее русский
не очень-то. «Бросай гранату, говорю тебе»,
– приказывает она
солдату. Тот еще заглянул, а с ним начали спорить другие. «Не
буду я бросать. Они тебе что, мешают?»
– у них спор возник.
Оказалось, что за них заступились еще несколько солдат, и их
оставили в покое. Но они думали, вот-вот закинут гранату, а тог
да ходили слухи, что в подвалы закидывают гранаты. Были слу
чаи, когда прямо в подвалах взрывали людей. Бабушка говорит,
что очень перепугалась. Дедушка не подал виду, что испугался,
ни слова не произнес. После этого бабушка отказывалась спу
скаться в подвал во время обстрелов. Невозможно передать
словами, как она это рассказывала. У нее руки тряслись, она
очень переживала. Вот такие моменты тоже вспоминаешь.
А дядю убили. Это мамин единственный брат был. Во вре
мя войны он подрабатывал таксистом на УАЗике, чтобы про
кормить семью. Это было в 2002-м году, в январе. Он вез одну
женщину беременную и парня лет двадцати четырех, впослед
ствии оказалось, что это был единственный сын в семье, ди
ректора школы и еще одного мужчину. Военные их обстреля
ли, одного сразу насмерть убили. Потом их держали в каком-то
разрушенном доме, в развалинах каких-то. До утра их продер
жали, сказали, что отпустят. Но их расстреляли, чтобы скрыть
следы. Расстреляли, положили трупы в УАЗик и подожгли, что
бы сказать, что это боевики были. Но мимо проезжал человек
из соседнего села. Он все это сразу доложил в военной части. К
этому месту подъехали, как ни удивительно, и милиция чечен
ская, и федералы, и забрали этих военных.
Водителем той машины был дядя. Дядя вечером не прие
хал домой, дома все переживали, они слышали выстрелы. Слы
шали вечером автоматную очередь в селе, потому что там все
хорошо слышно, недалеко находится, а утром дядя не приехал.
Они гадали: «Наверное, у соседей остался, потому что обстре
лы были, может, он в соседнем селе». Ждали новостей. И
вот
пришел сосед, наш родственник, двоюродный мамин брат, и
сказал, что-то произошло, но непонятно, что. Просили позвать
старшую тетю, и она узнала о том. что их убили.
Блокпосты были на каждом шагу. Машины останавливали.
Один раз я, помню, ехала из горного села в Грозный и в Старых
Атагах увидела, что чеченские женщины перекрыли дорогу.
Пропали ребята и девчонки, одиннадцатый класс. И
женщины
закрыли полностью дорогу, не пропускали ни солдат, ни тан
ки. БТРы стояли и машины чеченские, много народу собралось,
огромная толпа, и они не пропускали никого. Помню, часа два
простояли там, наконец, новости пришли, что на след напали.
Но непонятно было, кто их увез. Они требовали от федералов
вернуть детей, потому что их увезли на БТРах без номеров. По-
моему, там было четверо или пятеро мальчиков и три девочки.
Их было тридцать женщин, они стояли живым барьером.
Аминат, 67 лет
Погибали люди. Бомбили село, и люди погибали. Очень
было тяжело. Сложные чувства от недоумения, от желания по
нять, кто же виноват в этом озлоблении и ненависти. Особенно
ненавидели люди летчиков. Летчики бомбили безжалостно.
Ковровые бомбардировки устраивали. Подряд все. А
потом
прямые контакты мирного населения с военными, особенно во
вторую войну. Когда мы столкнулись с зачистками, то поняли,
что военные ведут себя не лучше летчиков.
В то же время мы слышали, что иногда местные жители в
селах наблюдали, как летчики подлетают к селу, пролетают над
ним и бросают бомбы где-то вокруг и рядом. Затем, отбомбив
шись, улетают. Они вынуждены были выполнять приказ, но вы
полняли его по-своему, пытались пощадить людей. Это люди
тоже оценивали. Знаете, по-моему, они были в положении тех
летчиков, которые когда-то бросили атомные бомбы на Хиро
симу и Нагасаки. Но все-таки они бросали их...
В разные периоды было разное состояние, но, в конечном
счете, я быстро поняла, что люди существуют отдельно от поли
тиков. Во время войны я познакомилась со многими людьми
это русские, иностранцы, представители разных народов. И
увидела, что у людей, не развращенных властью и политикой,
есть адекватная оценка того, что происходит,
– что эта война
несправедлива, происходят жестокие преступления, что наро
ды не виноваты в том, что творятся такие жестокости. Я
поняла,
что люди способны дружить, несмотря на то, что идет война
между политиками, которая предписывается и народам тоже.
Война шла с Чечней именно как с враждебным государством.
Не как с внутренней территорией, не как установление порядка
и справедливости, не как война с бандитами, а как война с на
родом.
Война изменила мою жизнь. Я
работала в университете, и
после войны я решила туда не возвращаться, а заниматься об
щественной работой. В первую войну, после того, как прошел
первый период, мы наблюдали, как себя ведут военные, как
они расстреливают без разбора людей, расстреливают даже
животных, скотину. Здесь у нас, в этом районе, где я сейчас
живу, собралась группа женщин, и мы решили, что нам надо
как-то заявить, что все это неправильно и несправедливо. Мы
наивно полагали, что мировое сообщество должно повлиять,
остановить эту войну и преступления. Нельзя под вывеской
«война» совершать преступления против мирных людей. Во
евать должны друг с другом военные, но есть дети, женщины,
беспомощные люди, которым нет никакого дела до войны. Мы
тогда провели несколько митингов с плакатами, нарисованны
ми на бумажных обоях. Мы видели, что проезжающие мимо
на танках военные реагируют на это тем, что показывают нам
неприличные знаки, что-то выкрикивают против митингующих.
Это нас поощряло
– значит, видят. Приехали посмотреть на
митинг представители ОБСЕ. Мы тогда узнали, что есть такая
организация
– ОБСЕ. С ней у нас сложились интересные отно
шения. Они приезжали на митинг и записывали все, что мы им
рассказывали. О том, что каждый день кого-то убивают, кого-то
расстреливают, у кого-то разрушили дом, у кого-то забрали все
вещи из дома.
Появились журналисты. Мы охотно делились с ними той ин
формацией, которую имели. И
мы обнаружили, что кого-то это
интересует. Для нас это было открытие. И
мы стали записывать
и собирать эту информацию. Мы решили, что если весь мир ни
чего не знает о том, что происходит в Чечне, то надо, чтоб он об
этом узнал. Когда он узнает, то вмешается ООН. ООН почему-то
тогда считали организацией, способной повлиять на ситуацию.
Но мы вскоре поняли, что это самая бессильная организация.
Три года после первой войны
– это был период внутренней
смуты в Чеченской Республике. В ходе войны рядом с воюющи
ми за независимость появились люди, у которых была другая
мотивация. Они воевали как бы за религию, за новую, истинную
религию. Эта новая истинная религия или религиозное направ
ление тогда уже обозначилось как ваххабизм. В Чечне появи
лось радикальное исламское крыло. А
воюющие разделились
на две части
– те, кто говорил только о независимости Чечен
ской Республики, и те, кто говорил об исламском джихаде. В
этом было противоречие. В республике происходили столкно
вения этих двух сил, они боролись. Например. Масхадов был
сторонник светской республики, и против него были некоторые
военачальники. Они считали, что он
– приспособленец, что он
идет на переговоры с Россией, что надо воевать до последнего.
Масхадов искал возможности диалога, возможности остано
вить войну. И
она была остановлена благодаря Масхадову.
Выборы прошли с энтузиазмом. Все знают, что единствен
ными справедливыми выборами были выборы Масхадова.
Удивительно, но целые потоки людей по своей инициативе шли
на избирательные пункты и открыто голосовали за Масхадова.
После этого в Чеченской Республике ни разу не было выборов,
которые можно было бы действительно назвать выборами. Все
остальное
– искусственно организованные мероприятия, но
не выборы. Выборы были тогда. И
Масхадова народ выбирал,
хотя в нем было много такого, что можно было критиковать и
не принимать. Тем не менее, за него голосовали и чеченцы, и
нечеченское население республики.
Когда началась Вторая чеченская война, нам пришлось в
октябре покинуть республику. Мы отправились в Ингушетию.
Это была жуткая дорога. Много колонн беженцев выходило в
разные стороны из Чеченской Республики. Многие люди по
страдали в пути, беженцев бомбили, расстреливали. Колонна,
которая шла в Ингушетию по ростовской трассе, была расстре
ляна безжалостно, жестоко. И
моя семья попала в эту колонну.
видела много трупов на дороге. Это был целенаправленный
расстрел беженцев. Вот чем была ужасна эта война. Эта война
проходила по принципу одного известного политика, который
сказал, что надо пустить в город Грозный газ, и пусть все будут
мертвые. Когда ему сказали: «Но там же есть и ваши соотече
ственники, русские», он ответил: «Ну, и что, это неизбежные
потери при войне». Расстрел этой колонны как раз и был та
ким методом. В этой колонне была немалая часть нечеченско
го населения. Я
видела, как шли русские бабушки. Пешком. На
тележечках везли свои пожитки и шли. Я
видела, как старики,
русские старики, детские коляски использовали, потихонечку
толкали их вперед и шли по этой трассе. В 12 часов дня приле
тели самолеты, они резко пикировали над колонной и расстре
ливали ее ракетами. И
продолжали расстреливать до самого
вечера. Это было кровавое побоище.
В Ингушетии мы нашли знакомых, и они нас приняли. Во
дворе у них был домик небольшой, в одну комнату, и мы боль
шой семьей, человек десять, в этой комнате жили. Спали в этой
комнате, кушали в этой комнате. Но приняли нас очень хорошо
в Ингушетии. С благодарностью я вспоминаю жизнь беженцев
в Ингушетии, не только нашу. Там потом были созданы большие
лагеря. И
в этих лагерях Ингушская Республика вместе с между
народными организациями помогала беженцам выжить. Мно
жество ингушских семей искренне помогали чеченским бежен
цам. Дети ходили в школу, во дворе они всегда играли вместе.
Но, в принципе, беженская жизнь
– тяжелейшая. Она осложне
на различными процессами, взаимоотношениями. Ингушетия
проявила человечность. И
это было решение их тогдашнего ли
дера
– Руслана Аушева. Все-таки от политической воли перво
го человека многое зависит. Ингушетия завоевала себе благо
родное имя и высокую честь на многие века вперед. Об этом
надо говорить и говорить. Я
была в Ингушетии с 2004-го года,
пока не уехала в другие места. Но потом снова вернулась туда
же, и только в 2007-ом году я решилась вернуться в Чеченскую
Республику.
Я работала в общественной организации. Я
нашла в этом
смысл жизни. Для меня очень важно было работать для бежен
цев, для людей. Это была осмысленная жизнь. Мы помогали
беженцам, помогали всем, у кого возникали тяжелые пробле
мы, связанные с войной. Мы организовались, и люди концен
трировались вокруг, втягивались в нашу сферу. Люди говорили
друг с другом, объединялись, пытались оформить свое проти
водействие, неприятие, сопротивление. Это был период граж
данского роста для чеченского общества и для гражданского
общества всей России.
Когда война подходила к концу, у меня были встречи с раз
ными людьми, задействованными в политике, в военных дей
ствиях. Мы обсуждали текущие вопросы. Ну, например, наше
требование, чтобы во время зачисток военные приходили с
документами, без масок, чтобы военные машины, БТРы, танки
были с номерами, чтобы арестованных людей отвозили в опре
деленное место, чтобы они не исчезали бесследно.
Мы сталкивались с военными, и мне было очень трудно
разговаривать с ними как с обычными людьми. Я
думала, вот
этот человек, он, может быть, расстреливал вслепую людей, о
которых ничего не знал, и не было никаких доказательств их
преступной деятельности.
Он расстреливал без суда и следствия. Человек такого типа,
как Буданов. Для меня это было тяжелым моментом. Мне при
ходилось беседовать с ними, как с нормальными, адекватны
ми людьми. Было трудно видеть в этих военных людей. Но это
надо было делать, и мы это делали, потому что знали, для чего
мы это делаем. Любого озверевшего человека надо выводить
из этого состояния. Может быть, в этом смысле наши встречи,
контакты, беседы с этими людьми были оправданы. Хотя мно
гие говорили, что с ними разговаривать бесполезно. Но нам
казалось, что это необходимо, без этого диалога мы вообще
никогда не придем к положительному финалу.
Волей случая, или это было закономерно и естественно, но я
попала в круг людей, которые организовались, сплотились, что
бы оказывать сопротивление войне, жестокости, несправедли
вости. Я
поняла, что я не одна. Я
обнаружила, что нас много в
разных странах, на разных континентах. И
это давало мне силу
и убеждение, что это лучший путь для человека. Жизнь напол
нялась смыслом, легче было рисковать, отказываться от жиз
ненного комфорта, от отдыха, в конце концов. Тратить время и
силы только на это, отдавать жизнь свою.
Меня это война сделала более открытой. Я
поняла, что я
представляю не только свой народ, свою землю, свой узкий
круг, но я часть человечества, у которого существуют какие-то
общие понятия о добре и зле. Я
не только человек из Грозного,
с Кавказа, не только человек из России. Я
человек этого мира,
этой планеты. Мне так лучше жить, жизнь становится более ос
мысленной. Главное, что это произошло не только со мной. Это
не было чудом, которое только на меня снизошло. То же про
исходит с большинством людей, просто многие об этом не ду
мают и не осознают. Но этот процесс идет. Люди действительно
раскрылись, они меняются. В этом я вижу большую надежду.
