Iskry_pamyati

В. Б. Крючков

Искры памяти

Почему искры?
Но другого названия я не нашёл. Может, это слово родилось в поисках оригинальности, чтобы как то привлечь внимание к своей честолюбивой особе. Все эти записки задумывались, не как цельная хроника пересказа своей биографии, а как желание создать атмосферу времени, в котором посчастливилось, или суждено Богом и судьбой мне жить. Поэтому хронология и последовательность в этом опусе не всегда выдержаны. Не решена и первоначальная задача этой задумки: сделать этакую мозаику из достоверных эпизодов случайно приходящих воспоминаний, фактов, свидетелем которых я был сам или записанным по устным рассказам близких людей, которым я верил как самому себе. Но, сразу же, с первых страниц меня потянуло в историю, к попытке "философствовать" и делать свои заключения о прожитом и происходящем в своё время вокруг. Вероятно, я переоценил себя. Дело в том, что описанием не всегда удаётся передать своё настроение, переживания и картины, которые могут сохраняться только в памяти пережитого и в настоящее время вполне осознанного. И приходят на память, как искры. Как то, в бесплодных попытках претворения в реальность своих задумок, сами собой пришли слова: не знаю - удачные ли. Но судить вам. "Буду рад, если понравятся, не понравятся, смолчу". (Некрасов)


Откуда я родом.
I

По преданию наша деревня Яровщина была образована в Екатерининские времена, после того как был построен Екатериновский тракт, связывающий Москву и Киев. В наше время эта дорога и сейчас, кроме первого названия, зовётся ещё Брянским Большаком. До войны эта дорога содержалась в образцовом порядке и была оживлённой магистралью, связывающей Сухиничи-Жиздру-Брянск. Сейчас эта дорога потеряла своё значение, ещё задолго до того, как была построена бетонная автомагистраль, пролёгшая в стороне. Первой причиной её умирания послужило то, что она не выдержала тяжёлой техники. Глубокие колеи прорезали её. В низких местах провалилась. И сейчас от Жиздры до Брянска она заросла лесом. Во многих местах распахана. Но на песчаных сухих местах сохранились ещё куветы. Между Жиздрой и Сухиничами дорога ещё сохранилась, кое-где покрыта гравием, но разбита.
Ещё на моей памяти дорога была живописна и красива. Сама дорога представляла собой не одну, а сразу три ленты бегущие параллельно. Широкая центральная, аккуратно окувеченная канавами, и две боковых, отделённых неширокими полосами лугов от центральной , колышущимися травами и обсаженными с двух сторон старинными двухсотлетними берёзами, где в летнее время можно было спрятаться от жары в тени свисающих почти до земли девичьих кос этих прекрасных деревьев. Берёзки стояли ровными аллеями и убегали далеко-далеко в неведомые края, и не было им конца и края. От ствола каждого дерева, как огромные жилы на натруженных руках, в разные стороны земли выступали корни, поросшие, как зелёным бархатом, мелким мохом, - кукушкиным льном, чабрецом, который у нас называли Богородицкой травкой. Когда начиналась грибная пора, здесь всегда можно было найти, толстые крепкие загорелые боровики, цветом от лёгкого бронзового до тёмно-шоколадного. 

~~~

Жители нашей деревни - не аборигены этих мест и были переселены сюда: одни утверждают из под Калуги, а другие - аж из под самого Петербурга. То, что не аборигены подтверждает то, что говор моих односельчан до недавнего времени сильно отличался от говора соседних деревень: Орли, Сосновки, Песочни, Авдеевки. Там сильно "кагокали" - (каго, чаго, яго), у нас вокали.
Яровцы так примерно передразнивали говор соседей: "Я касю, а волк бягить. Я ны няго: Ай, сгарел? Тут та я яго видял". По-разному назывались и предметы домашнего обихода. У нас -"валек", у соседей -говорили "пральник"; у нас -"рубильник", там -"скалка" и т. д.
О том, почему деревня зовётся «Яровщиной» существует две легенды. По одной из них в глухом месте, в дремучем лесу, там, где расположена наша деревня, сразу же, как только построили тракт поселились два брата разбойника, которые подстерегали свою добычу на мосту через ручеёк, который вытекал из говорливого ключа, спрятавшегося метрах в ста от дороги, который и поныне называется Яровец. Один из них, которого прозывают Ярый, во время дележа одной из добыч убил своего брата. А когда сделал это, ужаснулся. И чтобы в этом месте, где был совершён тяжкий грех, не случалось ни грабежей, ни убийств, в одну ночь он вырубил лес, стащил его в кучи и сжёг, где образовалось поле, а сам сдался царским властям.
По второй (она, кажется, ближе к истине) первые поселенцы расчистили поле в лесу и посеяли яровую рожь (ярицу). Отсюда и название: Яровщина, Яровец. По почтовому справочнику, где перечислены все населённые пункты, имеющиеся почтовые отделения с названием Яровщина существует только два: в Жиздринском районе Калужской области и в Ладейнопольском районе Ленинградской. Поэтому есть повод считать, что наши предки переселились сюда всё-таки из-под Петербурга. Хотя это, скорее, догадка, которую вряд ли можно подтвердить. (Где-то в подсознании, всё-таки, скрывается потаённая мечта как-нибудь доехать туда. Чтобы это установить, надо послушать говор коренных стариков из тех мест, послушать их легенды, побасенки, ознакомиться с названием урочищ или мест. Может, существует какая-нибудь похожесть в чём-то. Но это лишь мечта.)
Люди в нашей деревне жили не крепостные, вольные. И звались экономическими или государственными т. е. однодворцами.

II

Хочу представить себе свою деревню, какой она была сто пятьдесят - двести лет назад. Небольшое поле, отвоёванное тяжким трудом у дремучего леса. Место низкое, гиблое. Непролазная топь упирающая, если смотреть, идя с Жиздры на Брянск, слева в сосновый могучий бор на Жириковой горе, справа толстые ольхи по низинам болотистых проток от многочисленных ключей тянущих на север к речке Песочне. За речкой уже обжитые места, там на пригорке с небольшой деревянной церквушкой село Песочня. А пока вдоль дороги ютятся десятка три добротных рубленных в угол домов, крытых соломой. Где-то напротив колодца, почтовая станция, куда со звоном несутся тройки. Проходит лет десять - двадцать. Лес от деревни отступает. Там, где на горе был бор, узкие полоски крестьянских наделов. Направо, обойдя болотца, уже ухоженные луга, с высокими буйными травами. А у ключей, чуть подальше чтобы, не дай бог, не повредить "кормилицу", ручей расширен в небольшой котлованчик, берега которого укреплены надёжным срубом. Чтобы противоположные стены сруба не расходились, они надёжно связаны дубовыми матицами, на которых уложены доски. Здесь стучат вальки: бабы поласкают белье, предварительно расстелив длинные дорожки холстов, чуть в стороне, на лужку, чтобы отбелить их на солнце, а заодно и похвастаться, что долгую зиму не только байки друг другу сказывали, а и пряли при лучине, ткали.
Слышу их говор.
- Степох, а штопай-та тваи халсты как рядно толстыи?
- А ты думаешь твои тоньша?
- А то?
- Ох бабы-ы, а какой я надысь сон видела-а ...
- А вчера Маланья-то отчубучила: идёшь из церкви, рубаха мяшком, панёва набоку. Спрашиваю: Хто в церкви на заутрене был. А она: Стешка Рукапетов, да Яким Ярасов, да я, а прочии -мелочь пузатая.
- Так и сказала?
- Так и сказала.
- Ну ета уж совсем баба забряхалась.
- Бабы, так стать про неё сказывали. Спрашивають у ней зимой: Маланья, чаво ня прядёшь лен. А она: так день короток, а ночью тямно. Вот Велик день настанет тогда все и напряду. Велик день настал: люди в церковь богу молиться, да на красную горку играть пошли. А она с кудолей на крышу забралась и прясть стала. Да не успела.
- Што правда, то правда. Вон ни одного холста не принесла отбеливать. И сюда на речку нос не кажет. А хорохориться - куда там...
- И-е-эх, бабы! Все про людей, да про людей. А сами то мы лучша что ли. Вон поп батюшка говорит: не судите и не судимы будете.
- Ой, бабы. А я то все гадала чаво этась Матрюшка на нового попика засматривается. А ён тото ей библию одной читает.
- Да полно тебе, пустомеля ...
- А чаво. Мужа то в рекруты забрили. Можно сходить и к попу поисповедоваться -парирует пустомеля и закручивая выстиранную рубаху начинает напевать приплясывая:

А поп кадилаю кадит, кадит, кадит
А сам на милую глядит, глядит, глядит.

Конечно, приведенный разговор всего лишь фантазия моя, построенная из врезавшихся в память словечек, прибауток, сказок, слышанных в детстве от бойких на язык деревенских женщин. Иногда вздорных, веселых, ехидных, но великих тружениц, которые могли побраниться, посмеяться над собой, над другими, спеть озорную или такую задушевную песню, что непрошенная слеза сама собою срывалась с ресниц слушателя.

~~~

Со временем леса отступили. Высокая гора обнажилась. Поля перемахнули через нее, потянулись вдоль большака, чем дальше от деревни на юг, тем уже и уже. Здесь начинались знаменитые брянские леса, именуемые Жиздринско - Брянским полесьем. Земли здесь - тяжелые суглинки, но плодородные, как говорили: посади оглоблю на завтра дуб вырастет.
Деревня Яровщина сомкнулась с соседним селом Песочней, разделенная естественной границей речкой с тем же названием.

III

В юности я упивался стихами одного известного поэта. Там были и такие строки, осуждающие, по всей видимости, Есенина:

Один поэт, стихи писавший броско
На сквозь пропахший козьим молоком,
Писал, что будто б Родина березка
И ручеек, где бегал босиком

И дальше утверждал, что это не Родина, а всего лишь уголок, а Родина - это и рязанщина, и тульщина и псковщина и Сибирь вместе взятые. Сквозь призму лет сейчас ощущаю, что то толкование Родины которое сотворил мой кумир; - это Родина мотылька. И, вряд ли, нормальный человек чувствует себя уютно в этом мире, если он напрочь оборвал свои корни от того ручейка, от той невзрачной кривой березки, непонятно как оказавшейся среди широкого поля, или от того островка лозняка, каким-то чудом уцелевшим среди дикого разгула мелиорации, где все еще находят приют соловьи и другие беспечные птахи, которым становиться все теснее и теснее. Не научившись боготворить малого, не сможешь полюбить великого.

~~~

С Голышовой горы, расположенной на Север от деревни за селом Песочней, открывается живописная панорама на прилегающие окрестности. Старинная дорога манит под горку, но уходить не хочется. Справа от полотна, за ручейками, обозначенными порослями ольхи на склоне деревни Сосновка. Подальше в двух верстах от нее угадывается Орля. Прямо, по поросли перелесков цыплятками разбежались дома Авдеевки. А у подножья горы Екатериновский большак круто забирает к западу. Тут же начинается длинный ряд домов Песочни, за речкой переходящей в Яровщину. На краю этого ряда у подножья противоположной отсюда Тишинской горки угадывается, да нет, не угадывается, а вся на ладони, но такая миниатюрная аллейка берёз, посаженная отцом еще в тридцатом году, сразу же после того как построил свой дом, крыша которого видна отсюда. А там синеющими грядами без конца и края леса...
Наш дом стоял на краю деревни, на небольшом взлобке начинающегося пригорка, оканчивающейся большой низиной. Прямо за домом пригорок круто начинает подниматься вверх и переходит в Тишинскую горку. Одно торцевое окно смотрит на юго-запад. Между южными яровщинскими (яровскими - говорят у нас) и орлинскими угодьями неширокая болотистая полоса - непроходимые заросли из ольхи и краснотала, у которых буйствуют заросли малинника, ежевики и медунишника - это Кудряшово. Тянется оно вдоль большака верст на восемь. Болото питает многочисленные родники с чистой, прозрачной, ломящей зубы водой. Найти подход к каждому из них было мудрено. Можно было угодить в топь. И какой только дичи тут не водилось. Тут утки, куропатки, тетерева, совы, филины (сычи), сизоворонки, кулики, бекасы, дочти все породы ястребиных. Вся эта дичь была охотникам недоступна. Если чем и было можно поживиться, то только по закрайкам болота. Можно было подстрелить тех бедолаг птиц, которые по легкомыслию покидали свою естественную защиту. А зимой когда болото замерзало здесь хозяйничал пугливый заячий "народец", который торил свои тропы, лисы и многочисленные лики тетеревов.
Два других окна смотрели на северо-запад. Напротив дома окаймляется кустарником дорога на Орлю. Сами дома соседнего села скрывает невысокая горбинка поля, но видны отдельные крыши и верхушки деревьев. Вдоль дороги растут огромные ракиты, березы, мелкая поросль березняка (Бордики), олешники (Сычево). На горизонте, в верстах трех от Яровщины редкие высокие старые сосны. Под ними буйная поросль молодого сосняка. Этим углом я любил любоваться во время летних закатов, когда натруженное солнце на прощание дарило людям незабываемые картинки земных и небесных красот. Оно огромным багрово-огненным шаром касается неровной кромки сосонника, причудливо вырисовывая на своем фоне огромные темные шапки старых сосен, и медленно тонет в нем. Последние его лучи освещают громоздящиеся над ним ярусами облака, образующие сказочные картины гор с садами и дворцами. Картины медленно меняют свои очертания, перегруппируются в новые, поражая взгляд своим величием и великолепием.
Но вот солнце скрылось, но его свет еще вовсю властвует в небе. Облака куда-то исчезли и образовали в полнеба крыло жар-птицы из мелких сизых облачков - перьев, отороченных по краям золотым позументом. Сквозь перья-облака видно уже догорающее спокойное небо. Вспыхивают первые звезды.
На юго-восток, юг и юго-запад от деревни мелкие перелески переходили в леса. Сумрачные ельники перемежевались с сосновыми борами, зарослями из орешника, молодого липняка, крушины, со светлыми березняками и солнечными полянами поросшими земляникой. Под сенью лесов черника, малина, ежевика, на лесных болотцах клюква, А грибов, каких только не было!
Сейчас этих красот и богатств поубавилось. Многое исчезло или оскудело уже на наших глазах. Золотое донышко речки Песочни, где в детстве ловили руками налимов, огольцов и небольшими сачками (саками) плотву, щучат - светлая в былые времена вода в ней замутилась. Рыба исчезла, заплыли глубокие омуты и чистые "бучки", где купались. Сейчас в Песочне уже не искупаешься. Низину перед Орлинским сосонником осушили, а, если точнее, уничтожили, а заодно с ними и светлые, не пересыхающие в свое время ручейки: Орлинский, Слабцы, Ляпино. Зимой на полях не увидишь уже "мышкующих" лис. Нет зимних заячьих троп, можно встретить только одинокие следы.
От былых лесов осталась только оболочка - мелкие перелески по окраинам, а на месте высоких борув, светлых березняков и осинников непролазный хмыз с невыкорчеванными пнями и догнивающими остатками невывезенной древесины. Брусника, которую заготовляли (мочили) семьи в округе сорокаведерными бочками, сейчас деликатес. Черничники исчезли, а что такое клюква - молодые земляки уже не знают. Нет уже белых груздей, боровик -редкость.
Конечно, все это богатство уничтожено не руками тех одиноких стариков и старушек, доживающих свои век в покосившихся домишках и не сменявших своих родных мест ни на какие блага, а людьми-мотыльками, прыгающими с места на место, как с цветка на цветок. Но если мотылек, севший на цветок делает свое благое дело, то мы - люди-мотыльки его только подминаем под себя. И выпрямиться в полный рост после нас такому цветку очень часто бывает не по силам.

IV

Как уничтожили Кудряшово, а вместе с ним уникальную округу? А очень просто. Кому-то заезжих варягов не понравился этот болотистый олешник, который кормил три соседние деревни - Яровщину, Орлю, и Кресты, разве, если только малиной. Ну, еще рубили здесь дрова. Но чем больше рубили, тем гуще становился олешник, тем непролазней он становился. На месте одного срубленного, через один другой десяток лет вырастало множество новых. А польза? Да никакой -решил "варяг" А вот если это болото осушить, тут корма для скота можно выращивать немало. Прилетел "Кукурузник", сделал несколько заходов, а через неделю люди ахнули. На месте зеленого Кудряшова торчали безлиственные деревья. После такой "операции" заповедный уголок не воскрес. То, что люди рубили и не смогли извести столетьями, "умные" головы уничтожили за два часа. С гибелью Кудряшова погибли и ручьи, которые я называл выше и стала чахнуть и покрываться струтьями окрестная земля. Не обратимые изменения претерпела и речка Песочня. Те буйные травы, которые получали в течении трех - четырех лет на месте бывшего дикого уголка конечно ни в какой мере не окупили потерь фауны и флоры. Песня "варяжского гостя" прозвучала, как упокойная. А сколько таких уникальных уголков загублено по всей России? Не счесть.

~~~

Человеческая память всегда склонна выхватывать из прошлого отрадные и радостные картинки, и поэтому прошлое окрашено в теплые мажорные тона, окутанные светлой грустью. В какое-то время, незаметно для себя мы теряем остроту восприятия, непосредственность, дар восхищаться и созерцать. Житейские передряги все дальше и дальше уносят нас от своих истоков. Мы черствеем и за своей загруженностью забываем самое сокровенное.

V

Но колесо недальновидности и авантюризма прокатилось не только по земле, но и по людским судьбам. И не всех можно обвинить в том, что они якобы в погоне за длинным рублем променяли родину, оборвали корни. Немногие из покинувших свои родные селения крепко обосновались в городе и нашли то, что искали. Когда наших отцов лишили статуса хозяина, их хлеборобный труд стал оцениваться не полновесным урожаем в закромах, а обезличивающей палочкой-трудоднем, который зачастую не отоваривался и обещанными ста граммами зерна, то они не пожелали этой доли своим детям и сами еще оставались на земле, правдами и не правдами старались устроить их туда, где платят за труд. В школе нам так и говорили: вот если ты будешь плохо учиться, то придется тебе в колхозе навоз ворочать или коров пасти. И мы едва окончив семилетку старались попасть в техникумы, в ремесленные училища. И получить какую угодно специальность, но только не сельскую. Не многим это удавалось сразу. Но не мытьем, так катаньем: по вербовке, по орrнаборам бежали из деревень, как черт от ладана.
А что же мы нашли, попытавшись избавиться от "запаха козьева молока", в далеких краях, чему научились? Всему чему угодно, только не привязанности к новым приютившим нас берегам Вертинок, Устюжанок, Которянок. К ним мы так и не прикипели. А по ночам изредка нам снятся в первую очередь все-таки те ручейки, где мы бегали босиком и те просторы, где впервые услышали трель жаворонков, песню токующих тетеревов, увидели и поразились бездонностью неба. А то, что земля ранима, осознали слишком поздно. Найдем ли мы обратный путь к своим истокам, чтобы блудным сыновьям вернуться к родному порогу, припасть к земле и сказать - прости? И сможет ли она нас простить?