поэтому я говорю, что наши власти могут не обольщаться, что
любимый народ боготворит их и воспринимает их так, как они
себя преподносят. Народ дает им заслуженную оценку. Просто
пока это не может быть выражено открыто. Когда-нибудь люди
дадут оценку и времени, и людям, и политикам. Но это будет
другая оценка, не та, которой они ожидают. На новых памятни
ках будут другие надписи.
КОНЕЦ
Как и когда закончилась для вас война?
Аркадий, 35 лет
Что это вдруг она закончилась-то? В 92-ом году был первый
шанс, когда надо было либо грохать Дудаева сразу без развязы
вания войны, либо отпускать Чечню, давать ей независимость.
в 2000-ом был шанс, если бы мы туда пришли действительно
наводить порядок, а не мстить. Что делать сейчас со всем этим,
я не имею ни малейшего представления.
Я уехал с первой партией и получил почти все «боевые»,
хотя долларов на 400 меня, конечно же, Родина кинула. Это
было 4 апреля 2000-го года. Ну, еще месяца два я увольнялся.
Надо было сдать каску, бушлат, еще что-то. «Где,
– говорят,
твой бушлат?» Я говорю: «Какой бушлат, вы что, смеетесь, что
ли?» Они говорят: «Родина тебе выдала бушлат, сдавай!» Я го
ворю: «Да нету меня никакого бушлата, там такой бушлат, что
ничего от него не осталось».
– «Ну, тогда вот
– минус 10000 ру
блей, [де твои штаны?»
– «Какие штаны?»
– «Ну, вот, еще минус
10000 рублей». Вот так нас всех поимели.
Что было самым тяжелым? Сама война. Это не было ощу
щением абсурдности чего-то, ты сам был погружен в абсурд,
ты в нем жил. Никто никаких задач не ставил, ты не понимал,
зачем ты здесь. Это существование в земле, в крысиных ямах,
когда у тебя совершенно сносит голову, меняется мировоззре
ние. Психика меняется, когда тебя пытаются убить, когда ты
в ответ кого-то пытаешься убить. Право, порядок, правомер
ность войны, виновность-невиновность Буданова, виновность-
невиновность Ульмана. Эти категории отсутствуют. Там ничего
такого нет. Ты попал, и крышка над тобой закрылась с этими
гуманистическими, правозащитными понятиями. Ты внизу на
ходишься, под этой крышкой, в коллекторе. Там совсем другие
КОНЕЦ
вещи важны: где найти пожрать, где поспать, найти тепло, как
выжить. Там вы очень приземленно, животными категориями
мыслите.
Физически было плохо, именно физически плохо в Моздо
ке, когда первый раз я увидел эту сожженную технику. Физиче
ски плохо было, когда мы узнали, что убили ребенка со стари
ком, мне было очень плохо, до рвоты. Но это какие-то момен
ты, вспышки, а потом возвращаешься в состояние апатии и в
этом состоянии находишься все остальное время.
Водка не помогала. Пьяниц у нас не любили. Их избить мог
ли. Потому что, если ты пьешь, ты тем самым подставляешь
всех остальных, перестаешь быть боеспособной единицей. Я
Чечне пил один единственный раз, но напился до свинского со
стояния. Вообще, водку мой организм не переносит, мне мож
но крышечку от водки налить, и мне уже плохо. А
там я, думаю,
выпил бутылки три в одиночку
– и не брало, совершенно не
брало. Просто ноги перестали ходить, а голова
– светлая, ясная.
Много анаши курили. Это как-то более или менее расслабляло.
Но ничего не помогало, чтобы вернуться в человеческое состо
яние, такого ничего не было. Только гибель. А
так ты постоянно
в состоянии животного находишься. Я
ждал, что меня убьют.
туда поехал в полной уверенности, что со второй войны не
вернусь. Но не сложилось...
Марем, 49 лет
А она закончилась? Война закончится тогда, когда закон
чится в наших душах. Она все равно еще идет, по-моему, и в
сердцах россиян, и в сердцах чеченцев. Идет потому, что мы
по-настоящему не простили друг друга. А
чтобы простить, нуж
но выговориться. Даже с теми ребятами, которые были в Чечне.
Нужно понять, что они хотели здесь, и какие цели мы пресле
довали.
Сацита, 48 лет
Война? Даже не знаю... Для меня она, наверное, закончи
лась, когда я на работу пришла, когда я уже могла ходить и смо
треть, когда тишина наступила. Еще убивали, зачистки шли, но
это была не моя война. Моя война закончилась тогда, когда я
вышла на улицу в туфельках и пошла себе спокойненько по го
роду. Убивали, зачищали, но я шла гулять. Для меня она закон
чилась. Да, скорей всего.
Аза, 23 года
Для меня война закончилась, когда я уже не видела ее сле
дов. Пока я это видела, эти дырявые ворота, пробитые осколка
ми, эти здания, я не могла сказать, что война закончилась. Все
было нормально, вроде бы свет, газ дали, вроде бы все счаст
ливы, но пока еще следы войны были. А
потом это все исчезло,
появились яркие, хорошие картины. И
уже реже возвращаешь
ся к тем событиям. Конечно, это не самое главное, что здания
построили, но на самом деле это важный момент, потому что
исчезло то, разрушенное. Когда того уже не видишь, это, ко
нечно, радует, но не сказать, чтобы особый был такой восторг,
оживление.
Мадина, 29 лет
Следы войны были. Дома были разрушены, у нас во дворе
три дома, один из них полностью разрушен был. Эти ворота
прострелянные железные
– валялись на дороге. Танка, правда,
уже не было, видимо, оттащили танк. Где-то до двухтысячного
года в начале нашей улицы стоял танк. Огромный танк, кото
рый был разбит во время первой кампании.
И только в две тысячи седьмом, восьмом, девятом, когда я
университет заканчивала и ездила на сессию, я стала замечать,
что там люди ворота поменяли, там окна поставили, крышу по
чинили, то есть постепенно, кто как мог, восстанавливали свои
дома. В течение последних шести-семи лет, потихонечку.
Али, 22 года
Лично для меня война закончилась в 2009-ом году, толь
ко тогда, когда прекратились взрывы. Я
был свидетелем двух
КОНЕЦ
взрывов, которые были у нас в Грозном. Я
учился в институте
на втором курсе. Выхожу из института, спускаюсь по лестнице
на первый этаж, там знакомая стоит. Мы разговорились с ней,
пошли вместе в магазин. И
вот мы выходим из здания инсти
тута, а тут рядом МВД находится, два милиционера охраняют
вход и выход. И
я вижу, машина подъезжает, что-то там проис
ходит, кто-то к кому-то подошел, и взрыв. Меня и ее, нас вол
ной обратно забросило в здание. Мы встали на ноги, а там ох
ранник наш в панике, не знает, что делать, говорит: «Заходите,
заходите, второй взрыв будет, забегайте! Быстро, быстро!» А я
просто стою и смотрю. Потом долго, два месяца, запах крови
был. Это летом было, солнце печет, вот и запах. Сидим на за
нятиях, а дышать невозможно было.
Потом второй взрыв через полгода прогремел. После этого
у нас еще одна операция была. Сидим на занятиях, нам говорят:
«Пока идет спецоперация, никого не выпускать», охране при
казали ворота закрыть, все аудитории закрыть, чтобы в случае
чего к нам никто не смог добраться. Но мы наблюдали из окон
института, прямо напротив нас есть такое здание, там много
магазинчиков. И
на втором этаже, говорят, засели боевики. Во
енные пригнали БТР и начали бомбить, взорвали квартиру. Ну,
это прошло как-то спокойно. Прихожу домой, вижу, по телеви
зору показывают спецоперацию. Было два боевика, говорят, но
трупов не показывают. Выселяют жильцов
– жильцы выходят
из домов спокойно, улыбаются. То есть это был обычный пиар.
Мне до такой степени тошно было. Никаких там боевых дей
ствий, ничего такого там не было. После этого стало тихо. Для
меня на этом война закончилась.
Минат, 26 лет
Для меня война продолжается. Она закончится, когда люди
перестанут подрываться на минах из-за того, что до сих пор
не очистили поля и те места, где проходили боевые действия,
даже в Грозном. Пострадало много ребят, некоторых из них я
знаю. Два года назад 18-летний парень с друзьями, школьни
ки, 11 класс, зашли в спортзал. Кто-то из них принес какую-то
найденную банку, и они собирались из нее сделать фейерверк.
когда кому-то позвонили на мобильник, банка взорвалась.
Два парня, которые сидели рядом, сразу погибли, а тому, ко
торый отошел, оторвало руки и выжгло глаза. Для меня все это
продолжается. Мне кажется, до тех пор, пока у нас будут по
гибать парни, она будет продолжаться. Когда кто-то погибает,
я начинаю думать о его маме, о семье, о нем. Ну, обо всем. И,
наверное, так и будет все это продолжаться.
Веда, 28 лет
Ну, война-то, может, и закончилась, но не те проблемы, ко
торые она оставила. В глазах многих чеченец
– это уже не толь
ко бандит, не только «чурка», но он необразованный и, конеч
но, опасный. Вот такие последствия остались. Я
не знаю, может,
через несколько десятков лет этот стереотип забудется, но не
сейчас. Я
уже не говорю о разрушенной психике, о болезнях,
которыми болеют люди. Вот такие последствия.
Руслан, 24 года
Мне кажется, война до сих пор не закончилась, потому что
все, что сегодня творится, говорит о том, что эти ужасы мы пе
реживаем до сих пор. Это сидит в людях, нельзя это вырезать
из жизни. Как бы ты жизнь ни менял, но в человеческих душах
все это есть. Получается, что у нас больное общество, потому
что эти войны
– две, даже три подряд
– такой отпечаток оста
вили у каждого в душе. И
все эти болезни тяжелые
– тоже по
следствия войны. Сколько у нас родственников от онкологии
умерли, сколько болеют. И
в каждой семье так. Нет ни одной
семьи, у кого война не унесла бы родственников. С этим слож
но жить, но нужно работать, работать...
Лиля, 51 год
В последние годы, когда обстрелов и зачисток уже не было
и мы мирно жили, к нам на прием стали приходить по жилищ
ным вопросам, меньше стало просьб о розыске без вести про
КОНЕЦ
павших, убитых, похищенных. Меньше стало, но их родствен
ники до сих пор приходят к нам. Я
всегда думала: «Вот День
Победы, 9 мая. Как они его отмечали! Такое торжество было!»
Будет ли когда-нибудь у нас такой день? У нас такого дня не
было. Война продолжается. Вот 2009-ый год, казалось бы, во
йна закончилась, отменили режим контртеррористической
операции, но при этом лучшая из нас, Наташа (речь идет о пра
возащитнице Наталье Эстемировой
прим. ред.),
была убита
за то. что говорила правду. Мне кажется, до сих пор эта война
не закончилась, потому что больше трех тысяч без вести про
павших
– в их семьях она никогда не закончится. Пока я с этим
работаю, наверное, я тоже не могу себе позволить жить толь
ко семейной жизнью, наслаждаться тем, что у меня все хоро
шо. Наверное, в нашей республике только идиоты могут быть
счастливы и спокойны, пока все это продолжается.
Аслан, 24 года
То, что война полностью закончилась, я не ощущаю и сей
час. Но если говорить о российской армии, то уже в году 2004-
ом солдат стало меньше. Они сейчас просто живут, базируют
ся в Ханкале, есть такой район в Чечне, недалеко от Грозного.
Сейчас большинство военных и милиция
– это сами чеченцы,
поэтому сказать слово «война» я сейчас уже не смогу. Война
была в 2000–2001-ом, в 99-ом годах, вот это была война. Когда
бомбили и стреляли, вертолеты, самолеты. Убийства и беззако
ние
– это, конечно, до сих пор все есть, но это уже другая исто
рия. Когда я стал меньше видеть или почти не видеть русских
солдат, я понял, что
– все, произошел переход в гражданскую
войну.
Хуссейн, 57 лет
В принципе, объявлено окончание контртеррористической
операции в одностороннем порядке. Это же не было решение
нашей стороны. Это было решение российской стороны, для
того чтобы миру показать, что война закончилась. Там Кадыров,
там администрация, потом подорвали этого папу Кадырова,
его сына в пижаме доставили в Кремль. То есть они знали, что
делают. Я
думаю, что ситуация с Кадыровым Рамзаном была
заведомо спланированной, посмотрели его психологию жесто
кого человека. У него никакого ни образования, ничего абсо
лютно нету. Ни ума, ни фантазии. Они вот взяли, его поставили
на эту должность, дали ему возможность крушить все на своем
пути. Безнаказанно, что он успешно и делает.
А сегодня Кадыров, в принципе, согнул людей уже до такой
степени, что дальше там просто жить многие даже не счита
ют возможным. Если бы, например, не было бы Кадырова, его
отца не было бы... Если бы они в 2000-ом году, 2001-ом году
не согласились бы, русские усиленно искали людей, которые
бы возглавили администрацию в Чечне. Если бы они не наш
ли Кадырова, они бы никого не нашли. Ни Гантамиров не мог
быть авторитетом, ни другие. А
просто Кадыров, будучи муф
тием, имел какой-то авторитет среди людей, и вот он таким
как бы предательским путем фактически продлил эту войну
на неопределенное время. Она бы закончилась еще, я думаю,
в 2001-ом году. Точно закончилась бы. Здесь он (Путин) этому
Кадырову поручил фактически поломать это все сопротивле
ние изнутри. А
практически получилось, что Кадыров перевел
войну между русскими и чеченцами во внутричеченский кон
фликт. Создал, чего они хотели и чего они добились. Сегодня
наблюдаем картину, когда воины, которые в горах, практиче
ски воюют с чеченцами, эти чеченцы туда стреляют, эти сюда,
а русские стоят в стороне и наблюдают. Такая вот печальная
ситуация на сегодняшний день. Там сопротивление довольно
сильное еще, не ослабло. Единственный вот метод
– идеоло
гия. Но если мы говорим о таких вещах, как халифат, эмират,
о том, что они навязывают, это не будет никем воспринимать
ся, даже самими мусульманами. На Северном Кавказе ведь не
только мусульмане, соседями являются и другие народы. Это
же надо так преподнести, чтобы им хотелось совместно с нами
жить, а не насильно их забрать себе. Поэтому пока те, кто во
юют, не осознают, какую они совершили ошибку с выбором
идеологии, ситуация будет только усугубляться, и не будет ни
какого улучшения в плане победы, перспектив. Потому что по
КОНЕЦ
тихоньку и народ начинает отворачиваться от людей, которые
якобы ради их блага воюют (но другие называют это словами,
которые не всегда приятно слушать бывает). Поэтому не будут
понятыми. Это тоже уже один из проигрышей
– когда тебя не
поддерживает народ.