VI

Человек начинает ощущать себя человеком с тех пор, когда приходит к нему осознание. В начале это картины, как искры врезаются на всю жизнь в память. Потом этих картин больше и больше, из которых складывается осознанная прожитая жизнь. Многое забывается, уходит из поля памяти, но вдруг снова они всплывают в сознании, и уже в зрелом возрасте мы поражаемся:
- А ведь это было! Общая окраска жизни все-таки складывается из светлых воспоминаний. Они как-то увозят в затемненные уголки памяти мрачное и страшное. Но стоит заглянуть в эти уголки и все тело на какой-то миг парализует зябкая дрожь, когда какое-то чудо, невидимая добрая рука отводили от, казалось бы, неминуемого конца. И граница между жизнью и смертью сужалась до долей секунды, каких-то ничтожных сантиметров и в самое последнее мгновенье кто-то подбрасывал тончайшую ниточку, которая вытягивала тебя из пропасти. И судьба становилась снова благосклонна к тебе.
Когда деревня коротала долгие зимние вечера при свете лучин, не помню, но помню военные и послевоенные коптилки. А пятиленейная лампа, что приобрели где-то в 46-ом году, казалась чуть ли не солнышком. А единственная электрическая лампочка, которая изредка загоралась в деревне у кинопередвижки, казалась чудом из чудес.
Послевоенная деревня все еще сохраняла многовековой русский уклад натурального производства. Еще оставались запасы домотканой одежды, которые скрипом пополнялись руками сельских тружеников. Все еще ходили по деревенским улицам, возвещая о себя монотонными выкриками: "Шить!, стегать! Шубы шить". И в каждом доме находились для них ношенные и переношенные полушубки, зипуны, поддевки, чтобы перекроить три хламины в одну приличную. И женщины еще бойко могли орудовать иглой, шили исподнюю и верхнюю одежонку и расшивали причудливыми узорами. Проворно сверкали в их руках вязальные спицы под грустные, веселые, иногда заунывные песни. А по вечерам жужжали прялки или крутились веретена, вытягивая бесконечные нити из лохматой кудели.
- Я за зиму напряла холста на девять стен - хвалились бабы друг перед другом. Много это или мало. Попробуем пересчитать. "Стена" - это девять аршин (длина крестьянской горницы) или шесть метров (9х7=6,31м). В одной "стене" 8-12 пасм, в пасме 20 нитей. 12х20=240 нитей в стене или 240х9=2160м. А в девяти стенах это составит около 20 верст. Но это только на основу, т. е. на продольную часть холста. Да столько же нужно для поперечной части. И так сорок верст пряжи. Но всю эту махину, прежде чем отпрясть, надо было вырастить лен, выдергать его, отмочить в бочках, расстелить, выдержать под дождем или снегом, высушить, отмять на мялках, после отделить от костры, расчесать и только после этого отпрясть. А потом эту бесконечную нить ссучить, основать, навить на стан (так назывался самодельный ткацкий станок), заправить в нити с торца.
А там еще лапти, кадки, санки и сани и разная мелочевка. Все это делалось руками. И почти каждый мало-мальски уважающий себя мужик или баба должны уметь делать это. А там сев, сенокос, жатва молотьба.
Сейчас мы хвастаемся своей ученостью, а на все лады карим темноту, безграмотность и невежесть старой деревни. Но что дала нам современная провинциальность? Всё то мы знаем, а сами делать ничего не можем. И рукодельные люди большая редкость. А если кто и владеет в совершенстве двумя, тремя операциями в каком-нибудь производстве, так это уже специалист высшего класса. И трубят о нем и газеты и радио.
А если имеем о том производстве полное представление - так уже нашли титул инженера, ученого человека.
Если мы с горем пополам усвоили азы математики, научились бойко читать, скользнули по верхушкам истории, географии и не вчитались, как следует, в Пушкина, Толстого, Горького. Очень бойко судим об их достоинствах и недостатках, так смотришь уже у нас среднее образование, на которое потратили целых десять лет в отрыве от практики. И вот к своему совершеннолетию подходит человек, который смутно разбирается в чем-то, но за душой не имеет ни жизненной хватки, ни уменья, ни опыта. И свою первую специальность приобретаем после службы в армии, будучи уже мужем. Запросов и амбиций у этого человека к этому времени в мешок не уложишь, а как реализовать их, мы не знаем. А раньше было проще. Еще, будучи ребенком, чуть ли не с молоком матери он впитывал в себя секреты того или иного мастерства. Может и плохо разбирался в устройстве общего, но в том, что его окружало, к своему совершеннолетию он чувствовал себя как рыба в воде. И в усвоении смежных профессий ему не надо было трехлетнего ПТУ. Ему достаточно было увидеть и попробовать самому. Не потому ли тогда не было недостатка в гончарах, плотниках, столярах, иконописцах, столярахкраснодеревщиках, мастерицах-кружевницах, кузнецах... И это сейчас мы сейчас называем темнотой.
А попробуй усвой секреты мастерства после того, когда тебе восемнадцать. Он созрел сексуально. А содержать труды своей любви еще не в состоянии. Хорошо если маменька с папенькой за плечами. Помогут. А нет - так прощай семья, прощай мораль: нельзя взять умением, можно горлом, а то и насилием. Силенку то он накачал на боксерской груше, или на ковре, или на ковре для каратэ. Паразитировать куда проще.
И вот удивляемся: откуда такая волна насилия, дебилы, жестокость? А все оттуда же, от неумения, от нежелания трудиться. И тут уже цепочка вяжется другая, и уводит в другую сторону.
Нет опыта - нет уменья. Нет мудрости - нет ума. Природа не любит пустоты. На ухоженном поле растут полезные нам травы, злаки, овощи. Заброшенное поле зарастает чертополохом. Отравленная земля поит флору ядом. Оттого и нитраты и изотопы, период полураспада, которых 350 лет, будут губить землю.
На мою родную деревню и окружающие селения в черную годину восемьдесят шестого опустилось радиоактивное пятно. Около Киева аукнул ось, около Москвы -окликнулось. И не только у Москвы, а в радиусе от 500 до 1000 верст. Здорово же мы "аукать" может. Современный "Адихмантьев" сын хотя и не свищет, но сопит куда зловещей, чем перед богатырем святорусским, тот соловей разбойник. Народиться ли новый Илья Муромец способный избавить нас от этой суперпогани?
А откуда она пришла эта погань?
Ах, да! Вспомнил!
"Мы рождены, чтоб сказку сделать былью"...
<...> Оборванные, но, все таки, были мы краснощекие: от лебеды, да хлеба из осота. "Ножичком не режь, бери ложечку да ешь" - приговаривала мама, раздавая домочадцам по липкому, черному, как деготь ломтику хлеба. А суп из лебеды, щи из крапивы! Да это же объедение. Щавель ... А побеги на молодом сосоннике у нас в деревне называли конфетами. И в первой половине лета мы, пацаны, уплетали их за обе щеки, как зайцы капусту. К августу "конфетки" грубели. Но зато все поля засеянные викой и горохом по всей округе верст за семь подвергались нашим набегам, которые частенько заканчивались паническим бегством, и боязнью вернуться в деревню. "Не поджидают ли нас из милиции"? Страхи такие были не беспричинны. В сорок шестом году одна вдова возвращалась из участковой Кореневской больницы (это верстах в шести от нашей деревни). На гороховом поле прямо за дворами соблазнилась и нарвала в платок стручков. Её поймали, хотя она и не пыталась никуда убегать. Взвесили. За четыре килограмма стручков по "золотыми словами написанному сталинскому закону" получила четыре года тюрьмы. И надо благодарить бога, что вернулась оттуда, и до конца своих дней безропотно трудилась, "поднимая сельское хозяйство".
Но судили не только за горох.
Другая женщина, то ли вдова, то ли солдатка разозорничалась и на колхозном току спела частушку:

Ох, пятица, да пятилетица,
Идет баба из колхоза
Попа светится.

А "толкачем" на молотьбе из района был прокурор. Благо безграмотной оказалась. Но пока таскали на допросы, слез немало пролила.
Односельчане сиксотничали мало. Но был "всевидящий" глаз вроде негласного надзора. Как их называли в древности сатрапами.
Сцепятся в отчаянии две вздорные бабы, и начнут полоскать родственников чуть не до десятого колена. И потешались люди, слушая, что у этой, которая в рваной юбке, прадед конокрадом был, а у той, что в дырявой кофте дед свою бабку с жадности с голоду уморил. А когда эти выяснения заходили не в столь отдаленные времена и касались у кого кто "кулак" или «иссер» (эсер), зеваки смеяться переставали. Не дай бог этот "глаз" мимо деревни над подрессоренной пролетке проезжать будет. И поэтому фраза "прикусите язык обе" действовала магически. И уже через минуту было обезумевшие бабы обнявшись плакали или плясали, подпевая:

Ах, Семен, Семен
Наколи мне дров.
Не наколешь дров,
Не напеку блинов.

А у обоих Семены головушки за Родину, за Сталина положили. Это уже не фантазия. Это врезалось в память. Тогда в далеком детстве подобные картины воспринимались нами детьми, как веселые спектакли. А на рассказы (вернее, комментарии) о страшных делах полушёпотом с оглядкой, чтоб никто не подслушал в окно, бойко парировали заученными словами о темноте и безграмотности. Ох, как нам хотелось быть похожими на Павлика Морозова. Но в этом отношении мы Павлику в подметки не годились. «Кишка тонка» - так нас корили наши советские учителя. А еще они нам, которые плохо усваивали историю СССР, говорили, что если плохо будем учиться, то не станем ни капитанами, ни летчиками, ни инженерами. И придется нам коровам хвосты крутить (пасти их, значит), а то и вовсе их навоз ворочать.
- "Фигушки" - сопели мы в две дырки, все равно в город удерем. А печать на справку от колхоза, чтобы заручиться паспортом, без которого и поныне и шагу не ступишь по бескрайним нашим просторам, как-нибудь наши папаши, у которых они с войны вернулись, за бутылку, за угощение
всемогущий председатель милостиво шлепнет. А не шлепнет и в самом деле беда.
Отличники в этом были на коне. Если тебе директор школы (не за так конечно) похвальную грамоту подмахнет, то прямо тебе дорога в любой техникум после семилетки обеспечено. А на "неподмахнутые" грамоты скупились наши прославленные педагоги. А так на общих основаниях сдай экзамены. А конкурс там до двадцати человек. Широка была дорога к знаниям, что и говорить.
И мы старались!

VII

Ловлю себя на том, что в записки нет то и нет это, вкрадываются современные мотивы критиканства; все-то было плохо и все мы были рабами и скотами и вот наконец-то появились "новые" пророки, которые своими откровениями помогут нам всем избавиться от скверны и поведут нас к новым горизонтам. Но горизонты видно для того и существуют, чтобы манить. За последние два года на головы людей свалилось столько негативной информации о прошлом, что становиться не по себе. Если в первое время все воспринималось как достоверное разоблачение. То сейчас в этом море нет то и нет это, угадываются подтасовки, смакования, что отсюда не служит понятию истины. Пресса, радио, телевидение - бросились из одной крайности в другую. И отчетливо в этой какофонии угадываются новые и тоже нечистоплотные дирижеры. Очень плохо, когда прошлое начинают рисовать однобоко. Если раньше старались показывать фасадные стороны, то сейчас частенько знакомство с тем или иным событием начинают показывать с изнанки. Смакование грязи, передергивание фактов, предвзятость, погоня за сенсациями. Ударить читателя, зрителя ни как не иначе, как «обухом по голове!»
Да, да, да! Все это было, Но привело нас к этой катастрофической черте нечистоплотность полубогов, или их безграмотность, вера в свою непогрешимость и монопольное право власть предержащих на истину. А уж эта истина каждым трактовать на свой лад и на свой вкус; и каждый её рядил в свои одежды. Пока одежда лжепророков была достаточно прочной, и ею можно было спрятать свою неряшливость, нечистоплотность все выглядело нормально. Но вот верхняя одежда истлела настолько, что латать её стало уже невозможно и она не в силах уже спрятать всю грязь, что накопилась за долгие годы. Тут бы банька хорошая помогла, но мы пока пытаемся стряхнуть её ладошкой или сдуть как пылинку. Но этих пылинок накопилось такой слой, и этот слой так пропитан липким фарисейством, что дело безнадежное. И банька была бы кстати. Хорошо пропариться и смыть эту грязь. Но где взять мыла столько?
Да простит меня боженька за эти сверхизложенные мудрствования.