Магомед, 27 лет
Вторая кампания до сих пор не закончилась для нас. Зачист
ки не проводятся, конечно, но могут зайти в дом, забрать кого
угодно. Это все еще продолжается. Раньше это делали прико
мандированные, теперь это наши, чеченцы делают. Все, ничего
не изменилось. Не в таких масштабах, конечно, но страх еще
есть. Никто не уверен, что завтра он где-то не окажется.
Аминат, 67 лет
Я считаю, что этот конфликт не завершен. Должно насту
пить время, чтобы мы этот конфликт подробно разобрали и
переосмыслили. Горько сознавать, но и сам конфликт, и все
ужасы, которые мы пережили, сыграли и свою положительную
роль. Например, из Чечни уехало много людей в Европу. Через
какое-то время они будут возвращаться, но даже если они не
вернутся назад, техническая революция произошла в сфере ин
формации. Границы разрушены, хотя они формально есть, но
информационной блокады нет, она стала невозможной. И
это
большой плюс. Это значит, что, находясь в Чечне, мы живем
в большом мире. Мы имеем возможность сравнивать, что хо
рошо и что плохо; что безобразно, жестоко и бесчеловечно и
что, наоборот, гуманно и красиво. Нас теперь трудно обмануть.
Люди слышат ложь, лицемерие, но, с другой стороны, они ви
дят другое, и у них есть возможность дать всему адекватную
оценку. Мы не хотим новой войны, с оружием в руках идти на
баррикады, разрушать стены и так далее. Но идет естественный
процесс, которым ни политики, ни военные не могут управлять
так, как они хотят. Люди выбирают тот путь, который для них
лучше, ту дорогу, которая дает им комфорт и достоинство в
каждой ситуации, каждый день.
Поэтому пройдет какое-то время, и люди придут к перео
ценке того, что было, а современную власть они и так оценива
ют адекватно. Политическая власть не может обольщаться на
счет любви народа к себе, и поэтому эта власть слаба, эфемер
на и держится на оружии. Малейшее изменение в экономиче
ском, политическом раскладе приведет к тому, что разлетится
это политическое здание, которое они построили. Оно разру
шится, как стеклянный домик, и все окажется на виду. Нельзя
сказать, что впереди безнадежность, на самом деле впереди
свет. Я
вижу такую действительность. Иначе для меня не оста
валось бы другого выхода, как уехать подальше и забыть эту
страну, это общество, этих людей. Но это тоже не спасение, это
выход только тогда, когда у тебя полное отчаяние. Я
считаю, что
мы еще не пришли к полному отчаянию, что у нас еще есть свет
в конце тоннеля.
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ
Что с вами стало после войны? Как вы живете?
Сацита, 48 лет
Изменились полностью приоритеты и ценности. Все мер
кантильные интересы ушли
– одеться, что-то приобрести, го
няться за золотыми побрякушками. Я
скорей аскеткой стала. У
меня есть то, что мне нужно. Мне важны мои друзья, мой дом,
моя мама, семья. Конечно, я во многом стала другой. Многие
ценности ушли. Я
стала очень набожной. Я
боюсь что-то сде
лать не так. Помните, у Маркеса: «Стоя у стены в ожидании рас
стрела, Хосе Аркадио Буэндиа вспомнил старого цыгана»?
– Я
тоже стояла у стены, и в любой момент мой жизненный путь
мог оборваться. Я
не знаю, когда мой последний час, но я хочу
уйти отсюда с убеждением, что я правильно прожила жизнь.
Чтобы не было людей, которые говорили бы: «Она такая взя
точница, такая стерва, такая...» Я жила очень скромно в этой
жизни, с детства обделенная весельем, красивой одеждой,
дорогими игрушками. Сочиняю сказки. Я
уходила в свой мир
сказок и там жила. У меня был свой внутренний мир (при всей
моей болтливости), в который я никого никогда не допускала.
После войны мне уже ничего не надо, только правильно и чест
но жить. В два телевизора я смотреть не буду, в двух кварти
рах одновременно не проживу, на две суперкровати я не лягу
спать. Одну бы нормальную, скромную кровать.
Дервишем я стала бы, лохмотья надела и ходила бы, толпы
людей за собою водила, если б это можно было. Но этого мне
нельзя.
Марем, 49 лет
У меня были ценности, русская классическая литература,
поэзия. Отец прививал нам то, что относилось к человечности,
добру. Восприятие жизни совсем другое было. А
сейчас, когда
я поняла, как много черствости в людях, я боюсь искать своих
подруг-друзей. Вдруг из-за того, что я
– чеченка, а они русские,
между нами теперь окажется большая пропасть. Я
стараюсь со
хранять то прекрасное, что у нас было, и живу этим. Я
и сейчас
дружу со многими русскими. Я
не ссорилась с народом, это была
грязь большой политики, нефтяная война была. На самом деле
эта война была не чеченская, это была российская война. Знаете,
когда приходят в твой дом и убивают
– это просто невозможно

или у тебя должно разорваться сердце, или ты должен сказать
«нет», или ты должен пытаться договориться с этими людьми. С
нами договариваться никто не хотел, от нас нужно было сопро
тивление, нужна была война. Она случилась. В итоге было две
страшных войны, во время которых столько молодежи погибло!
Прошли войны, и те же полномочия, которые просили
во время войны правительства Дудаева или Масхадова, эти
полномочия получил сегодня Кадыров. И
что, хорошо это для
чеченцев сегодня? Нет, не хорошо, понимаете? Сегодняшняя
власть с молчаливого согласия российского правительства
строит красивые здания, но не для народа. Нет уже моего го
рода, моего Грозного. Исчезли старые здания, которые я очень
любила,
– все барские дома, которые можно было восстано
вить, а мы разобрали их на кирпичи, потому что под нулевое
строительство можно много денег списать, поделиться с кем
угодно и так далее.
Ну, конечно, идет замена ценностей. Вот это национальное
платье и это арабское обертывание вокруг головы
– это не че
ченское. Идет подмена духовных ценностей, я считаю, что этим
много вреда наносится. Я, например, человек работающий,
получающий какой-то доход, имеющий средства к существо
ванию. Я
понимаю, что вся эта роскошь
– не для меня, что по
явилось сильное расслоение общества. Наши беды еще не за
кончилась, я считаю.
Вот эта страшная беда, что в Чечне случилась, она до сих пор
остается не выговоренной, до сих пор волнует память и умы.
Многие умирают от инфарктов. Я
в своем возрасте получила
расширение сердца, на днях узнала, что у меня расширение.
Вот это понимают ли. Осознают ли в России? Это же не только
беда Чечни. Это беда России.
Надо все точки расставить. Если мы прощены, если нас лю
бят, то мы должны понять, что мы прощены и нас любят. А
не
так, что я приехала в Москву в платке и должна его быстро спря
тать, чтобы меня не избили или не забрали в милицию. Или вы
приехали в Чечню и стараетесь быстро надеть юбку и платок,
чтобы вас тоже не забрали и за это не наказали. Вот когда мы
поймем, что Россия
– наш общий дом и перестанем выдвигать
эти лозунги, что если в России большинство русских, то осталь
ные должны подчиняться им. Вот эти националистические ло
зунги, они и привели к этой беде и приведут еще ко многим
бедам, мне кажется. Мы жили и в советское время, когда на
казывали за то, что молишься, когда преследовали наших мулл.
Мы все равно сохранили свою культуру, и религиозную, и этни
ческую. Это от человека зависит, верит он в кого-то или во что-
то или не верит. Иногда я думаю, неужели элементарных вещей
в России политики не понимают? Почему они все время рабо
тают на распад государства? За что они так не любят Россию?
Конечно, я жива-здорова, есть кусок хлеба, есть внуки. Но

человек, пустой внутри. Потому что очень больно внутри, на
столько больно! Когда я написала несколько стихотворений и
показала своему другу, он сказал: «Ты знаешь, мне хочется стре
ляться после них». А
я, видимо, эту боль свою в них вложила.
– человек, который много смеется, и почти всегда неис
кренне, потому что мне очень больно... Я
понимаю, поддержи
ваю какие-то внешние вещи. Я
знаю, что даже сейчас ничего
не закончилось. Я
хочу, чтобы все, наконец, закончилось, что
бы признали ошибки, чтобы народы были прощены, чтобы эти
жуткие преследования, убийства, внесудебные казни прекра
тились, чтобы позволили чеченцам быть чеченцами, не стара
лись делать их арабами или еще кем-то. Мы
– народ со своей
отдельной культурой, историей, со своей религией.
Когда я бываю в любом российском городе, я захожу в хра
мы, знаете, почему? Мне интересна культура этих людей, ин
тересно, как эти храмы построены, что там нарисовано, я ищу
объяснения. Я
не знаю, осуждается ли это моей религией, я не
спрашивала.
Что мы делим на этой большой земле? Нефть? Но нефть
когда-нибудь закончится, и как мы будем после этого жить? Об
этом нужно думать. И
не говорить неправду жуткую, прекратить
показывать эти дешевые фильмы по телевизору. Признаться,
что Басаев и все остальные были руководимыми бандитами, не
нами придуманными. Всем же известно, что он был ГРУ-шником
и воевал в Абхазии на стороне России. Это известно. Надо ска
зать народу, что это была наша ошибка. Сказать и
российскому,
и чеченскому народу: «Да дружите вы, ради Бога! Простите
только за детей ваших, убиенных без всякого смысла».
Элла, 71 год
Я, вероятно, стала более зрелой, может быть, меньше иллю
зий стало. Я
стала понимать, что такое наша власть, и еще по
няла, как опасна милитаризация сознания. Я
поняла, что прин
ципы ненасилия этой системе насилия очень вредны и опасны.
Поэтому сейчас мы продолжаем просветительскую программу
для людей, чтобы люди знали, как им действовать, чтобы бра
ли на себя ответственность.
У меня глубокое уважение к чеченским женщинам. На Мар
ше Мира во Франции, в Бретани я была вместе с чеченкой из
Грозного, которая защитила диссертацию по теме посттравма
тического синдрома. Она сказала, что у многих чеченских жен
щин появилась склонность к суициду. Это страшный симптом.
Видимо, их энергетика, которая меня так восхищала в первую
чеченскую войну, была задавлена этими войнами.
Ну и сейчас в Чечне идет скрытая война, потому что обще
ство задавлено. Много людей бежало, диаспоры в Европе наво
днены беглецами. В советский период я с чеченцами не встре
чалась, о депортации знала из Солженицына. В моем представ
лении чеченцы в ГУЛАГе были самыми активными сопротивлен
цами, и когда видишь сейчас этих чеченцев, которые спокойно
подчиняются власти, это удивляет. Не удивляет, а поражает и
расстраивает. Просто общество очень сильно подавлено.
Хуссейн, 57 лет
Я очень многих знаю, но я не вижу среди чеченцев, участво
вавших в войне, людей с поствоенным травматизмом, каких-то
больных, неадекватных, агрессивных. Все очень легко вышли
из войны, все психологически здоровы. Вот я сижу здесь тоже,
такой, как и я, и все остальные, мы не орем, не убиваем... Я
тут
встречаю русских, я не хочу их убивать, нету никакого желания.
С некоторыми нормальные отношения у меня завязались. На
всякие мероприятия, которые организовывали правозащитные
организации, вместе мы ходили.
Но, конечно, я изменился. Я
на мир по-другому смотрю, я
знаю цену человеческой жизни. Я
смотрю: кругом и рядом не
ценят эту дорогую жизнь, которую Всевышний всего один раз
дал. И
жизнь такая короткая. В период войны бывает, что она
вообще длится всего миг. И
вот ко всему вот этому, тому, что
Всевышний нам дал, мы настолько расточительно относимся,
до безобразия. Потому что мы перестали уважать друг друга,
грубим, и уже и в семьях начинаются передряги. Человек не
думает, что он рано или поздно умрет. Он думает, что он веч
ный, что он никогда не умрет, что ни за что отвечать не надо.
Вот когда-то придет время расплаты: как прожил, что ты сделал
хорошего, что плохого. Рано или поздно за это отвечать надо.
Поэтому, если об этом всем думать, то надо было бы, конечно,
совершенно по-другому к жизни, к людям вообще относится.
Я приехал в Европу после войны. Вначале морально я все
это переживал, все это в голове было ежедневно, ежеминутно.
Сейчас тоже, я ничего не забыл. Я
пытаюсь проводить макси
мально возможную работу, чтобы другие не забыли, что с нами
произошло. Но это состояние покоя, отсутствия страха, но не
то чтобы страха, а неуверенности в завтрашнем дне. Наверное,
где-то год я прожил здесь в покое, учась не оглядываться по
сторонам. Чувство заторможенности, какой-то растерянности,
когда ты полицию видишь, потому что в Чечне полицейский это
опасность для жизни сразу. Здесь пришлось привыкать к поли
цейскому как другу, а не врагу своему.
Здесь есть возможность работать, и по специальности рабо
тать. Но для меня немножко проблематично, я работал худож
ником-декоратором, оформителем, театральным художником.
Теперь здесь, в Европе, каждый второй художник, и тем более
надо очень хорошо, во-первых, знать язык и, во-вторых, иметь
какие-то связи, друзей, контакты, чтобы в эту среду влиться. Но
был бы я молодой, конечно, я бы плавал бы здесь, как хотел,
какие-то перспективы были бы. Но сейчас уже, в моем возрас
те, немножко тяжеловато. Тем более, что в течение этого дли
тельного времени, с начала 94-го года, у меня не было никакой
возможности этим заниматься. Потерял квалификацию, пото
му что это такой труд, который требует постоянного усовер
шенствования.
Для меня неплохо сложилась жизнь в Европе. У меня ше
стеро детей, четверо учатся уже в гимназии, есть какая-то пер
спектива для других детей. Для меня важно, чтобы мои дети
получили профессию, полезную для себя и полезную для
моего народа в будущем. Чтобы дело, в которое мы были во
влечены,
– это свобода и независимость, это борьба за права
своего народа,
– чтобы мои дети тоже не остались в стороне и
продолжали вот этот путь, которым мы шли. Я
хочу, чтобы они
были полезными просто. Не только чтобы они зарабатывали
для себя деньги, это не самоцель. Хотя их учу этому, внушаю,
что «будущее за вами, в ваших руках узы Чечни» и так далее.
Но мы здесь продолжаем работать в плане освобождения
своей родины доступными для нас путями. А
этим освобожде
нием является воспитание подрастающих поколений, чтобы не
забыли они о том, что с нами произошло. Это главное. И
потом
они уже автоматически станут, заменят нас, может быть, на
этом пути. А
так, моя главная мечта еще раз увидеть свободную
Чечню, куда можно поехать свободно, не боясь, не оглядыва
ясь. Как в Европе, чтобы, наконец, мы взаимоотношения с этой
Россией определили. Чтобы были добрыми соседями, а не
врагами. Судьба предопределила нам жить рядом, иметь одни
границы, поэтому говорить о том, что мы вечные враги, это без
умство. Надо пытаться быть хорошими друзьями, чем плохими
врагами. Это, по-моему, желание на ближайшую перспективу.
думаю, что оно осуществимо с уходом нынешней власти. Не
одновременно, но многие вещи могут измениться в России.
Я вижу Чечню демократической страной. Где, как в евро
пейских государствах, любому человеку, который приедет
к нам жить, было бы удобно, уютно, и никто бы ему не навя
зывал никаких своих мыслей. А
в том, что делается сейчас, я
не вижу перспективы для других людей, для других религий,
конфессий и так далее. Ведь мусульманин не должен, напри
мер, требовать от кого-то быть лучше. Это все на примерах про
роков, он должен своим примером показывать. Не говорить
языком, а именно своими действиями, собой быть хорошим
примером для подражания другим людям. Если хочешь что-то
сделать, усилить, улучшить религию, надо самому быть лучше
и через себя людям показывать, как прекрасна твоя религия.
по-другому это все болтология. То, что у тебя длинная борода
и короткие штанины, абсолютно никакой роли в религиозном
плане или в просвещении не играет, это чистый фетиш, как на
зывают по-русски. Религия в голове, в душе, в сердце, глубоко.
Всех нас религия учит быть правильными, честными, благород
ными, душевными, чтобы мы обладали хорошими качествами.
Это главное требование религии, а остального всего
– убей, ни
где нету. А
сегодня эти люди, эти службы, которые хотят иска
зить религию, они находят где-то эти слова, джихад, например,
убийство неверных. Нету никакой логики, потому что любая ре
лигия говорит, что мы произошли от Адама и Евы, значит, мы
братья и сестры. Потом уже разошлись на народы, размножи
лись и так далее. Ведь каждое убийство это убийство твоего
брата или сестры. Так это надо воспринимать. Мы же люди все.
не зависит от того, какая кожа, какой цвет.
Аминат, 67 лет
В принципе, можно сказать, что я занимаюсь тем же, чем за
нималась во время войны. Но, прежде всего, я каждый день за
нимаюсь внутренней работой, ищу себя. И
каждый прожитый
день меня развивает, дает много нового.
Этот конфликт не закончился, потому что он находится в ду
ховном мире. Это конфликт души, не просто политический кон
фликт. Поэтому каждый день у меня есть потребность анализи
ровать, что я делаю правильно и что неправильно. Мы узнаем
новости, происходят события, мы включаемся в эти события,
мы должны вырабатывать свое отношение к ним, давать свои
оценки. Я
это делаю, мой труд должен включать эти процессы.
не живу в отрыве от того, что происходит, я участвую в этом, я
реагирую. И
это моя личностная позиция.
Я хочу дожить до того времени, когда Россия станет похожа
на европейское государство. Тогда и в Чечне будет хорошо. То
есть чтобы человеку стало комфортно жить. Мне бы хотелось
стать свидетелем хотя бы начала этого процесса. Я
не сомне
ваюсь, что рано или поздно это произойдет. Если с этой точ
ки зрения смотреть, если верить, что это произойдет, то даже
не важно, доживу ли я. По крайней мере, другие будут жить
в этом обществе. Для себя лично я хотела бы иметь возмож
ность продолжать свою деятельность, участвовать в этих про
цессах, быть причастной ко всему хорошему, что делается во
круг. Я
хочу, чтобы больше не было таких катаклизмов, чтобы
не повторился этот ужас нигде в нашей стране, ни в Чечне, ни
в другой республике, ни в другой области. И
в Москве чтобы
этого не было.
Рамзан, 57 лет
Несмотря на то, что на первый взгляд люди не изменились
после этих двух войн, но все же те, кому была свойственна до
брожелательность, мягкость, чувствительность, эти люди стали
еще доброжелательнее, еще мягче и чувствительнее. Цинич
ных людей война сделала еще более циничными.
Я думаю, что отношусь к категории доброжелательных.
Аза, 23 года
Можно сказать, что сейчас я живу, если сравнить с тем, как
было до этого, очень хорошо. Я
учусь, выбрала профессию, ко
торая мне нравится, занимаюсь делом, которое мне нравится.
У моей семьи тоже все хорошо, родители уже на пенсии и как-
то живут спокойно, доживают свою старость, сестры все заму
жем, брат тоже учится. Ни в чем нужды нет, мы многое можем
себе позволить. Сейчас именно дома у нас все хорошо, но и в
селе в целом тоже, если не смотреть на остальные обществен
ные проблемы.
Лиля, 51 год
У меня есть чувство вины перед детьми, я это чувствую. Мы
их лишили детства из-за нашей неразумности, неразумности
взрослых. Я
стараюсь как-то восполнить эти пробелы, и все мои
проекты связаны с детьми и молодежью. Это образование
– мы
по селам организуем классы для неграмотных детей и подрост
ков, которые из-за войны не смогли учиться, так и остались не
грамотными. Уже около трехсот детей мы выпустили из таких
классов. Мы занимаемся профессиональным обучением сель
ской молодежи, чтобы они могли прокормить свои семьи, у нас
работает проект по правовому просвещению молодежи. Есть
и традиционные формы работы
– воскресные клубы, реаби
литационные центры. Война очень сильно сказалась на психо
логическом состоянии и взрослого населения, и детей, но го
сударство не проводит такой масштабной реабилитационной
программы, которую должно было бы проводить. Поэтому вся
тяжесть этой работы ложится на общественные организации.
Наталья, 72 года
Я живу в Москве. Да мне и некуда возвращаться! Дома нет.
Мои знакомые после того, как это со мной случилось, все от
туда уехали! Там было несколько русских семей, в городке, где
я жила, они все уехали. Никого нет!
Возвращаться не к кому и некуда!
Веда, 28 лет
Война
– это все-таки переживание, переезд
– это тоже
стресс. Все эти негативные изменения, которые происходят
при переезде, дают о себе знать.
И все-таки ситуация меняется в лучшую сторону: нет во
йны, все строится, все больше молодежи занимается право
защитной работой. Если не начнется третья война, все должно
потихонечку наладиться. Из позитива
– я могу сказать только,
что нет войны. Проблемы есть
– экономические, политические.
У нас плохое образование, медицина. Это поколение, которое
выросло, не училось последние 10–20 лет, но они уже занима
ют посты везде. Неграмотные среди них могут быть, необразо
ванные, это дает о себе знать.
Я понимаю, что это сразу не получится, но, на мой взгляд,
везде в России люди должны поменяться. Они должны, во-
первых, любить то, что они делают, добросовестно к этому от
носиться, и быть добрыми. Потому что
– и там, и здесь
– одна
ненависть, только о себе думают. В Чечне пока все думают о
своих кошельках. Одни нищие, другие богатые, на работу бе
рут только за деньги или своих родственников, поэтому там
только деньги. Чтобы пойти на пенсию, нужны большие деньги,
везде требуют деньги. Казалось бы, люди пережили войну, по
теряли близких, должны быть другу к другу добрее, но они на
столько себя плохо ведут по отношению друг к другу.
Все обиды, ненависть у меня уже пропали, потому что я по
няла, что проблема не во мне, а в человеке, которого что-то не
устраивает, поэтому он так себя ведет. Ну, это психология. Есть
такой анекдот, когда дедушка на мосту в Питере идет с тро
стью, кто-то к нему подходит, отбирает трость и начинает его
бить, колотить. Ну, дедушка поднимается, берет свою трость и
говорит: «Мальчик, а ведь проблемы у вас, а не у меня»! Ну, и
здесь так же...
В Чечне сильны традиции, у нас традиционная семья, вот
есть «мы»
– и есть «другие». Сейчас это полностью стерлось.
Для меня важно только, чтобы сам человек был нормальный.
не делю на «своих» и «чужих». Для меня важен просто че
ловек, не его национальность, не религия, ведь хороший че
ловек
– он и есть хороший человек. Меня окружают хорошие
люди на моих двух работах, поэтому у меня таких проблем нет.
Возникают, конечно, разговоры в поликлиниках о том, что «по
наехали», но я их через себя не пропускаю, чтобы не травми
роваться. Есть другие, которых это задевает, они сильно пере
живают все это, им тяжело, обида есть. У многих кто-то умер, и
поэтому мы «не забудем, не простим»...
Я не собиралась специально заниматься общественной де
ятельностью, так получилось. Я
думаю, важно не только о себе
заботиться, но хоть чем-то помочь другому. Жить становится
легче, чисто психологически, когда тебе кажется, что ты кому-то
сделал добро, хоть маленькое. Ты понимаешь, что, если поднял
мусор, это тоже хорошо, потому что если все люди будут по
немножку что-то позитивное делать, то все изменится. Повез
ло, что в нашей сфере люди добрые, приятно с такими людьми
работать.
Я не знаю, что будет завтра. Я
в своей личной жизни, в се
мье, не думаю о том, что будет завтра, и в глобальном смысле
тоже об этом не задумываюсь.
Аркадий, 35 лет
После всего этого я написал статью обо всем, что я видел,
и отправил в несколько газет. Из «Московского комсомольца»
мне позвонила Лиля, говорит: «Не хочешь ли ты у нас рабо
тать?» Я сказал: «Конечно, хочу». И
вот с тех пор я занимаюсь
военной журналистикой. Два года отработал в «МК», потом Ки
риченко переманил меня в «Забытый полк» на НТВ, но НТВ уже
было развалено, когда я туда пришел. Потом мы все ушли на
ТВ-6, потом Владимир Владимирович развалил ТВ-6, мы ушли
на ТВС. И
Владимир Владимирович, следуя своей логике, раз
валил ТВС. Я
года три был без работы, потом пришел в «Новую
газету» и работал в «Новой газете» до последнего времени.
Друзей после войны у меня не осталось. Однажды я со
брал своих старых друзей, и мы пошли бухать. Они мне задают
какие-то идиотские вопросы. Ну, это стандартно, об этих во
просах в нашем ветеранском кругу все знают. Вот эти три стан
дартных идиотских вопроса: «Ты стрелял? Ты убивал? Сколько
людей ты убил?» Вот и все, и после этого я перестал с ними об
щаться. Друзья у меня теперь
– наше ветеранское сообщество.
Я совсем другой человек. Все, что у меня сейчас есть в жиз
ни, есть только потому, что в моей жизни была война. Аркаша,
который жил от 0 до 18 лет,
– он туда ушел и там погиб. А
18
лет до 35
– это совсем какой-то другой мужик. Это два раз
ных человека.
Али, 22 года
Война забрала все мое окружение. Потом дала другое окру
жение. Я
оказался в совсем другой среде. Сознание людей на
столько изменилось, что уже сострадания друг к другу, сочув
ствия вообще нет. Более черствыми стали все.
Я никому не желаю войны. Война, это, конечно же, плохо,
это потеря близких людей, много страданий. Говорят, что во
йны обязательно нужны в мире, потому что с каждым годом
рождается все больше людей, и прокормить население плане
ты скоро будет невозможно, и все такое. Вот такую ерунду не
сут, говорят, что поэтому войны естественны. Но я не согласен,
это не естественно. Это политика, которая кому-то нужна, от
которой они получают большие деньги.
Я считаю, что не нужно из-за войны, из-за политики нена
видеть друг друга и пытаться нанести кому-то вред. Просто по-
человечески постараться понять. Каждый вечер, когда ложусь
спать, я думаю об этом, думаю, зря я прожил день или нет, что
бы не забыть все, что было в эту войну. И
мне обязательно нуж
но выпить валерьянку. И
потом засыпаю.