VIII

В нашей средней полосе России, земля не всегда могла дать все необходимое для жизни. И поэтому люди кроме хлебопашья занимались еще и промыслом, в большинстве случаев отхожими. В одном мастерили бочки, в другом плотничали, в третьем гончарили. И каждое село чем то славилось: в одном гончары изумляли, в другом - кружевницы, в третьем делались самые лучшие бочки. По селам ходили бродячие артели плотников, колодезников, портных.
Яровщина, Песочня, Орля, Сосновка славились пильщиками-мастерами по распиловке древесины на доски и тёс. Пилорам в начале века не было. И вся эта работа производилась вручную. Работа тяжелая, под стать бурлацкой, требующая сноровки и умения. Кроме недюжинной силы надо было и пилу править. Инструмент: двухметровая продольная пила (сивка), топор, клин и деревянный двухаршинный кол. Стан-козлы ладили на месте. Пилили сосну, ель, осину, дуб. На распиловку шел кряж длиной девять аршин и толщиной от восьми до двенадцати вершков (вершок - около 4,5 см). Были и тоньше. Из толстых кряжей пилили обрезные доски.
Мои понятия о рынке, как у того студента, похожего на собаку, у которого глаза умные, а объяснить суть вопроса не может. Хотя, казалось бы, чего тут не понятного. Делай, что можешь, и продавай тому, кому плоды твоего труда необходимы. А за вырученные деньги покупай то, что тебе необходимо. Но когда же касается непосредственного исполнения у этой истины, почему-то концы с концами не сходятся. Например: я делаю, делаю, делаю, а выручки моего делания грош. А на этот грош то, что мне надо я купить не в состоянии. А второй ничего не делает, не то что рубли, а целые червонцы шелестят, и покупает он на них то, что нужно и не нужно. То, что ему нужно он с успехом употребляет, а что не нужно выбрасывает на помойку или за новые червонцы в тридцать три дорого продает опять тому же, кому это нужно. А потом и эти червонцы тоже или для туалетной бумаги использовать - врачи не советуют, негигиенично. И вся гармония рыночных мелодий почему-то в какофонию превращается.
В математике я не силен, но твердо убежден, что две её особы, так называемые прогрессии одна по фамилии Арифметическая, а вторая - Геометрическая при случае друг другу кукиш с маслом или без показывают. Особенно если одна падает, а другая поднимается по возрастающей. Сердцем чую, а доказать не могу, что что-то и в наших рыночных отношениях подобное происходит.
Но хватит мудрствований.

Мои предки и родные

Моя мама, Аксинья Игнатьевна, в девичье Комарова, была очень практичной женщиной. Грамоты почти никакой, но могла читать, писать, неплохо вела счет деньгам. Была очень бережливой. Скупость сочеталась с мудростью. Очень обижалась на своего отца, нашего деда Игната, за скупость.
«Бывало уже в девичестве попрошу у него: тятя, купи платок, а он - ох не моль тебя возьми, а рожна не хочешь. Так вот в обносочках за муженька и выходила. А деньги у него были, Управляющим был у барина Семищева. Берёг, думал землицы себе купит. А в революцию все деньги сгорели» - рассказывала она.
В молодости по рассказам была красавицей, певуньей, плясуньей. Но после войны отошла от этого и переменила веру, стала баптисткой. Это было на моей памяти. Она очень дружила со своей двоюродной сестрой Ариной, которая приняла эту веру намного раньше её. Вероятно, были разговоры между ними. Но мать воздерживалась, сомневалась. Сразу после освобождения от немцев время было тяжелое, трудное. Об отце пришло известие, что он пропал без вести в 1943 году. Все тяготы о семье легли на плечи матери. Нас в семье, кроме её, оставалось четверо. Маша, Володя, я и Клава. Маша - старшая сестра, в то время работала в Брянске вагонным мастером, была тогда такая специальность, Володя учился в Коренёвской школе. Во время войны в 42 году умерла сестра Шура, которая была старше меня на 2 года (1935г.р.). Мама чудом сберегла корову. Это очень облегчило нашу судьбу. На ней пахали, возили для постройки лес. И ко всему прочему она неплохо давала и молока. Помимо обязательных заготовок и расходов мать выкраивала молока и для продажи. Ходила за восемь километров к проходящему поезду на станцию Судимир. К молоку пекла какие-то лепешки.
Во время одного из таких выходов, к ней пристал оборванный мальчишка и попросил дать ему молока. Мать не уступила. Парнишка стал ёе укорять в немилосердии. Мать оставалась непреклонной. Парнишка долго вертелся около торгующих женщин, но так никто и не сжалился над ним. Тогда он подошел к матери и сказал:
- Ну, вот, тётка, запомни, что кому-нибудь из твоих детей придется быть голодным и тоже будет нелегко, как и мне сейчас, и им тоже никто не поможет, - вспрыгнул на подножку проходящего поезда. Матери показалось, что он заплакал. У неё помутилось в голове. Бидон с молоком выпал из рук и опрокинулся. Лепешки, которые остались, раздала пассажирам. Со станции пошла не домой, а в деревню Полом к своей двоюродной сестре Арине. У неё в слезах и лихорадке провела остаток дня и ночь. Домой появилась под утро, застала нас с Клавой (младшей сестрой) плачущими и голодными. Сама плакала и каялась. К нам в дом зачастили из Полома баптисты. Собирались, читали библию. Плохого сказать и, тем более, подтвердить досужие вымыслы о приписываемых изуверствах и прочих страшных грехах этой общины не могу. Это были в основном женщины со сломанными и исковерканными судьбами. Ни кому они не желали зла. И все свои проповеди сосредотачивали на десяти библейских заповедях. Людей, не разделяющих их взглядов, приходивших на их собрания, от себя не отталкивали и терпеливо вели с ними беседы. И если вели, то доброжелательным тоном. Люди, читавшие библию и верующие, во многом соглашались с ними, но, как обычно, осуждали их за неприятие икон и отказ при молитве осенять себя крестом. На все это у них было своё толкование, не лишенное логики.
Но, тем не менее, её принадлежность к вере давало нам, детям много неприятностей. Нас называли и "протестантами" и "атеистами", в детстве это очень ранило.
Когда вернулся отец (он отыскался в 1945 году в плену), откуда освободили его американцы. А до 47 года октября месяца, как военнопленный, он работал на шахте в Кузбассе. На почве вероисповедания между ним и мамой возникали споры, иногда довольно неприятные. Но мама до самой смерти не отреклась от своей веры. И оставалась в пределах её устоев сама фанатически преданной, но никому не пыталась навязать ёе силой. В спорах на религиозные темы была категоричной и на любые вопросы отвечала строками из библии (а знала она её надо сказать превосходно). А своими вопросами могла поставить в тупик довольно образованных людей. Надо сказать, что спорить с ней на эту тему было довольно интересно.
Мама очень много перенесла в жизни. Была замечательной рассказчицей. Кроме классических изречений из библии (писания, как она выражалась) знала очень много присказок, поговорок и пословиц и умела их применить к случаю. Обладала чувством юмора. Была очень гостеприимна и хлебосольна.

Родословная по маминой линии

Прадед - Тит Егорыч Комаров. По рассказам был большой самодур, водился с темными людишками. Любил покуражиться, к дому подъезжал из Жиздры всегда навеселе и заезжал во двор вещал о себе визгливым криком:
- Ттпр-у-у, чалые! Тит Егорыч Комаров!
Не дай бог, если кто на этот крик не выбегал из хаты, чтобы распрячь лошадь. Тогда он врывался в хату и стегал кнутом всех, кто попадал под руку - жену (прабабку), невесток, дочерей. Сыновей не отваживался, после того как однажды уже повзрослевшие дали ему трепку.
Сколько было у него дочерей, не знаю. Было три сына. В отличие от отца, работящие, но не везучие. Дед мой Игнат был младшим. Два его брата попали в тюрьму за убийство лесника. По рассказам мамы произошло это так. Зимой они поехали воровать бревна для постройки в барском («канщинском») лесу. Уже при выезде из леса их встретил лесник. Поднялся шум. Они пытались его упрашивать. Но лесник распалялся все больше и больше. Произошла драка. В горячке один из братьев ударил лесника топором по голове. Труп спрятали в лесу. Привезли бревна к дому, отправились снова в лес. Пытались ветками спрятать санный след. Не помогло. Этот случай сильно подействовал на Игната, он был очень религиозный. Дружил с попами. Был для своего сословия довольно грамотным. По всей видимости, был недюжинного ума, что позволило ему устроиться служить у барина Селищева управляющим. Жена Полина (моя прабабка) умерла очень рано, оставив на его попечение шестерых детей - Иван, Санька, Аксинья (моя мама) Аленка, Максим.