Аслан, 24 года
Я стал более жестким, что ли. Не с чем сравнить, чтобы по
нять, что изменилось. Сколько я себя помню, с 6 лет до сегод
няшнего дня. я живу в таком месте, где кругом
– опасность. Во
енные действия прекратились, хотя и сейчас бои в горах, под
рываются люди там. Сейчас опасность зависит от того, что ты
говоришь. Касаемо свободы слова ты не можешь ничего гово
рить, а если скажешь, тебя прикроют, ты исчезнешь, в крайнем
случае, могут найти твои останки, если повезет. Остался этот
страх, сравнить его не с чем...
Почему? Зачем? За что? Все прекрасно понимают, что ни
за что. Я
знаю столько видов пыток, которыми пытали людей.
спрашиваю себя: «Почему меня отпустили? Почему я? Почему
меня?» Думал, что, наверное, из-за возраста, потому что я был
самый младший. 14 лет мне было. Вопросов было очень мало.
сейчас думаю: «За что же их там?» Есть такие шекспировские
вопросы: «Почему?», «за что?»
– но это же очевидно. Очевидно,
что это была практика ведения войны, и не думаю, что так себя
вели только российские военные.
Война
– это такая штука, которая позволяет проявляться
самой гнилой сущности человека, если сама эта война изна
чально гнусная. Я
понимаю, война между Советским Союзом
и Германией
– это была война двух огромных держав, которые
имели оружие, и те, и эти. А
тут было истребление огромной
страной маленькой нации, которая в принципе никак не может
повлиять негативно на огромную страну, и с которой можно
было в любом случае договориться. Кому-то это было нужно,
кому-то это было выгодно
– и с той, и с другой стороны, и это
случилось. Ведь в России не было никаких маршей, протестов,
митингов, где русский народ выходил бы и говорил: «Что же вы
там делаете с бедными чеченцами!» Все думали: «Блин, пра
вильно, всех их перебить
– и дело с концом», где же вы были?
Где митинги? Где шествия? Где хоть какие-то действия во время
этих войн? Со стороны российского народа, имеется в виду. По
этому, когда говорят: «Народ не виноват, виноваты солдаты»,
извините меня, народ тоже виноват.
Аналогия с Третьим рейхом: ведь как Гитлер пришел к вла
сти? Через честные выборы. Нацистская партия заняла первое
место, и народ реально за нее проголосовал. Поэтому немцы
говорят: «Мы виноваты, потому что мы этих выбрали, и за свои
ошибки давайте будем тем же евреям, тем же полякам, тем же
русским выплачивать компенсацию. Мы виноваты, и наши те
перешние налоги идут на эти компенсации». Никто из них не
говорит: «Идите, спрашивайте с бывших военных, гестапо или
войск СС, с них спрашивайте, с этих ветеранов». Все прекрасно
понимают, что нацистов выбрал народ, народ поддержал, под
нял руки в приветствии
– «зиг хайль», и все.
И поэтому они сейчас живут лучше нас и нам же помогают.
Самое ужасное, на мой взгляд,
– это безразличие.
На мои занятия повлияло то, что я стал юристом и начал
читать европейские хартии, конвенции, практику Европейско
го суда. Ну есть много литературы, которая помогает понять,
что есть законы, по которым люди реально живут,
– и я выбрал
направление «права человека». Конечно, это зависело больше
от профессии, но еще и оттого, что мои права были нарушены.
То, чем я сейчас занимаюсь, придумываю какие-то проекты,
участвую в волонтерских действиях,
– это все результат моего
образования, потому что я учился, много читал. Я
знаю, как лю
дям бывает плохо, и я хочу оказывать влияние на то, чтоб люди
у нас стали такими же свободными, как в Германии, Голландии,
в Скандинавии, в других цивилизованных странах.
Я мог бы стать активным участником протеста, выйти на
площадь и сказать: «Ты плохой, ты убивал, ты калечил, ты наси
ловал». Но я никогда не стану рисковать своими братьями, по
тому что я знаю, что при этом случается у нас, и меня это очень
сдерживает. Три моих двоюродных брата погибли из-за одного
брата, потому что его забрали, убили. Три брата побежали его
спасать в РОВД, там устроили драку. Они думали, что он жи
вой. И
получается, что всех четверых убили в том же РОВД. Всех
переодели в военную форму и выставили как бандитов, боеви
ков. Я
не хочу такого же, поэтому я боюсь некоторых вещей и
участвую больше в проектах, связанных с инвалидами, помо
щью детям, в волонтерских организациях. Потому что я знаю,
как только дело коснется политики, это для всех плохо закон
чится, по крайней мере, для меня. Я
занимаюсь теми делами,
которые хоть как-то возможны в Чечне.
Магомед, 27 лет
Если бы не началась вторая кампания, я бы остался в селе,
был бы обычным сельским парнем. И
у меня не появилось бы
цели в жизни: получить образование, устроиться на работу. Как
остальные соседи живут
– сидят в селах, занимаются подсоб
ным хозяйством. Вот и я бы таким же был, если бы не война.
Отсутствие справедливости, вот что больше всего людей
мучает. Конечно, стабильность
– это хорошо. Теперь у нас ста
бильно, чисто, город отстроили, открыли улицы, парки, шко
– все работает, а справедливости нет.
Есть стереотип, когда люди думают, что ничего невозможно
изменить, надо дать денег, и все. А
те люди, которым я помо
гаю, видят, что это не так, и если они где-то опять с этим стал
киваются, то обращаются ко мне. У меня есть надежда, что лю
дям можно доказать, что они могут добиться реализации своих
прав, лишь бы иметь желание.
Руслан, 24 года
У меня пропал отец в первую войну. И
я помню, в то вре
мя мне бабушка говорила: «Ты сейчас не чувствуешь, как тебе
его не хватает. Ты со временем это почувствуешь, чем взрослее
будешь становиться». И
действительно, она правду говорила.
Сегодня, когда я представляю свою жизнь с ним, и сравниваю
с тем, как я живу без него, мне действительно этого человека
не хватает. Это очень сложно. Ребенок, я думаю, должен вос
питываться обоими родителями, не отдельно матерью и не от
дельно отцом. У меня, например, такой возможности не было.
До шести лет у меня был отец, и потом я его не видел.
Потерянное детство
– это потерянные возможности. Когда ты
видишь людей, у которых много возможностей, ты понимаешь,
что война у тебя их отняла. У нас не было детства нормального,
что мы видели? Этот двор мы видели, никуда не ездили. Какого-
то парка, где можно погулять, ничего этого не было. В любом
случае, если мы даже тогда этого не ощущали, это на нас отраз
илось, это будет с нами всю жизнь
– наследие что первой, что
второй войны. Во мне это навсегда. Я
никогда этого не забуду.
Хочу рассказать про один случай. Недавно я заходил в Дом
печати, там заставляют сумку открывать и позволяют себе ша
рить, трогать мои вещи. Со мной был человек, он зашел, у него
тоже сумка была, но его не проверили, а у меня проверили
сумку. Я
говорю: «Почему вы у него тоже не проверяете?» И ох
ранник вслед мне кричит: «Ты чем-то недовольный?»
– «Нет,
я довольный, счастливый, не видишь, что ли?» Он подошел ко
мне
– и мат, и все, что угодно. Вот это бесит, вот это. И
вот эта
безнаказанность, что они такие везде. То есть режим породил
этих людей, которые просто ненормальные.
Стою я как-то перед зданием Комитета по делам молодежи.
Ну просто проспект Победы, и я стою на нем. Подходит один,
говорит: «Открой свою сумку». Я
ему: «Не открою». Ну, он-то
думал, что я вообще не чеченец. А
я начал на чеченском гово
рить, он удивился, мол, типа, «ты чеченец?» Сумку посмотрел,
и все. Противно то, что все люди считают это нормальным, в то
время как это не нормально.
Одна мечеть чего стоит, например. Я
туда давно не хожу
на пятничные молитвы, потому что мечеть меня отталкива
ет. Один раз иду они говорят: «Ты откуда?» Я говорю: «Какая
тебе разница, откуда?» Зачем я должен отвечать ему, откуда
я, охраннику в мечети. «Почему ты не идешь в мечеть рядом
с домом?» Я говорю: «Куда хочу, туда иду». И
потом начал он
ругаться насчет моей сумки. Мне это противно стало, я развер
нулся и ушел оттуда, то есть, я думаю, Аллах мне это простит. С
тех пор я в эту мечеть не хожу. Эта мечеть, она не столько ме
четь, сколько музей, потому что, когда приезжает Рамзан, туда
никого не пускают, всех выгоняют. Это не совсем правильно в
исламе. И
культ личности, который этому человеку создают,
меня это бесит, не могу в этом жить. Называть это чеченскими
традициями
– т это вообще ужас, потому что это не чеченские
традиции и обычаи. В чеченских традициях каждый человек
равный, то есть не было того, чтобы кто-то был выше, кто-то
ниже, все одинаковые были, поэтому чеченцы такие свободо
любивые. А
вот тут ни равенства, ничего. Он напрямую заявля
ет: «Есть я, моя семья Кадыровы, есть фамилия Кадыров, а все
вы, остальные, ничто». Как это можно, как это «ничто», извини
меня. Я
тут живу, это моя родина, а ты, кто ты такой, чтобы это
говорить? Понятно, кто тебя прислал.
Как у нас на телепередачах кричат, надевайте вот это, смо
трите сюда, сядьте правильно. Эти концерты, которые сто лет
никому не нужны, эти звезды. На концерт нормальному чело
веку попасть нельзя, там только свои люди, а они говорят
– это
для чеченского народа. Но. если хорошо присмотреться, среди
зрителей постоянно одни и те же бывают. Это очень бесит, по
тому что чеченский народ от этого ничего не получает, и все это
видят. Жить очень сложно, и сложность еще в том, что ты не
можешь ни сказать нигде об этом, ни написать.
Мадина, 29 лет
Мирной жизни пока нет. Здесь есть военные, они повсюду
федералы, солдаты и чеченская милиция.
Война как-то незаметно, понимаете, перестала. Может
быть, с 2009-го года, когда у нас уже восстановление в респу
блике, перемены какие-то пошли.
Хотя Чеченская Республика восстанавливается, а я помню, в
городе на маршрутку села
– и вдруг бум! Такой шум откуда-то.
Что такое? А там, оказывается, взрыв произошел. Получается,
что войны как бы нет, но опасно.
А сейчас ходили на открытие стадиона, где мест
– на трид
цать тысяч человек, и я почему-то не боялась. Может, потому,
что время прошло, или, может, я решила: «Все пошли, и я пой
ду». И
на работе обязали быть там. Все потихоньку проходит,
даже сама не замечаешь, как...
Когда начинаешь вспоминать, все опять нахлынет, а потом
живешь обыденной жизнью
– работа, учеба, дом. Живешь нор
мальной жизнью, стараешься не вспоминать ничего. Я
даже не
знаю, что было бы со мной, если бы я находилась в Республике,
когда все это начиналось.
У меня есть двоюродный брат, все смеются над ним. Он, го
ворят, вороны испугался. Издалека ворона летит, а он подумал,
что это вертолет, и прятаться побежал. Ворона вертолетом ему
показалась. Такой был страх.
Нужно ли помнить и говорить о войне?
Аминат, 67 лет
Не выговоренное прошлое отражается на будущем, и мо
жет отразиться негативно. Оно может человека толкнуть на не
адекватные действия в новой ситуации. Например, когда-то че
ченцы были депортированы в Казахстан. След от этой травмы
сохраняется даже сегодня. Я
считаю, что одной из сильнейших
причин сопротивления и конфликта в Чечне была незалеченная
травма этой депортации. Депортацию осуществлял Советский
Союз, а новые политики не посчитали себя ответственными за
происшедшее тогда. Не было покаяния, не было осознания этой
властью, что она
– наследница той власти и ответственна за то,
что происходит с этим народом сейчас. Не было исторического
осознания того, что же было сотворено с народом, извинений
не было. Была депортация, в результате которой 50% людей по
гибло. По существу, это был геноцид. Эта часть истории не была
переработана. Но она и была главной мотивацией в борьбе за
независимость, столь острой и ожесточенной.
Теперь нам нужно переосмысливать не только историю и
последствия депортации, у нас есть две новые войны. Если мы
в будущем не найдем возможности изучения и оценки этой
трагедии, она может пролонгироваться в перспективе. Необхо
димо, чтобы народы в будущем могли отстраниться от нее и
жить новой жизнью. Понимать, что прошлое
– это прошлое, а
вот новая жизнь
– это будущее.
Мне кажется, если бы была дана политическая оценка де
портации, то эта травма была бы закрыта. Ведь главной целью
борьбы за независимость было то, чтобы никакое государство,
ни Российское, ни Советское, не имело формальной возмож
ности произвести депортацию еще раз. Изгнать народ со своей
родной земли, уничтожить его физически. Вот почему я гово
рю, что прошлое прорастает в будущее. У исторических собы
тий должно быть определенное место. Только тогда они могут
быть безвредными для общества или даже, наоборот, полез
ными.
Элла, 71 год
После Афганистана мы прекрасно понимали, что люди, ко
торые перешли границу дозволенного, совершили убийство
других людей
– а тогда миллион мирных жителей убили,
– что
эти люди пошли во власть, и они не могут без войны. И
многие
военные мне говорили, что они не могут без войны, они на во
йне наживаются.
Я помню, как в Москве мы сидим с журналистами, которые
вернулись с Ближнего Востока, а там тоже война,
– и видим
сюжет из Грозного. Там мародерства нет, а здесь мародерство.