Оплеуха

Было это по моему ранней весной в 48 году, в разлив, вскоре после того как отец с искалеченной рукой вернулся из Кузбасса (Прокопьевск). В колхозном стаде был огромный бык Славка. Был с норовом. Бодаться не бодался, но мужиков не любил. Питался в стогах, около домов. Лежбище себе избрал под палисадником у соседа Яшки Карпова (Яшук - так его звали). Это очень досаждало ему. И вот решил сосед отогнать быка от дома. Став за палисадник, Яшок стал замахиваться колом на быка. Бык стал реветь, рыть копытами землю и медленно наступать на Яшка. Был погожий весенний день. Отец у своего дома тесал оглобли для колхозных телег. Мы всей семьей были на улице. Мать, что-то делала на крыльце. Я вертелся около отца. Отец увидев, как бык осаждает соседа, взял оглоблю и со словами: "Пойду Яшку помогу" перешел по жердочкам через канаву, по которой с шумом текла вешняя вода, подошел сзади и опустил оглоблю на спину быка. Ошарашенный бык сориентировался быстро. Бросив, Яшка обернулся рогами к отцу. Отец, бросив оглоблю, бросился наутек. Когда бежал обратно через ручей одна из кладей обломилась. Отец, рухнув по пояс в ледяную воду. Бык то ли был умнее, то ли быстро сориентировался, в воду не полез, а остановившись у края канавы , с ревом стал разбрасывать передней ногой талый снег. Наблюдая эту сценку, мать громко смеялась. Отец, на четвереньках выбравшись из канавы, опрометью вскочил на крыльцо и влепил маме оплеуху. Мать всегда острая на язык, смолчала, вроде бы ни чего не произошло, но смеяться перестала. Но когда много лет спустя, вспоминала этот случай, ёе рассказ вызывал всеобщий смех.
Надо сказать, это был единственный случай, когда отец ударил маму. Да и у мамы на этот счет осталось такое мнение: - Надо ж мне, дуре, было засмеяться. А после ведь страшно показалось!

~~~

В 1941 году в декабре месяце, где-то под Белевым отца сильно контузило и ранило в правую лопатку. Об этом случае он рассказывал так: их часть расположилась в глухом лесу. Сидели несколько человек у костра, с ними сидел лейтенант, взводный. Показывал товарищам только что полученную с письмом фотографию семьи. Вдруг начался минометный обстрел. Минометная мина разорвалась недалеко. Лейтенанта убило, отца ранило и контузило, лишился речи. Рана зажила быстро, говорить стал через три месяца. В госпитале пролежал полгода.

Картинки из детства

У мамы была швейная машинка. На ней она шила нам из перекроенного старья кое-какую одежку. Однажды достала кусок сатина и решила сшить из него мне рубашку. Я был на седьмом небе от счастья. Пока она кроила и шила, я зачарованно следил за её работой. Она тихонько напевала, какую-то песню, похожую на плач. Чтобы как-то ей посочувствовать я сказал:
- Эх, ма, все-то у нас горе, да радость.
Мама рассмеялась, стала меня целовать:
- И то хорошо, что нет беды, а с горем мы как-нибудь справимся.

~~~

История с печеным луком. Учился я уже во втором классе. И как-то, уже ближе к весне, мне не захотелось идти в школу, то ли домашнее задание не выполнил, то ли конфликт с учителем, какой был. Чтобы исполнить свою задумку решил прикинуться больным. Надо сказать, артистом в тот раз я оказался вначале неплохим. Для достоверности отказался от завтрака, пожаловался на головную боль. Мать, потрогав мою голову, ей показалась, что у меня большая температура. Она напоила меня кипятком с малиной, уложила в постель, угостила невесть откуда появившимся пряником, дала сметанки, что я с превеликим удовольствием после непродолжительной "голодовки" проглотил. Но этого мне показалось мало. Кроме сливок и пряников я очень любил тогда печеный лук. Решив воспользоваться её добротой, я как можно болезненным голосом высказал свое желание:
- Эх, мам, сейчас бы мне печеного луку ... - и переборщил: ни с того ни с чего расхохотался. Бедные мои ягодицы, что с ними тогда было... Но что это по сравнению с тем, когда, уже будучи взрослым и зрелым, она замечала, что я что-нибудь неохотно ем, со смешком спрашивала:
-А может ты печеного луку захотел?

~~~

В раннем детстве ещё до школы так хотелось скорее стать взрослым. А стать взрослым, по-моему, понятно значило, заиметь невесту и пройти с ней по деревни под руку и ещё научиться курить. Однажды как-то за столом я и выразил свою мечту. Было мне лет пять.
- Вот вырасту большим, возьму папироску в зубы и пойду с Клашкой Бурлаковой под ручку гулять.
Эту мою тираду после часто со смехом вспоминала сестра Маша, за что я на неё обижался. А сейчас и рад бы чтоб кто-нибудь снова напомнил это, да некому. Умерла сестра в 91-ом году.
По рассказам родных до 2-x летнего возраста я был очень болезненным ребенком. Месяцев до 8-ми рос, как сбитух и вдруг стал чахнуть - рассказывала мама.
Двоюродная сестра Полина обрисовывала меня так; громадная голова, пузатый, ножки, шея и ручки - в спичку.
До двух лет не поднимался на ноги. Был настолько апатичным, что на капризы, по всей видимости, не хватало сил. Даже плакал очень редко. Время было трудное. Колхозная работа настолько захлестывала родных, что они не замечали моей болезни, тем более, что из-за апатии не требовал к себе внимания. Я мог спокойно часами сидеть в одной позе. Играл мало.
Но однажды мать повезла меня в Жиздру к врачу, которому она объяснила, что вот, мол, не росту, но ни на что не жалуюсь, вроде бы ничем и не болею. На что врач заметил маме:
- Глупая ты женщина. Ребёнок твой очень сильно болен и требует срочного лечения. У него запущенный рахит. И посоветовал маме в жаркие дни сажать меня в раскаленный речной песок и усиленно пить рыбий жир. Отец навозил к дому песка, и мама стала меня лечить. Всего этого я не помню. Но рыбьего жира уже, будучи взрослым ребенком, я мог выпивать стаканами. Годам к четырем признаков рахита у меня уже не осталось, но стал чересчур капризным и уязвимым. Из-за этой болезни у моей сестры Маши и двоюродной сестры Полины возникали серьезные конфликты. Полина дразнила Машу за мою болезнь, на что Маша очень обижалась и пылила, Дело доходило до драк, об этом я узнал уже позже, будучи подростком. Когда они встречались с Машей.