Грабили совершенно нагло и семьям сюда привозили награ
бленное барахло. Вот это страшно, это развратило полностью
сознание людей. И
вот это, я считаю, полностью убило армию.
Поэтому не останавливать войну нельзя. Это значит, что мы
получим следующую, еще более страшную войну. Надо обяза
тельно анализировать этот опыт и давать возможность людям
понять бессмысленность войны. Иначе будет еще страшнее.
Общество погибнет из-за того, что оно убивает себе подобных.
когда в обществе создается образ врага
– это начало следую
щей войны. Вы помните, как создавали образ врага из грузин?
Сконцентрировали войска и оккупировали Южную Осетию.
Надо более активно продвигать методы ненасилия. И
демили
таризацией сознания надо заниматься. Собственно, мы этим и
стараемся активно заниматься.
Аркадий, 35 лет
Про первую войну я мало что могу рассказать, потому что я
ее помню очень смутно.
Более или менее как-то мыслить, осознавать я начал только
во второй. Чеченцев за врагов не считали. Образ врага был та
кой: тридцатилетний сильный бородатый мужик в камуфляже
с оружием. Вот это был образ врага. А
сказать, что ненавидели
чеченцев, нет, я этого не могу сказать. Понимаете, у нас в осве
щении этой войны всегда крайности. Наше прославленное те
левидение показывает, как бесстрашные российские войска за
щищают Республику от проклятых террористов, экстремистов,
ублюдков, ваххабитов,
– это одна крайность. А
если почитать,
например, репортажи Анны Политковской, то ублюдки, пала
– российские солдаты
– с закатанными рукавами убивают
мирных, хороших, бедных, несчастных чеченцев,
– это другая
крайность. А
все было посередине. Если брать вот эти две гра
ни, истина лежит посередине.
Резали русских в Чечне? Ну, резали, ну, было. Что там го
ворить, не геноцидными масштабами, не так, как сейчас па
триоты пытаются это представить, но было. Рынок рабов был в
97-ом, в 98-ом на площади Трех дураков? Ну, что там говорить,
был. Была война между про-российской и продудаевской Чеч
ней? Была.
Россия, конечно, нарушила все, что можно нарушить, Рос
сия
– это Гаага, это трибунал, однозначно. Но в любом конфлик
те, если он длится какое-то достаточно протяженное время,
через два-три месяца в любом конфликте стороны всегда сва
ливаются до одной и той же степени скотства. И
та сторона, и
эта. Сначала все начинается ради каких-то идей, когда там, у че
ченцев, был идеал
– это независимость. Это чувствовалось, со
вершенно точно. Такого единения нации, такого подъема духа,
как в 95-ом, 96-ом в Чечне, я пока еще не видел в своей жизни.
У России
– это было сохранение территориальной целостности,
Конституция. При этом обе стороны скатились до одной степе
ни скотства, до одинаковой.
Я сейчас понимаю, кем я там был. Я
понимаю всю преступ
ность действий российской армии, сейчас, глядя из сегодняш
него времени. Понимаю, что так действовать не то что нельзя,
так действовать было преступно, безусловно. Но при всем этом
доля ответственности с чеченской стороны тоже присутствует.
У нас еще не было осмысления ни одной войны, чтобы по
нять, что это было. Наше прошлое
– это наше будущее. Если мы
хотим строить свое будущее нормально, мы должны осмысли
вать свое прошлое. Осмысление может быть только через разго
вор, только через дискуссии. Надо поднимать эту тему, надо обо
всем этом говорить, надо обе стороны сводить, разговаривать,
чтобы они в прямом эфире на первом канале говорили друг дру
гу: «Да вы моих убили», а те им отвечали: «А вы моих убили».
во всем этом искать не истину во всем этом искать причину, по
нимание того, что же с нами произошло, чтобы в дальнейшем, в
будущем, этих вещей избегать. Что было, то было, это уже ничем
не изменишь, но надо прикладывать все усилия, чтобы этого не
было в будущем. У нас в обществе это отсутствует совершенно.
У нас же чеченской войны вроде как и не было. Абсолютная ин
формационная яма, что касается этой темы.
Марем, 49 лет
Если бы мне сказал с открытой душой какой-нибудь политик
России: «Простите за эту войну», это было бы здорово. Но мы,
наверное, этого не дождемся. Значит, нам нужно самим выго
вориться, без политиков. Надо общаться друг с другом. Делать
программы большие, чтобы люди понимали, что все это было
надумано. Из-за какой-то не существующей идеи, а скорее все
го, из-за экономических целей умирали дети. Возможно, все
войны так и совершаются, во имя выдуманных целей. Но нам с
вами этого не понять, наверное.
Сацита, 48 лет
По мере своих возможностей все, что я помню, я записываю.
Потому что мы, к сожалению, незаслуженно замалчиваем эти
события. Молчать нельзя, потому что лет через десять на нас
опять навесят ярлык, как, вот, допустим, в 44-ом году. Чеченцы
были не виноваты в том, что в 94-ом году начали бомбить этот
город. Я
хорошо знаю чеченцев, я сама чеченка. Я
знаю, что
здесь было, и я знаю всех людей, которые здесь жили.
Может быть, это и хорошо, что люди стали от этого отхо
дить, не без конца же об этом говорить. А
с другой стороны,
конечно, немножко плохо, что стали мы забывать. Мы говорим
меньше о тех событиях, наверное, потому, что тяжело об этом
говорить. Как только мы начинаем говорить о тех событиях, у
меня это происходит в одной плоскости
– я ищу какие-то юмо
ристические моменты. Надо чаще вспоминать о тех, кто погиб,
потому что нет ни одной семьи, где люди не теряли бы близких.
Поэтому многие о войне не хотят говорить. В обществе эта тема
уходит и практически не изучается. Эти события никак не фик
сируются, ни в источниках, ни в статьях, ни в книгах. Просто од
ной фразой
– «последствия военных действий», и все. Ни одна
сфера не изучена: ни экономика, ни культура. Я
не знаю, с чем
это связано. Может быть, у нас историков не хватает, а может
быть, нет интереса.
Лиля, 51 год
Я жалею, что в годы войны не записывала, ведь многое за
бывается. Ты порой даже заставляешь себя забыть, чтоб не так
тяжело было. Но, конечно, надо помнить обо всем. Сейчас мне
обидно, что с каждым годом все меньше и меньше говорят о
войне, похоже, что нам неофициально запрещают говорить
том, что с нами сделали.
Когда нас выселили в 1944 году, эта тема тоже была запрет
ной, многие годы мы не могли говорить об этом. Я
помню, дед
много рассказывал, а я искала в учебниках и ничего не могла
найти о выселении и годах ссылки, какие-то две строчки, что в
такие-то годы население республики было выселено, и все. Вот
так забыть десятилетия истории
– мне кажется, что мы к этому
сейчас идем, если ситуация не изменится.
Нужно сохранить свидетельства геноцида, который здесь
был. Каждому человеку надо возвращаться к этому, чтобы из
влечь уроки, чтобы к этому нас не привели снова. Я
говори
ла молодежи, студентам, которых учила: «Вам говорят
– ура,
свобода, независимость, а вы подумайте, кто вам это говорит,
и куда вас зовут, реально ли это. к чему это может привести.
Мы, чеченцы, такие: кто ура закричит, за ним сразу побежали,
без понимания. Надо думать, кто кричит. Кто тебя зовет, куда
тебя зовут». Абузар Айдамиров писал о том, что у нас в истории
из века в век какие-то люди в своих целях поднимали массы,
оставляя народ фактически на грани выживания. Не первый раз
у нас в истории такое, но мы из этого уроков не извлекаем и
снова наступаем на те же грабли.
Рамзан, 57 лет
Я не представляю себе, чтобы я сегодня или завтра жил, за
крыв глаза на наше прошлое. Это было бы моральным престу
плением
– перечеркнуть прошлое, не думать о нем. Эта боль,
связанная с прошлым, не для того, чтобы вызывать озлобление
каких-то народов, а для того, чтобы не совершать ошибок. Про
шлое всегда должно быть с нами. Я
считаю, что, когда человек
живет, он должен одновременно жить и прошлым, и настоя
щим, и будущим, иначе я себе этого не представляю.
Хуссейн, 57 лет
Что такое прошлое? Прошлое это то, что может завтра прий
ти опять волной на нас. И, не зная прошлого, мы не можем про
тивостоять каким-то бедам в будущем. Если плохо знаешь про
шлое, то невозможно встретить эту беду и посмотреть, каким
она боком может к нам прийти. Иначе никакого смысла нету.
Когда ты ковыряешься в прошлом, это для читающих, для ду
мающих людей очень большой урок, и они могут уже на каких-
то примерах говорить, что это нельзя, потому что, видите, вот
здесь было, и на эти грабли нельзя нам второй раз наступать, и
надо как-то срезать эти острые углы. Поэтому, я думаю, очень
полезно то, что мы делаем, вы делаете.
Аза, 23 года
Я думаю, что работа с прошлым мне крайне необходима,
если я хочу дальше заниматься общественной деятельностью.
Но что-то во мне сидит, что мешает мне, съедает меня. Я
гово
рила, что эта тема не прорабатывалась мной, я не говорила об
этом и на семинарах. Когда эта тема поднимается, меня начина
ет трясти, сразу всплывают картины, события, даты, люди. Не
возможно спокойно говорить об этом, тем более, перед таким
количеством людей. И
я уходила, убегала, я не могла. Сейчас я
могу переосмыслить свое прошлое и поставить точку, потому
что это прошлое. Его нужно помнить, важно помнить, но оно
не должно делать тебе больно. Ты помнишь, что это было. Но
чтобы думать об этом, будто это произошло вчера, испытывать
каждый раз такую боль
– это ненормально. Поэтому нужно над
этим работать.
Али, 22 года
Если не разберутся люди в том, что произошло в прошлом,
не поймут, они не отпустят друг друга. Если я сам не постара
юсь это понять... У меня было много психологов, которые мне
об этом говорили, но я как-то не осознавал. Сейчас я это четко
осознаю. Если я разберусь с прошлым, может, меня прошлое
отпустит. И
мне по жизни в дальнейшем будет намного легче.
Хотя этого, конечно, не забыть, я не должен забывать, я обязан
это помнить. Работа с прошлым нужна, чтобы изменить миро
воззрение, чтобы изменить свои взгляды на межнациональные
отношения, конфликты, чтобы стать более толерантным.
Веда, 28 лет
Работа с прошлым нужна потому что это была настоящая
война. И
теперь многие русские думают, что если чеченец, зна
чит, бандит. Многие просто не знают чеченцев. Очень важно
иметь какой-то личный контакт, личное общение, а люди дела
ют выводы только из телевизора.
Есть много людей, психологически пострадавших, обижен
ных, недопонятых. Важно простить и что-то понять, по крайней
мере, для себя. Я
не знаю, как живут люди, которые в себе все
это держат, это очень ограничивает человека. Даже среди че
ченцев есть такие, которые не готовы простить обиды, такая
в них ненависть. Не знаю, я бы не смогла так жить
– слишком
сложно. Ненавидеть всех, кроме «нас».
– это невозможно. Во
обще, мне кажется, не интересно, скучно жить только в своем
кругу. Поэтому надо более открыто относиться к другим лю
дям. Для этого надо обязательно с ними знакомиться, расска
зывать, показывать, писать, общаться.
Магомед, 27 лет
Я общаюсь с другими людьми, когда выезжаю за пределы
республики, и вижу, насколько сильны стереотипы. Они ничего
о нас не знают. Потом я понимаю: они не были участниками во
йны, они не пережили ничего. Они знают об этом лишь то, что
передается в СМИ. и все. Люди, которые со мною общались, и
которые до этого с чеченцами не были знакомы, у них появля
ется желание посетить Чеченскую Республику, обо всем узнать.
«Неужели это было так? А мы думали, вот так».
В 2009 году я был на фестивале в Липецке. Вечером сидим
на улице и общаемся, один парень спросил, кто мой любимый
писатель. Я
ответил на этот вопрос. Он говорит остальным рус
ским ребятам: «Я в шоке». Говорю: «Почему это ты в шоке?»
«Ну, я представлял чеченцев такими бородатыми людьми, ко
торые все время лазают по горам, стреляют, и все».
Аслан, 24 года
Если и дальше мы должны будем жить в одной стране, ко
нечно, нужно попытаться жить вместе. Я
никогда не поддержу
того, чтобы людей заставляли забывать, что было, это очень
страшно. К примеру, у тебя расстреляли всю семью, а тебе го
ворят: «Это было давно, забудь, у тебя сейчас есть работа, тебе
платят зарплату, у тебя есть школа. Это лучше, чем ничего, а про
это забудь, это уже прошло». Или: «Забудь депортацию, забудь,
что 60 процентов населения умерло, пока в товарных вагонах
по морозу ехало. Забудь, это все было давно. Сейчас же нас
полно, нас миллион с чем-то. Ну и что, что нас в то время истре
били, забудь и кавказские войны, ведь это было 200 лет назад».
Забывать ничего нельзя, нужно признать, что было с од
ной и с другой стороны, чтобы люди понимали
– «эти ужасы
были». Мне говорят: «Убери с Контакта эти фотографии, на ко
торых убитые дети, искалеченные детские тела, разорванные
люди». Я
говорю: «Зачем? Пусть люди видят, к чему приводит
бездействие, равнодушие других людей». Самому тяжело, но
это должно быть...
Пока прошлое кровоточит, его надо напоминать людям.