~~~

Человеческое бытие в этом мире настолько зыбко. Есть нечто такое, что если не очень часто, то во многих случаях подводит нас к грани между жизнью и смертью. Это мы называем судьбой, счастливым и несчастливым случаем. В этом отношении я суеверен и считаю, что есть Некто, на порядок или даже несколько порядков выше нас по своему сознанию и интеллекту, и в его воле подвести нас к этой грани и оставить по эту сторону бытия или завести за черту, где или небытие, или все иначе, о чем мы не знаем и не подозреваем.
К этой мысли меня подводит то, что человек может погибнуть от нелепейшего случая - споткнуться, удариться и от этого умереть. И выйти целым и невредимым из такой ситуации, где, казалось бы, и выжить нельзя.
- На все воля божья, - и у мамы эта поговорка была, чуть ли не аксиомой.
На грани жизни, и смерти я находился несколько раз. И что удивительно - страха в такие мгновения я не испытывал, он приходил намного позже. <...>
В 1943 году в августе месяце перед приходом нашей Армии всем жителям нашей деревни было приказано выселиться из деревни. И по приказу немецких властей следовать в деревню Улемль. Был снаряжен обоз, если можно его таковым назвать. В колымаги телеги были впряжены коровы. И этот ревущий и плачущий караван двинулся к месту назначения. У мамы тягловой силой была корова Лыска, которая заслуживает особого рассказа. Ехали без охраны. И поэтому весь обоз повернул от указанного маршрута и затаился в глухом лесу километров в пяти от деревни. Односельчане решили переждать отступление немецких войск и дождаться своих. Но через три дня немцы стали прочесывать лес. Весь народ врассыпную, побросав пожитки и захватив в спешке детишек и скот, разбежались по лесу. Наша семья разбилась на две группы. Маша, ей было уже 18 лет, с четырнадцатилетним Володей стали уходить в глухомань. Мать, захватив меня шестилетнего, Клаву двухлетку и корову спряталась посреди заросшего болота. Хорошо помню, было, солнечное утро, слышны были крики людей, лай собак, рёв коров. Всё это отзывалось громким эхом. Мать, привязав корову и расстелив на поляне поросшей созревающей ежевикой (у нас её называют почему-то куманикой) какую-то рогожку уселась на солнцепёке с нами и как-то спокойно сказала: - А-а! Что бог даст... - Была спокойна, ласкала Клаву, упрашивала, как человека, Лыску, что б та не мычала. И это ей удавалось. С нашего островка не раздавалось ни звука, который мог бы выдать нас. Хорошо помню свое состояние. Все мои взоры были устремлены на мать. И в то время я понимал её без слов. Когда мать отлучалась на минутку от нашей полянки, чтобы прислушаться и определить, что происходит, я играл с Клавой, рвал ей ежевику, пытался рассмешить или успокоить и двухлетний ребенок не капризничал. В такие минуты было серьезное, какое-то взрослое чувство ответственности. Кто внушал его мне тогда? - мама? Но она не была бесстрашной, а я её помню, скорее пугливой. А на этот раз я видел в ней единственного защитника. Под вечер в лесу всё стихло. Мать, оставив на поляне корову, и со мной и Клавой на руках вышла на опушку, на дорогу, ведущую в деревню. Садилось солнце. Поле, которое было впереди, особенно грядка молодого березняка и просматривающийся за ним бугор, за которым от взгляда запряталась деревня, настолько показались родными и близкими, что я со слезами стал уговаривать маму пойти домой.
- Нельзя сынок, нельзя. Вот придут наши, вот тогда и вернемся.
И повернув назад, чтобы отвлечь меня от непреодолимого желания бежать домой, она стала говорить, когда вернется с войны отец будет ему рассказывать, как хорошо я себя вел без него, и как слушался маму и помогал ей.
Как мне было приятно от этих слов!
К островку, где была спрятана наша Лыска мы пробирались заросшей лесной дорожкой. Солнце уже село. Становилось уже прохладно. И вот навстречу к нам, по той же тропинке выбежали Володя с Машей.
- Мама! Мы нашли Лыску, а вас нет. Мы думали, что вас угнали немцы. Нашли почти всех. В лесу никого не осталось. Наш шалаш весь разграбили.
И все эти речи со слезами. Мама не заплакала. Успокоила и их.
На какое-то время уселись на холодную лесную траву.
Когда совсем стемнело, пришли на островок. Лыски на месте не было,
Куст, за который она была привязана, стоял не тронутый, даже не смятый. Освободиться от веревки, которой она была привязана, корова самостоятельно не смогла.
Мать, оставив меня с Клавой на попечении старших, бросилась в лесную темень.
-Лыска, Лыска! Иди ко мне, Лыска!
Голос мамы отдалялся все дальше и дальше и потом вовсе затих.
Всю ночь в страхе и тревоге мы прождали её. На островок она вернулась уже когда загорелась яркая заря и над болотом поднялся белый, как молоко туман. Было зябко. Подошедши к нам, она обняла нас, и все мы горько плакали.
Когда было выплакано все, что можно выплакать, солнце уже высоко поднялось над землей и стало согревать нас.
- Ну, что ж дети. Будь на все воля божья. Бог дал - бог взял. А теперь в деревню, Будь, что будет.
И мы вернулись в село.
В деревне стояла уже другая немецкая часть. Мать накопала картошки, нашла где-то, как сейчас помню, почерневшую соль. В саду созрели яблоки. В тот год уродилась крупная морковь. Когда подкрепившись не жирной без хлеба, но сытной едой, мать заявила.
- Всё. Бей меня, стреляй меня, из деревни ни уйду никуда. И мы остались.
На следующий день в хату зашёл немецкий солдат.
- Матка бинт, бельё стирать.
Через минуту поставил на стол два котелка жирного мясного супа, дал буханку хлеба и внес ворох белья и дал кусок мыла, Мать уже взялась за бельё, но немец произнес:
-Айн момент. Есть кушать. Потом стирать.
Боже мой! Я, кажется, никогда не ел такой вкусный суп. Но мать не дала опустошить это лакомство сразу. А перелила все это в чугунок и поставила в натопленную печь.
Потом она полоскала белье на речке, метрах в ста от дома. Я сидел на травке и наблюдал как вальком она колотила по белым тряпкам, потом отжимала его, складывала на чистой доске, на которой стояла.
За речкой росли заросли тростника и крапивы. И вдруг оттуда раздалось тихое мычание.
-Лыска!
Мать босиком по корягам бросилась в кусты. Ломая бурьян, оттуда выскочила Лыска, уперлась рогами в мамину грудь. Боже мой, что с ней было. Морда Лыски была перетянута колючей проволокой, на боках длинные рубцы - следы побоев. Били ее, по всей видимости, нещадно и чем попало.
Мать, ухвативши корову за рога, по кустам в обход луговины повела корову к дому, строго приказав мне:
- Не ходи за мной, сейчас приду.
Прямо за амбаром нашего двора в тот год на огороде вымахала высокая двухметровая конопля. Там она и спрятала Лыску. Через минуту она довольная ликующая дополаскивала бельё.

~~~

В августе 1943 года мы жили в деревни Любышь Дятьковского района Брянской области. Все семьи, у которых не было работников в строительном отряде, отправляли в глубокий немецкий тыл или в Германию. Мать просила своего деверя (моего дядю) Петра фиктивно приписать к своей семье, но он этого или не смог сделать, или боялся. Поэтому мы жили в Любыши полулегально. Стоило кому-нибудь сообщить об этом немцам и всю нашу семью вместе с другими угнали бы, лишившись при этом и коровы. Бои в это время шли недалеко от нашей деревни на рубеже Кресты, Орля, Коренёво Жиздринского района, километров в 20-18 от Любыши. На Любышь часто налетали наши самолеты, которые бомбили немецкие укрепления. В один из таких налётов было сбито девять наших самолетов. Было часов десять дня. Стоял солнечный теплый день. Хорошо помню, как падал наш горящий самолёт. На голубом-голубом фоне чистого неба прямо на глазах за самолетом вдруг образовался чёрный шлейф дыма, и он начал беспорядочно вращаться и падать. Один за другим в небе вдруг стали вспыхивать белые купола парашютов. Парашютов было, почему-то, очень много, по крайней мере, штук восемь или десять. Их ветром относило в сторону леса. Немцы с автоматами бежали по полю, старались перехватить лётчиков. Многих все-таки унесло в лес. Как сложилась их судьба неизвестно. Двоих взяли в плен. Их вели со связанными назад руками по деревни. У одного была перебинтована голова. Сквозь повязку сочилась кровь. Но он вёл себя довольно таки бодро. Высыпавшим плачущим женщинам, многочисленной детворе он улыбался и кричал:
- Потерпите родные. Наши близко! Скоро придут!
В Любыши мы оказались дня через три после истории с Лыской, которую я уже описал выше. За те три дня в деревни произошло следующее событие. Всем вернувшимся в деревню было предписано покинуть её и двигаться в направлении Улемля. За день до этого отступали немецкие войска. Когда часть войск отступило за рубеж Орля - Кресты, стали поджигать деревню. Мы в это время прятались в кустах за огородом. Через кусты хорошо просматривался конец деревни. Показался небольшой отряд. В заднем ряду шли два-три солдата с горящими факелами. Сравнявшись с очередным домом, они бегом отрывались от строя, подбегали к дому и совали факел под соломенную застреху. Лето стояло сухое. Дома вспыхивали сразу же. Сначала валил чёрный дым, потом дома охватывались красным пламенем. Никто из спрятавших неподалёку оставшихся жителей не пытался их тушить.
Наш дом чудом уцелел. Он стоял на краю деревни, чуть на отшибе. Одна из женщин упросила коменданта не жечь её дом, чтобы родить там, наступали роды. Комендант разрешил выбрать ей не свой дом, а один из крайних домов. Она выбрала наш. К дому уже направлялся солдат с факелом. Женщина вышла, что-то сказала ему. Получилась заминка. На "опеле" подъехал какой-то офицер. Что-то сказал. Солдат направился к отступающему отряду.
Деревня уже была сожжена. Немецкие войска отряд за отрядом продолжали отступать. Отступали пешим ходом. Мать прятала нас с Лыской в кустах за огородом.
К вечеру, когда уже переставали чадить головешки, что остались от наших домов, жители стали выходить на опаленную улицу деревни. Нашлась отчаянная женщина наша соседка Карпова Варвара, которая осмелилась выйти со своей коровой к своему сгоревшему дому. Мать подошла к ней, упрашивая уйти и спрятать корову.
- Немцы ведь отберуть - увещевала она Варвару.
-Как же? Так я им и отдам свою Красулю.
В это время в дальнем конце оголившейся деревни показался очередной отступающий отряд.
- Уходи, скорей. Спрятаться ещё можно - чуть не плакала мать. Но женщину отчаявшуюся от страха ли, или от потрясшей её картины пожара уговорить было невозможно. Она так и не ушла, когда первые шеренги отряда сравнялись с ней. От отряда отделился один солдат и попытался отобрать у женщины корову. Варвара (Вбрюшка - звали её в деревни) вступила с немцем в драку. Но силы были неравными: немец ударом при клада свалил женщину с ног и коваными сапогами под хохот сотоварищей избил женщину и забрал корову.
Уже много позже, после Любыши мы оказались беженцами в Жирятинском районе Брянской области, чуть не произошло подобное с моей мамой и коровой Лыской. Когда наша Армия прорвала оборону у Кирова на Болве и успешно наступала на Брянск, немцы в спешке уходили из Любыши, прихватив с собой и строительный отряд, который состоял из десятка полтора наших деревенских мужиков, десятка три женщин и полсотни желторотых детишек, в числе которых был и я. Было мне тогда шесть лет. Ехали в основном на коровах, первое время под охраной. Уже за Сельцо (между Бежецей и Жуковкой) в сторону Жерятино немцы нас оставили и несколько дней отряд двигался по инерции не зная куда и зачем.
Уже наступали сентябрьские холода. Многие деревни, в которые мы въезжали, были безлюдны. Но на огородах мы находили себе картошку, тыквы. На полях жали рожь, молотили себе зерно, из которого варили "мамалыгу". В деревнях, где оставались жители, просили милостыню. И подаренный кусочек черствого хлеба становился таким приобретением ...
У деревни то ли Дуброво, то ли Дубровки мы остановились. Расположились в глубокой балке (овраге), для коров на высоких склонах вырыли ниши (этакие своеобразные закутки). Мужики попрятались. Место в Жирятинском районе, по крайней мере, в том районе деревни безлесное, открытое. И спрятаться можно было только в оврагах. И тут началось массовое отступление немцев. Мы оказались неподалеку от одной из шоссейных дорог (то ли Рославль - Брянск, то ли Рославль -Могилев. Целые сутки дорога была забита отступающей техникой и немецкими войсками. Нас заметили. В лагерь пришли два немецких автоматчика. Все успели попрятать своих коров. Мать замешкалась. Когда немцы подошли, мать держала корову зацепленной на поводке за рога. Один из немцев подошел и отобрал у матери поводок. Мать вначале не сопротивлялась. Я уже говорил, что Лыска была с норовом. Стала сопротивляться и упираться. С трудом таща корову, немцы стали удаляться. И вдруг мать сорвалась с места, догнала немцев и вырвала поводок у них из рук. Корова бегом побежала за мамой. Тогда один из немцев схватил автомат и направил ствол вслед убегающей с Лыской мамы. Все женщины и дети, находившиеся поблизости, подняли истошный крик. Второй из солдат пригнул автомат к земле. Автомат не выстрелил, а мама в это время споткнулась и, как неживая, упала на землю, ожидая свой конец. Оправившись от страха, другие женщины окружили немцев, стали уговаривать разбушевавшегося было солдата, который все еще пытался вскинуть оружие:
-Пан не стреляй. - и указывая на многочисленную испуганную детвору. У нее во десятьцеен киндер.
Немец вдруг успокоился, закинул автомат, стал спешно шарить по своим карманам. Извлек голубую цилиндрическую упаковку круглых леденцов и, раскрыв её дрожащими руками, стал одаривать малышню. Хорошо помню под светлыми бровями в голубых глазах задрожали слёзы и редкими бусинками покатились по рыжим щекам. Когда конфеты закончились, закрыв лицо рукой, кинулся бежать из лагеря. Второй, улыбнувшись доброй успокаивающей улыбкой, последовал за ним. Есть такие минуты, мгновенья в жизни которые не могут испариться из памяти, и стоят перед глазами всю жизнь. И время бессильно стереть их.
Где граница между добром и злом? И что побуждает разъяренного человека, вдруг погасить в себе гнев и не причинить зла, не убить, не ранить? Кто заставляет его уже на краю пропасти не столкнуть в неё другого, и не сорваться в неё самому?
Кто и что руководит человеком, когда будучи в добром расположении духа вдруг вспыхнуть черной злобой, подмять под себя неповинного, наплевать в душу сотоварищу и после не раскаиваться при этом?
И что заставляет нас забывать доброе, а сосредотачивать свои мысли на обидах, распалять себя до ненависти?
Мама говорила: "Все мы ходим под Богом" ... Да это так. Но и дьявол не спит. И поэтому когда сталкиваются в душе добро и зло, только сам человек волен выбрать, как ему поступить. Всё зависит от того, чем засеяно поле его души. Если добрым семенем - он будет добр, если чертополохом - злым. И тут уж ни при чем, какого ты вероисповедания, какой ты расы или национальности.
И вот тот давний не вылетевший из памяти случай. Могла произойти трагедия. Но видимо мимо пролетел добрый ангел, который повернул вдруг назад злые помыслы солдата, так и не нажавшего на пусковой крючок автомата и заставил его содрогнуться.
Не помню, испытывал ли я в тот момент страх.

Я не хочу оправдывать, а тем более расхваливать немецких солдат. Много зла совершили они в нашей местности, и по всей оккупированной ими территории. В семи километрах от Яровщины, в деревни Луковец было сожжено в закрытом сарае семьдесят человек. В деревни Овсорок, расстреляно два десятка парнишек и молодых мужчин. В нашей деревне в 1941 году расстреляли малоумного Васю Ганина. Когда они отступали, все вокруг было сожжено. И не по умыслу рядовых солдат это делалось. Были идеологи, которые насаждали ненависть к нам. И были подневольные люди, которые выполняли преступные приказы и были холуи, свои же русские, которые выслуживались, продавались. В деревне оставалось несколько мужчин призывного возраста, которые должны были влиться в партизанский отряд, но все они исправно носили повязки полицаев. Не хочу называть их фамилий. Многие из них после - погибли, кто-то после освобождения были призваны в Советскую Армию и вернулись с орденами, успев послужить и вашим и нашим. Деревня так была переплетена родственными узами, что большинство предпочитало помалкивать и не выносить сор из избы. Хотя о некоторых ходили рассказы не очень уж лестные. По всей видимости, сработал горький опыт 1937 года. Когда в результате клеветы и наветов были осуждены и бесследно исчезли много хороших людей за, якобы, принадлежность к эсерам. Тогда деревня раскололась на два лагеря.
Но об одном негодяе я всё-таки расскажу. Был он страшный пьяница и ни чего не умеющий делать человек, но страшный подхалим и жулик. Про таких говорят: за рюмку продаст и родную мать. После того как наша деревня была оккупирована, немцы прочно обосновались у нас. Партизаны заглядывали редко и боевых действий не предпринимали. Оставшиеся мужики умели ладить с немецкими властями, и не пытались делать гадостей односельчанам за исключением нескольких. В это исключение и входил этот тип. После того как прошли карательные отряды, в деревне было довольно спокойно. Часто меняющиеся немецкие части не конфликтовали с местными жителями и даже помогали тяглом во время вспашки огородов и уборочных работ. Бабы приспособились гнать из свеклы самогон, которым немцы не брезговали, выменивая на него кое какие тряпки и продукты. И вот тот тип (назову его условно Сидор), увиваясь около немцев, стал "обсасывать" и бабёнок. Не всех удавалось, поскольку как человеку с подмоченной репутацией, многие довольно решительным образом давали ему отпор. Присосался к пожилой женщине (Ваняшина, а вот как звали, не помню) у которой два сына ещё до войны окончили Военную академию и были людьми видными в районе. Ваняшина не хотела, что б узнали об этом немцы. Хорошо зная от кого можно ожидать пакостей, она зазвала однажды Сидора хорошо угостила и попросила:
- Сидор, милый ты уж не сказывай про моих сынков немцам.
Так и попала на "крючок" негодяю.
Не удовлетворившись первым угощением, стал требовать ещё и ещё. Бедная женщина, сколько могла, трафила Сидору, а раз не выдержала и кочергой взашей выгнала из своей хаты. Подонок разобиделся и первому попавшему немецкому офицеру стал объяснять, который ни как не мог понять его, но услышав слово "муттер коммунист" пошел за ним, который и привел оберлейтенанта в дом Ваняшиной. Женщине стало плохо. Немец потребовал объяснений у подонка. Сидор, жестикулируя, стал показывать пальцами и объяснять, путая немецкие и русские слова, что у неё два сына офицера и вынув из-за иконы спрятанную за иконами фотографию сыновей, где они были сфотографированы вместе с матерью, показал немцу. Офицер долго рассматривал фотографию, покачал головой и, свалив с ног Сидора, жестоко его избил. Если бы не беззащитная женщина, которая вдруг встала между Сидором и офицером и позволила негодяю выползти из хаты, неизвестно чем бы закончилось это избиение. А офицер довольно понятно объяснил перепуганной женщине, что он с матерями офицеров не воюет. И что у него в Германии тоже есть мама такого же возраста, и у нее тоже два сына, которые на войне и, успокоив её, ушёл.
У многих рьяных прислужников немецких властей усердия с тех пор поубавилось.

Послевоенное время

Очень часто, уже после войны, во время покоса или других работ, когда мужики усаживались на перекур, они начинали друг друга подначивать; кто как воевал, кто как медали заработал. Особенно доставалось деревенским "партизанам", вдруг оказавшимся в немецкой «самообороне» и взявших из рук немцев наши трофейные трёхленейки.
Обычно подначки начинались посреди, казалось бы, самого, что ни наесть мирного разговора, как гром среди ясного неба. И особенно была популярной вызывающая всеобщий хохот следующая, - 
Кто-нибудь из молодых мужиков вдруг спрашивал уже поседевшего "самооборонца"
- Дед Семён, а расскажи, как вас поросенок чуть не перестрелял. Дед Семен съёживался, ни в состоянии произнести ни "бе" ни "ме". А все остальные начинали хохотать.
А пищей для этой подначки служил вполне достоверный курьёзный случай, который произошёл во время оккупации нашей деревни. В деревни располагался довольно сильный немецкий гарнизон. Подступы охранялись немцами. 'Самооборонцы", а, точнее, полицаи несли патрульную службу внутри самой деревни. Прошедшие с винтовками из конца в конец села раз-другой, запасались самогоном шли к кому-нибудь из сотоварищей в дом, где часами "резались" в карты. В сильные холода всякую мелкую живность, особенно поросят, в то время старались держать в хатах в специальных клетях (казёнках). И вот однажды заявившись в гости навеселе к одному, поставили винтовки у порога, усевшись за стол, принялись за своё весёлое времяпрепровождение. И случился грех, а ,может быть, бог шельму метит, поросенок вдруг выскочил из казёнки и начал трепать винтовки. Одна из них выстрелила, упала на поросёнка и запуталась ремнём за ноги. Поросёнок с визгом начал носиться по хате, увлекая за собой зацепившуюся винтовку. Бабахнул второй выстрел. Поднялся переполох, кто вскочил на стол, кто опрометью бросился вон из хаты... Поэтому эта подначка и вызывала в селе много лет хохот.
А вслед за первой подначкой следовали и другие, вроде этой:
- Семен, а поросенок в тебя целился?
И не дай бог, было Семену повздорить с какой-нибудь бабой. Тогда уже обиженную женщину ни что не могло остановить, чтобы не бросить в глаза обидчику:
- Да тебя же, гада, поросенок в войну за подлость чуть не расстрелял.

И все же среди полицаев были и такие, которые поддерживали связь с партизанами и выполняли их поручения. Лисавин регулярно патрулировал с повязкой полицая по Авдеевке, и, в то же время, прятал в течение двух недель трёх партизан в своём доме. Сергунов Ефим спас лётчика, которого встретил в лесу и помог ему перебраться через линию Фронта, которая проходила на рубеже деревни Букань.
В деревне и поныне считают несправедливо осужденным деревенского старосту Стихорька, который был выбран на сходе единогласно. Рассказывают, что человек он был довольно добрым и никому во время невольного исполнения обязанностей деревенского головы зла не приносил. Наоборот, как мне рассказывали резчицкие женщины, помог устроиться и спрятаться в деревне нескольким речицким жителям, которые ушли из концентрационного лагеря. Лагерь располагался в семи километрах от Яровщины в деревне Овсорок. Так же помогал им в приобретении крова и еды.

Легко быть героем на словах, но трудно, когда приходиться выбирать между жизнью и смертью, когда потеряна всякая надежда на благоприятный исход и за спиной не чувствуешь поддержки, а морально ты раздавлен.Поэтому подавляющее большинство людей стараются лавировать, ходить кривыми дорожками, метаться из одной стороны в другую, хитрить. Все люди в той или иной степени хамелеоны. В этом случае уместны пословицы: "Заяц не трус, но себя бережёт" и "Сила солому ломит". И чтобы не быть окончательно раздавленным, человеку, припертому к стене, на какой-то миг приходиться поступиться честью, своими принципами, уступить врагу. Эту слабость человеку можно простить, но нельзя простить преднамеренного зла.

Желание быть особенным, смелым, умным побуждает делать иногда глупые, иногда не совсем красивые поступки. Неумение предвидеть какой поступок к чему может привести заставляет делать ошибки. И наши шалости не всегда бывают безобидны. Все мы бываем умные задним числом, а перед будущим, в подавляющем большинстве случаев все мы безрассудны. А мудры бываем только перед прошлым, о котором мы судим с пристрастием, или без, будучи уже побитыми и поколоченными жизнью. Вот мы не послушались доброго совета и поплатились, иногда легким ушибом, а иногда такой раной, которую залечить не хватает целой жизни.
Сколько раз приходиться слышать от других и ловить свои мысли на том, что вот мол, если в такой момент я бы поступил так, а не этак, вся бы жизнь сложилась по-другому. Ах, если бы я послушался тогда доброго совета ... Ах, если бы я тогда пошёл не по той стежечке, а по другой. Ах, если бы, да кабы ... Если б знал, где упасть, то соломки бы постелил...
Все мы рассуждаем так, напрочь забывая о том в какой среде мы жили, и кто руководил нашими помыслами - бог или сатана, в тот роковой или счастливый миг.