если это все забудется, то совершенно легко сможет повто
риться через 10, через 20 лет, может, даже раньше. Поэтому
ошибки должны быть признаны, ошибки должны быть на виду,
чтобы в случае, если что-то начнется, люди могли сказать: «Мы
же не забыли о том, что было 200 лет назад. Помните: опять мо
жет быть то же самое». Все эти ужасы войны, все преступления
должны быть задокументированы. Люди должны понимать: то,
что с ними было, не исчезло. Поэтому надо все помнить, надо,
чтобы люди искренне простили друг друга, не просто забыли.
Что просто забывается, рано или поздно вспоминается. Народ,
который мало что забывает, мало что прощает. Народы Кавказа,
особенно живущие в Чечне, ценят хорошее к себе отношение и
всегда отплачивают тем же. Если они увидят, что люди искренне
говорят: «Да, мы совершили ошибку, да, мы виноваты»,
– тогда,
я уверен, народ скажет: «Ладно, это было, но будем в ладу жить,
дружить все-таки лучше». А
когда говорят: «Мы боролись с бан
дитами, мы боролись с ваххабитами», и никто не упоминает, что
погибли тысячи мирных людей, это уже глобальное лицемерие.
Так что это сложная работа, которую придется делать аккуратно
и долго. Просто забинтовать рану, заклеить сверху пластырем
не выйдет
– в глубине эта рана останется такой же, как и была.
Руслан, 24 года
История меняется, ее представляют так, как это кому-то вы
годно. Мне кажется, важно, чтобы человек сам все рассказы
вал
– и тогда будет на что опираться историкам. Чтобы всем
было понятно, что мы не такие счастливые, что не совсем вино
ваты в этой войне, что мы больше пострадали. Чтобы в истории
война была бы отмечена не в том плане, что, мол, Россия спа
сала нас от террористов, а именно так, что Россия пришла и все
разбомбила. Чтобы показать людям, что это была за война на
самом деле, что люди чувствовали. Вот это, мне кажется, было
бы важным.
ЗАЧЕМ
Зачем нужна работа с прошлым?
(послесловие интервьюеров)
Анна, 24 года,
студентка факультета социальной антропологии
Многие люди думают, что это какие-то посторонние вещи,
нам не нужно об этом знать
– это к вопросу памяти. Нужно ли
нам об этом вспоминать, зачем? Может, лучше забыть? Может
быть, вообще, жить настоящим, не думать о прошлом, строить
будущее? Но в том-то и дело, что это вопрос, скорее, не памяти,
а принятия прошлого. Если ты принял какое-то событие, ты мо
жешь спокойно строить будущее. Но если ты не можешь при
нять этого, здесь только два варианта: первый вариант
– убе
жать, не думать об этом. И
это вариант полного разделения,
изоляции от жителей Чечни. Изоляция или геноцид, потому что
иначе никак, потому что это не просто их убеждения, а факты
их жизни. А
другой путь
– это попытаться навести мосты.
Для меня главная цель в этом, и, соответственно, главный
вопрос: как это событие формирует новые взаимоотношения
между одной стороной и другой, между людьми? Могут ли и
хотят ли обе стороны повернуться к этому событию, посмо
треть на него объективно и разобраться, что там было?
Ирина, 26 лет,
специалист по работе с молодежью
Много лет я ничего не знала о войне в Чечне. Люди вокруг
зарабатывали деньги, платили налоги, тем самым оплачивая
войну в Чечне, и делали вид, что война их не касается. Для них,
да и для меня Чечня была такой далекой, а война такой чужой.
только когда я увидела и услышала людей, не понаслышке
знающих об этой войне, я осознала, что вот она
– война. А
во
– это страшное, да такое страшное, что не передать ничем.
Нельзя, нельзя оставаться безучастным, когда в стране, в ко
торой живешь, идет война. И
первое, что нужно сделать, это
признать свою ответственность за происходящую войну, а там
уже действовать, как подсказывают внутренние убеждения и
совесть.
Некоторое время я думала, что ранее окружавшие меня
люди так безразличны к чеченской войне просто потому, что
жили во тьме, в неведении, как и я сама. И
тут я принялась рас
сказывать своим знакомым то, что слышала о войне от людей
из Чечни и Ингушетии. В лучшем случае я слышала сочувствен
ное молчание, в другом случае короткую фразу о том, что на
Кавказе постоянно война, и больше собеседник ничего не же
лал слушать.
Думаю, человек, который не видел войны, никогда не пой
мет человека, пережившего войну. Тот, первый, может гово
рить, рассуждать о войне, а потом легко переключиться на дру
гую тему и даже пошутить и улыбнуться. Но тот, кто знает, что
это такое
– война, говорит об этом с болью, и после разговора
у него еще долго будет задумчивый вид, а в глазах
– застывший
ужас.
Первая война закончилась, когда люди, отстаивавшие не
зависимость своей республики, выиграли. Был подписан мир
ный договор. Но когда закончилась вторая война? Как назвать
жизнь мирной, если мирной жизни нет.
Март месяц, еду по бакинской трассе в Грозный. Вдоль до
роги за деревьями видны люди в камуфляжной форме, все с
оружием. На деревьях еще нет листьев, и за голыми ветками их
нетрудно рассмотреть. Через каждые сто, сто пятьдесят метров
по двое-трое, кто сидит, кто стоит, один даже разводит малень
кий костер. Кого они ждут?.. Война для Чечни это не прошлое,
это настоящее.
ЗАЧЕМ
Ариша, 23 года,
выпускница факультета культурной антропологии
Возвращаюсь к своему прозрению
– моменту, когда для
меня началась война. И
теперь я понимаю, что не могу с этим
жить. Я
не могу жить с тем, что какие-то люди в моей стране
страдают до сих пор.
Я хочу, чтобы люди, которые меня окружают, жители Мо
сквы или Сибири, от кого это все вообще очень далеко,
– чтобы
эти люди тоже немного войну пережили! И хочу, чтобы они по
няли, что нельзя с этим жить. Когда они говорят какие-то ксено
фобские вещи про кавказцев, они просто не осознают, что там
происходит и по чьей вине. Не осознают, что, например, бежен
цы не просто так оттуда уехали, что у них реально была война.
Они не понимают, что такое война в их конкретной ситуации.
Мне бы хотелось просто донести до людей эту правду, но не
все готовы ее воспринимать, не все...
Тимур, 22 года,
студент юридического факультета
Считается, что у человека есть пять чувств, но я где-то читал,
что память
– это наше шестое чувство. Настолько она важна
для человека. Вероятно, она даже важнее, чем зрение и слух.
Без зрения и слуха человек может прожить. Без памяти чело
век тоже, наверное, не умрет, но если попытаться представить
себе человека, который не помнит ничего о себе, каждое утро
просыпается и начинает жизнь с чистого листа, то это действи
тельно страшно. Будет ли этот человек личностью? Человек, ко
торый не помнит своего прошлого, лишен возможности работы
над собой. У него просто нет материала для работы. Он лишен
осознания смысла жизни.
Мне кажется, что многие воспринимают человека как дву
ногое существо без перьев. Ценность жизни при таком воспри
ятии нивелируется. Двуногое без перьев легко убить, искале
чить и пытать. Не думаю, что те, кто развязывает войны, вос
принимают людей как-то иначе. На мой взгляд, человек
– это
двуногое с памятью, двуногое с прошлым, со своей личной
историей, радостями и переживаниями. Если бы человека вос
принимали именно таким образом, многих трагедий удалось
бы избежать. Сложно причинять страдания, когда ты видишь
в человеке не только тело, но и все его прошлое. Ведь в таком
случае придется признать, что во многом ваше прошлое схоже,
как и у большинства людей, да практически у всех.
А теперь попробуйте представить общество, которое не
помнит своего прошлого, не может его пережить заново и про
анализировать. Способно ли такое общество к здоровому раз
витию?
Конечно, это прекрасно, когда общество сыто, одето, ра
достно. Но здорово ли оно при этом, если еще не осмыслено
пережитое?
Дарья, 26 лет,
выпускница факультета публичного права
Незнание собственной истории, истории своей страны шир
мой отгораживает от нас настоящие причины многих событий.
По-моему мы не пережили ни Вторую Мировую войну, ни, тем
более, те вооруженные конфликты, которые случались позже.
Несмотря на всю тяжесть того, что необходимо узнать и «пе
реварить», тема войны встает краеугольным камнем как для
настоящего, так и для будущего. Эта тема должна быть прора
ботана настолько, чтобы не повторилось подобных катастроф.
Учитывая настроения в обществе
– агрессивный настрой и не
терпимость по отношению к различным народностям и этни
ческим группам, можно сказать, что актуальность изучения и
просвещения в области истории вооруженного конфликта в
Чеченской Республике растет не по дням, а по часам. Нужно
срочно делать все возможное, чтобы предотвратить повторе
ние подобной трагедии.
В современном мире существует направление репаратив
ной юстиции, куда входят различные инструменты работы с
прошлым в постконфликтных ситуациях. Я
подробно иссле
довала эту сферу права. История и опыт создания комиссий
правды и примирения в странах, где, казалось, мир просто
ЗАЧЕМ
невозможен, доказали целесообразность и эффективность та
ких механизмов. Погрузившись в детали работы комиссий и в
описания различных ситуаций, при которых они создавались,
я «примеряла» такого рода инструменты и для нашей страны.
Мне кажется, что маленькими шажками могло бы получиться
нечто похожее и у нас.
Карина, 34 года,
преподаватель русского языка как иностранного
На протяжении нашей общей истории одно за другим про
исходили события, которые оставляли после себя обиды, не
допонимание, горечь. В конце 80-х годов в стране стало про
исходить то, что могло привести к осмыслению прошлого, и ка
залось, что скоро мы освободимся от гнетущего нас прошлого,
и жизнь станет другой. Но эта работа прекратилась, и возник
следующий конфликт, которому суждено было стать еще бо
лее страшным и трагическим. Мне кажется, что нужно начать
с осмысления того, что происходило в послед нее время, и по
степенно идти дальше, в глубину истории
– осторожно, стара
ясь не порвать тонкую нить, разматывать этот тугой и тяжелый
клубок.
Мне кажется, бывает так, что человеку просто надо расска
зать, что у него на душе. То есть не нужно для этого делать что-
то необычное
– всего лишь поделиться тем, что у тебя накопи
лось, и выслушать другого.
Это значимо для всего общества. Может быть, и даже ско
рее всего, оно еще этого не понимает, не осознает. Оно к это
му не готово, но когда-то надо начинать. И
поэтому всем тем,
кто уже сейчас готов к такому разговору, мой низкий поклон и
огромная благодарность.
СПАСИБО!
От всего сердца мы выражаем благодарность людям, без
кот
орых эта книга была бы невозможна:
Веде, Аслану, Магомеду, Али, Азе, Минат, Руслану, Мадине,
Марем, Лиле, Рамзану, Саците, Аминат, Элле, Аркадию, Вячес
лаву, Наталье, Хуссейну
– нашим рассказчикам, которые нашли
в себе мужество и душевные силы поделиться своими истори
ями, спасибо за вашу искренность и честность;
Арише Золкиной, Ирине Можайкиной, Карине Котовой, Ти
муру Воскресенскому, Маше Ромашкиной, Дарье Соколовой,
Александре Малеевой, Анне Кадимской
– волонтерам проекта,
которые брали интервью и расшифровывали, спасибо за ваш
интерес и участие, за способность принимать близко к сердцу
и делать от души;
Динаре Бадаевой, Якубу Кагерманову, Александру Черка
сову, Варваре Пахоменко, Светлане Ганнушкиной, Алене Козло
вой, Зое Химчян
– экспертам, которые готовили волонтеров к
работе в проекте и ведению интервью,
– за отзывчивость, не
равнодушие, вовлеченность, за умение слышать вопросы и да
вать нужные советы;
Мине Скоуэн, нашей коллеге и другу из Норвежского Хель
синкского Комитета, чья поддержка и вера придали нам силы
довести проект до конца;
Светлане Ганнушкиной, Варваре Пахоменко, Екатерине Со
кирянской
– консультантам, чьи критика, комментарии и раз
говоры помогли понять, как нам реализовать нашу идею;
отдельное спасибо Дмитрию Шкапову за помощь в подборе
фотографий;
ну и, конечно, спасибо всем нашим друзьям, коллегам, род
ственникам, которые читали, комментировали, советовали, и
просто были рядом в сложные минуты сомнения и усталости
ваша постоянная поддержка дала нам силы и вдохновение до
вести дело до конца.
С огромной благодарностью, Сабина и Татевик,
кураторы проекта и редакторы-составители
ВАШЕ УЧАСТИЕ
Дорогие читатели!
Спасибо вам за интерес, проявленный к книге «Каждый
молчит о своем: истории одной войны».
Если вы не хотите оставаться безучастным и желаете как-то
помочь и поддержать нашу инициативу, то мы предлагаем вам
сделать следующее:
Выложить у вас на сайте или в социальных сетях инфор
мацию о книге, баннер (см. на сайте refugee.ru), чтобы
как можно больше людей узнали о книге и смогли про
читать.
Написать отзыв или рецензию на книгу и прислать нам
для раздела «Отзывы, рецензии» на нашем сайте.
Рассказать про книгу друзьям и знакомым и посовето
вать прочитать.
Организовать презентацию книги, беседу по книге в
вашем вузе, школе, книжном клубе или другом обще
ственном месте. Мы готовы проконсультировать по это
му вопросу, предоставить книги для раздачи.
Инициировать выставки, арт-проекты и дискуссии по
вопросам памяти и диалога о чеченской войне.
Пишите нам о планируемых или проведенных мероприя
тиях, поскольку нам важно и интересно знать о деятельности
своих друзей и единомышленников. Мы готовы помочь, под
держать и проконсультировать по мере сил и возможностей.
Мы будем рады вашим мыслям и идеям, давайте думать и
развивать проект вместе.
Адрес для связи: [email protected]
Участники проекта надеются,
что эта книга поможет всем нам лучше понимать друг друга.
Мы хотим жить в мире без войн.
ХРОНОЛОГИЯ
Россия и Чечня: краткая хронология отношений
Впервые русские, казаки Ивана Грозного, и чеченцы
– местные
жители встретились во второй половине XVI века в долине реки
Сунжи, подле селения Чечен-аул
– отсюда и пошло русское назва
ние этого горского народа
– чеченцы.
В период Смутного времени российское государство уходит с
Кавказа, где устанавливается противостояние казаков
– вольных
людей, бежавших из России от крепостного гнета и расселивших
ся севернее Терека,
– и чеченцев, расселившихся на предгорных
равнинах. Казаки становятся «государевыми людьми», осваиваю
щими новые территории.
Возведение Кизлярской укрепленной линии, начало борьбы
России с горцами за контроль над предгорными равнинами.
Восстание горцев под предводительством чеченца шейха
Мансура (Ушурмы), объединившего в борьбе с Россией горские
племена.
Начало большого наступления российских войск на горную
Чечню. Начало Кавказской войны (1817–1864).
Основание крепости Грозной.
Борьба России с имамом Шамилем, объединившим многие
горские племена против интервенции России.
26 августа 1859
Взятие последней резиденции Шамиля, аула Гуниб, русскими
войсками, сдача Шамиля в плен. Окончание широкомасштабной
борьбы горцев за независимость.
Подавление последнего крупного очага сопротивления гор
цев на Западном Кавказе, официальная дата окончания Кавказ
* Перепечатано с материалов книги «Быть Чеченцем. Мир и война глазами школь
ников». Мемориал / Новое издательство 2004 г.
ХРОНОЛОГИЯ
ской войны. Однако и после этого вспыхивали горские восстания
(например, в 1877–1878 годах).
Крепость Грозная переименована в город Грозный.
Народное восстание в Дагестане и Чечне против русского го
сподства в поддержку единоверцев во время Русско-турецкой во
йны.
Участие Чеченского и Ингушского полков в составе так называ
емой Дикой дивизии российской армии в Первой мировой войне.
Февральская революция в России, свержение самодержавия.
I горский съезд во Владикавказе, образование «Союза объ
единенных горцев Кавказа».
25 октября 1917
Октябрьская революция в России, захват власти партией боль
шевиков. Отказ чеченцев и ингушей Дикой дивизии принимать
участие во внутрироссийской борьбе, фактически способствовав
ший закреплению большевиков в Петрограде.
Провозглашение независимости Горской республики.
Активные боевые действия в Чечне и Ингушетии против войск
генерала Деникина. Часть вайнахов сражалась против извечных
врагов
– казаков Белой армии
– на стороне большевиков. Часть
воевала за веру под водительством эмира Узун-Хаджи против
всех немусульман.
Создание ингушского алфавита на основе латинской графики.
Вступление в Грозный отрядов Красной армии, провозглаше
ние советской власти в Чечне и Ингушетии.
Образование в составе Советской России Горской АССР, в кото
рую вошли Чечня и Ингушетия.
Образована Чеченская АО.
«Антисоветские» восстания в Чечне и Ингушетии и каратель
ные экспедиции Красной армии против вайнахских повстанцев.
Образована Ингушская АО.
Начало массовой коллективизации и «раскулачивания» в Че
чено-Ингушетии. Кампания против религиозных авторитетов.
Образована Чечено-Ингушская АО.
Утвержден единый чечено-ингушский алфавит на латинской
графической основе.
Чечено-Ингушская АО преобразована в Чечено-Ингушскую
АССР.
«Большой террор» в Чечено-Ингушетии. По политическим об
винениям арестовано более 12 тысяч человек.
Чечено-ингушская письменность переведена на кириллицу.
Началась Великая Отечественная война.
Депортация в Среднюю Азию чеченцев и ингушей. В этом же
году началась партизанская борьба избежавших выселения вай
нахов против представителей советской власти.
Указ Верховного Совета СССР о ликвидации Чечено-Ингушской
АССР. Дома выселенных были переданы переселенцам. Ссылка
чеченцев и ингушей продолжалась 13 лет.
Указ Президиума Верховного совета СССР о восстановлении
Чечено-Ингушской АССР, начало массового возвращения чечен
цев и ингушей на родину.
ХРОНОЛОГИЯ
26–28 августа 1958
Стихийные античеченские погромы в Грозном. Толпа взяла
штурмом административные здания в центре города, массовые
волнения подавлены введенными из других регионов войсками.
Вернувшиеся чеченцы и ингуши столкнулись с отсутствием рабо
чих мест в промышленности
– на десятилетия скрытая безработи
ца и малоземелье (несмотря на присоединение в 1957 году рай
онов севернее Терека) стали едва ли не главными проблемами.
Первый Чеченский национальный съезд, избрание Исполкома
Общенационального конгресса чеченского народа (ОКЧН) во гла
ве с советским генералом Джохаром Дудаевым.
Август 1991
Поддержка партийно-советским руководством ЧИАССР путча
ГКЧП, как результат
– дискредитация законных органов власти и
захват в сентябре власти в Чечне национал-радикалами из ОКЧН.
15 сентября 1991
Фактическое разделение Чечни и Ингушетии.
27 октября 1991
Избрание президентом Чечни Джохара Дудаева.
7 июля 1992
Вывод российских войск из Чечни.
31 октября
Кровавые столкновения в Пригородном районе Ингушетии,
«Осетино-ингушский конфликт», изгнание ингушей из Северной
Осетии.
Инспирированный Москвой неудачный штурм Грозного чечен
ской «оппозицией», а фактически
– завербованными спецслужба
ми российскими военнослужащими, захват их в плен.
Ультиматум Б.Ельцина чеченскому руководству с требованием
капитуляции.
11 декабря 1994
Ввод российских войск в Чеченскую Республику начало Пер
вой чеченской войны.
31 декабря 1994
Начало штурма федеральными войсками чеченской столицы,
г. Грозного, продлившегося до марта 1995-го. К апрелю установ
лен контроль над равнинной частью Чечни.
7–8 апреля 1995
«Зачистка» федеральными силами села Самашки, убийство
более ста мирных жителей в ходе карательной операции.
Начало широкомасштабного наступления федеральных сил на
горные районы Чечни.
Террористический акт в Буденновске. Отряд Шамиля Басаева
захватывает около 1500 заложников в городской больнице. Осво
бождение заложников в результате переговоров, начало в Гроз
ном мирных переговоров между чеченской и российской сторо
нами под эгидой ОБСЕ, признание де факто руководства сепара
тистов, полугодовая мирная передышка.
14 декабря 1995
Попытка федеральной стороны провести выборы «главы
Чеченской Республики», возобновление сепаратистами боевых
действий.
Террористический акт в Кизляре, захват более 1500 заложни
ков в больнице отрядами Салмана Радуева, бои в селе Первомай
ском.
22 апреля 1996
Убит президент Чечни Джохар Дудаева
23 апреля 1996
Президентом Чечни становится вице-президент Зелимхан Ян
дарбиев.
6–21 августа 1996
Чеченские отряды берут под контроль Грозный, бои в городе,
переговоры между Александром Лебедем и Асланом Масхадо
вым.
31 августа 1996
А. Лебедь и А. Масхадов в Хасавюрте подписывают совмест
ное заявление об основах отношений между Российской Федера
цией и Чеченской Республикой. Конец «Первой чеченской войны».
ХРОНОЛОГИЯ
31 декабря 1996
Российские войска покидают Чечню.
Избрание президентом Чеченской Республики Аслана Мас
хадова, официально признанное руководством РФ.
А. Масхадов и Б. Ельцин в Кремле подписывают договоры о
мире и принципах взаимоотношений между Российской Феде
рацией и Чеченской Республикой Ичкерия. Власть Масхадова
в разоренной войной республике непрочна. В 1997–1999 годах
республику покинуло практически все невайнахское населе
ние. Отток его начался в конце 1980-х годов и усилился после
прихода к власти сепаратистов, поскольку «русскоязычные»
жители Чечни стали объектом криминального давления.
Июль 1998
В Гудермесе столкновения между религиозными экстреми
стами и силами, лояльными Масхадову, который проявляет не
решительность и фактически теряет контроль над дальнейшим
развитием ситуации в республике.
Август-сентябрь 1999
Вторжение отрядов экстремистов из Чечни в Дагестан, на
чало боевых действий. Вторгшиеся отряды Басаева и Хаттаба
уходят обратно в Чечню.
Октябрь 1999
Ввод федеральных сил на территорию Чеченской Республи
ки, начало Второй чеченской войны.
Декабрь 1999
Федеральные войска пытаются штурмовать блокирован
ный Грозный, продолжаются бомбардировки и обстрелы горо
да.
Отход покинувших Грозный чеченских отрядов Грозного в
горы, бомбардировки и бои в селах Западной Чечни.
Окончание широкомасштабных боевых действий в Чечне.
«Главой администрации республики» (без существенных
полномочий) назначен бывший муфтий Чечни Ахмад Кадыров,
перешедший осенью 1999 года на федеральную сторону.
Лето 2000
Начало нового этапа войны: с чеченской стороны
– дивер
сионно-террористическая тактика, с федеральной
– «зачистки»
в селах, задержания и «исчезновения» людей.
Федеральная власть проводит тактику «чеченизации» кон
фликта, используя силовые структуры, сформированные из че
ченцев, и передавая полномочия лояльной чеченской админи
страции.
5 октября 2004
Ахмад Кадыров избран президентом Чеченской Республи
ки в составе РФ. Правозащитные организации отмечали, что вся
выборная кампания изобиловала серьезными нарушениями.
Многие международные наблюдатели отказались от присут
ствия на выборах.
Гибель Ахмада Кадырова в результате теракта.
Рамзан Кадыров, сын Ахмада Кадырова, назначен первым
вице-премьером ЧР.
29 августа 2004
Президентом Чечни избран Алу Апханов.
Рамзан Кадыров становится президентом Чечни.
15 апреля 2009
Официальное снятие режима контртеррористической опе
рации на территории Чечни.
ИНФОРМАЦИЯ ПО ТЕМЕ
Организации:
Международная Кризисная Группа (International Crisis Group)
www.
crisisgroup.org
«Мемориал»
h�p://www.memo.ru/hr/hotpoints/index.htm
«Нитап Rights Watch»
www.hrw.org
«Комитет против пыток»
http://www.pytkam.net/web
«Правовая инициатива по России».
«Кавказский узел»
http://www.kavkaz-uzel.ru
Радио «Эхо Кавказа»
http://www.ekhokavkaza.com
Альманах «Искусство войны» (война от первого лица
– творчество
ветеранов войн)
http://navoine.ru
Фильмы (художественные и документальные):
«Кавказский пленник», реж. Сергей Бодров (старший).
«Три товарища», реж. Мария Новикова.
«Чеченская колыбельная», реж. Нино Киртадзе.
Фоторепортажи:
Хайди Бренер:
http://heidibradner.com
Томас Дворжак:
http://www.magnumphotos.com
Статьи:
Игорь Каляпин: «Кавказские борзые».
Светлана Ганнушкина: «Право быть человеком».
Статьи и репортажи журналистов «Новой газеты»: Анны Полит
ковской, Аркадия Бабченко, Вячеслава Измайлова, http://www.
novayagazeta.ru
Дневник Полины Жеребцовой. Полина Жеребцова. Детектив-
Пресс, 2011.
Россия и Чечня: история противоборства. Корни сепаратистско
го конфликта. Джон Данлоп (английская версия: Russia Confronts
Chechnya: Roots of Separatist Conflict). Правозащитный центр «Ме
мориал», Валент, 2001.
Чечня. Год третий. Джонатан Литтелл. «Ад Маргинем Пресс», 2012.
Время Юга: Россия в Чечне, Чечня в России. Алексей Малашенко,
Дмитрий Тренин. Московский центр Карнеги, Гендальф, 2002.
Рабочие дни. Галина Ковальская. «Мемориал», 2003.
КАЖДЫЙ МОЛЧИТ О СВОЕМ
истории одной войны
Комитет «Гражданское содействие»
127006, Москва, ул. Долгоруковская д.33 стр.6 тел.
+7 499 251 53 19
факс +7 499 973 54 74
e-mail:
[email protected] www.refugee.ru
Подписано в печать
Формат 60х90 1/16. Печать офсетная. Бумага офсетная.
Гарнитура «Calibri». Объем 15, 0 у.п.л. Тираж экз.
Заказ
Грозный, Чечня, 2009 г.
Стадион Динамо, Грозный, Чечня, 2002 г.
Центральный рынок, Грозный, Чечня, 2002 г.
Грозный, Чечня
Улица Кирова, Грозный, Чечня, 9 апреля 2002 г.
Грозный, Чечня
Развалины школы, Грозный, Чечня, 2001
Митинг, Чечня, 2002 г.
Грозный, Чечня
Палаточный лагерь для беженцев «Спутник», Ингушетия, 2001–2002 гг.
Палаточный лагерь для беженцев «Спутник», Ингушетия, 2002–2004 гг.
Лагерь для беженцев СМУ, Ингушетия
Лагерь для беженцев, Ингушетия
Митинг, Чечня
КАЖДЫЙ МОЛЧИТ О СВОЕМ: ИСТОРИИ ОДНОЙ ВОЙНЫ
КАЖДЫЙ МОЛЧИТ О СВОЕМ: ИСТОРИИ ОДНОЙ ВОЙНЫ

Приложенные файлы

  • pdf 18357071
    Размер файла: 2 MB Загрузок: 0

Добавить комментарий