~~~

Вспомнились три дня следования в эшелоне допризывников к месту службы.
1956 год. Середина октября. Служба началась с трёхдневных мытарств на призывном пункте в Калуге. Спим на полу железнодорожного клуба. Как щенята бросаемся к появляющимся время от времени в зале "покупателям". Все норовят втиснуться в доверие к "голубопогонникам", в худшем случае к чернопогонным танкистам и, на худой конец, к артиллеристам. Но никто не желает в пехоту. Но очередные покупатели имеют дело с комиссией, отбирают нужных им где-то за дверьми, и никак не реагируют на наши просьбы. Сутолока. Неопределенность. Уж скорей «купили» бы. Наконец, слышу в очередной перекличке и свою фамилию. Сердце радостно подпрыгивает. Команда "строиться" звучит так многообещающе. Следуем на вокзал. Погрузка в поданные десять товарных вагонов занимает считанные минуты. Но вагоны так долго стоят на месте, что пятнадцать минут кажутся вечностью, и каждая минута кажется часом. А так хочется скорее, скорее. Куда? Зачем?
Но вот мы на Тихоновой пустыни. Опять заминка. Опять ожидание. Под вечер, наконец, отправляемся. Ревниво следим, в какую сторону. В сторону Сухинич. А дальше куда?
В вагоне начинается "притирание". Все группки, организовавшиеся, было, на сборном пункте в Калуге, напрочь рассыпались. И теперь в вагоне не то, что знакомого человека, знакомого лица не встретишь. Завязываются новые знакомства. Кто-то пытаемся верховодить, кто-то получает отпор, кто-то строит из себя приблатненного, бывалого человека. Кто-то получает титул деляги. Есть растерянные, есть спокойные, приветливые лица. Но, так или иначе установленную в вагоне буржуйку плотно окружили кольцом, усевшись, кто на чемодане, кто на полене. Все внимание на сопровождающих нас сержанта и ефрейтора, на петличках которых 'эмблема танкистов. И каждый из нас 50-ти допризывников уже танкист. Начинаются вопросы, а трудно ли водить танк. А приходилось ли нашим сопровождающим стрелять из боевых снарядов. Сопровождающие скупо рассказывают, слегка посмеиваются.
Почти у большинства из нас в карманах "шевелятся деньги". Они не дают покоя. Так их хочется истратить, не на еду, конечно, (рюкзаки с домашней снедью ещё не опустели), а вот чего-нибудь покрепче раздобыть не мешало бы... Но посланный гонец, возвращается в вагон ни с чем, все магазины и ларьки вокруг вокзала предусмотрительно закрыты.
Наконец маневры окончены. Наши десять вагонов оказываются в середине огромного воинского эшелона. Здесь в Сухиничах, подцепили составы с тульскими и московскими допризывниками. Соскакиваю из вагона подразмяться. Неподалёку сцепились бывшие футболисты -туляки и калужане. Выясняют отношение. И вдруг драка. Из штабного вагона выскакивают несколько военных человек, по-видимому, офицеров, в руке берёзовые дубинки. Разгоняют дерущихся. Палки бесцеремонно опускаются на плечи драчунов и зевак, виновных и не виновных. Через минуту драки как не бывало.
Звучит команда «по вагонам». Трогаемся. Прилипаю к щели полузакрытой двери. Ревниво слежу, куда движется паровоз. На какой-то миг показалось, что он повернул по фаянсовой ветке, но вот почувствовал, что вагон, всё же, забирает левее. Ура! На Брянск едем. От Сухинич до Брянска все станции до боли знакомы. Живодовка, Думиничи, Палики, Зикеево ... А перед Судимиром, где, можно сказатъ, «вывелся», сердце как-то непривычно защемило, защипало в горле. Вагон еще не прогромыхал на входных стрелках, а я, насколько позволяла перекладина, высунулся из проёма двери ...
В Судимире в любое время суток можно увидеть знакомого односельчанина, а то и близкого человека. Надеялся увидеть кого-нибудь и сейчас. Но мелькнул только силуэт дежурного по станции. Перрон был пуст. Шёл дождь. Долго смотрел на удаляющееся здание вокзала. Ну что ж. Прощай гражданка. А за Судимиром не стал травить себе душу. И как проезжали остаток перегона до Брянска, не видел. Крепко уснул.
И опять долгая-долгая стоянка в товарном парке Брянск -П. Знакомые места. Стоит перебежать через железнодорожные пути, и ты очутишься в знакомой обстановке. Здесь много родственников, друзей. Но почувствовал себя уже привязанным. Вагон уже стал как клетка для птички. Видно небо, видно все вокруг, но ты уже не принадлежишь сам себе. И за все дни впервые вдруг почувствовал тоску по дому, по гражданке. Невольно возникает вопрос: неужели вот так в тоске и пройдут три года службы?
Долгая стоянка в Брянске всё-таки внесла немалое оживление в жизнь с полтысячной эшелонной братии. Многие сумели раздобыть спиртное. Стал заполняться вагон, предназначенный для гауптвахты, куда задраивали потерявших рассудок и агрессивных забияк.
Всплески тоски сменяются всплесками ухарства, лихачества, а то и дикого безрассудства. Начальник эшелона, подполковник, герой Советского союза, проходится вдоль эшелона с берёзовой дубинкой. Надо сказать, управляется он с этой разнузданной толпой, если не хорошо, то и не плохо. Что производит большое впечатление на очутившихся в этом море необузданных страстей и желаний, сорвавшихся вдруг с цепи молодых полудурков: 3везда Гeроя или дубинка - понять мудрено. Но с приближением этого грозного человека, кучки хулиганов, а то просто зевак рассеиваются, укрываются в вагонах. А в вагонах идет балдеж. Рабочие железнодорожники самым, что ни наесть безвинным способом за деньги снабжают если не всех, то многих спиртным. Тут и самогонка и водка. Этой гадости хоть и не залейся, но вполне хватает для того, чтобы появилось желание как-то показать себя, выставиться, выхвалиться. Но ухарство этой многоликой бурлящей толпы не. прошло бесследно. Через несколько минут после отправки, эшелон был остановлен на перегоне. Во время движения в одном из вагонов стихийно возникла дикая игра. Пустыми бутылками стали целиться сначала по пикетным столбам, а потом и по телеграфным. Брызги разлетающегося бытового стекла вызывали бурю восторга не только у участников этого "состязания", но и у наблюдающих из соседних вагонов зрителей. Вскоре азарт передался и в другие вагоны. Окончилась эта "игра" трагически. Одна из бутылок попала в путевого обходчика, и он был ею убит. Убийцу так и не нашли. Да и найти его в этой массе людей было невозможно.
...До 1957 года крупные партии допризывников доставляли к месту службы в товарных вагонах огромными эшелонами. В каждом таком эшелоне следовало до двух с половиной - трёх тысяч неуправляемых юнцов. Несмотря на все предосторожности по пути следования этих эшелонов случалось много бед и безобразий. Описанный случай только из многих.
Где-то уже за Гомелем пришлось быть свидетелем, как группа допризывников, шутя, опрокинула и в одно мгновение ограбила фанерный ларёк.
Уже сразу же после отправления из Брянска и того трагического случая с путевым обходчиком, по всей видимости, вперёд пути следования летели на станции грозные телеграммы: "Идет воинский эшелон с допризывниками", что значило "будьте внимательны, берегитесь". И поэтому первая крупная станция после Брянска Унеча встретила нас безлюдьем. Все магазины и ларьки были прочно закрыты. Разжиться горячительным этой полусумасшедшей ораве было негде. Только на перроне торговала семечками какая-то бабка. Её облепила толпа губошлёпов. Вначале стали покупать семечки, потом её о 8:
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·N^ЉЊЄ¬
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·ттиснули и горстями стали наполнять карманы. Бабка какое-то время пыталась урезонить ораву, потом схватила трехпудовый мешок на плечо, спешно стала убегать. Но в это время какой-то верзила догнал её и под громкий хохот полоснул по мешку то ли ножом, то ли бритвой. Семечки посыпались на землю. Воспользоваться ораве семечками не удалось. По спинам обнаглевшей стаи заходили дубинки. Взвывая и пригибаясь, допризывники стали укрываться в вагонах. Одного из таких начальник эшелона настиг в нашем вагоне и, осыпая ударами поволок в середину эшелона, где был прицеплен вагон с гауптвахтой. Как извивался под ударами будущий "Защитничек Отечества" надо было видеть. Со стороны смешно, но какого было ему?
Слава богу, меня к подобным «подвигам» не тянуло. Хотя устоять порыву толпы - дело весьма сомнительное. Во всем этом разгуле что-то безумное и заразительное. Начало всему бравада, желание выхвалиться друг перед другом. Но начисто утеряна мера порядочности, самоконтроля, какая-то дикая наркотическая зараза, вспыхивающая и в какой-то миг отравляющая рассудок, доводящая до безумия. И все это под дикий хохот, свист, улюлюканье.
Из эшелона нашу группу: пятьдесят калужан, восемьдесят пять туляков - высадили в Шепетовке. Среди ночи, когда эшелон был погружен в глубокий сон, был легкий морозец и поэтому тем, кто успел "промотать" в пути верхнюю одежду пришлось полязгать зубами и подрожать всеми частями тела. Около получаса офицеры добивались придать нашей отаре подобие строя. Досталось одному туляку. Надо сказать, вид у него был оригинальный. Одет был под "махновца" в морскую тельняшку специально изодранную так, что были видны соски груди и пупок. Брюки у него были клёш, распущенными по рубцам до самых карманов, которые никак не укрывали от холода тощие дряблые ляжки, и поэтому обе штанины мешались промеж ног. И весь этот экстравагантный туалет венчала немыслимого покроя изорванная то ли шапка, то ли папаха.
Командир группы долго любовался "гвардейцем", дав волю вдоволь нахохотаться строю и только после того когда хохот сменился музыкой дрожащих губ, очень напоминающий лягушачий концерт во время икрометания, привел строй в помещение вокзала, где лет сорок назад мальчишкой служил в ресторане Николай Островский, знаменитый писатель.
И на утро, уже в пригородном поезде туляков доставили в Здолбунов, а нас, калужан, чуть подальше в город Острог. В знаменитый "Отдельный армейский без орденов Суворова, Кутузова кирко-лопатный саперно-землеройный батальон" -как окрестили мы после свою часть.
Острог, городок с тридцати - сорокатысячным населением в Ровенской области. Место знаменитое. Ещё при Иване Грозном здесь укрывался от опричнины первопечатник Иван Федоров. Здесь была напечатана в то время первая русская книга "Апостол", владение князей Острожских, подданных Речи Поспалитой.
Сохранились три крепости и красивейший собор. Город утопает в зелени. Кроме крепостей и собора, каменных построек не так уж и много. Административный здания, "Дом политучебы", наши казармы, огороженные забором, казармы школы ШМАС, несколько офицерских ДОС (дом офицерского состава). А в основном одноэтажные дома, сложенные на украинский лад, из чего попало - из поленьев дров, глинобитные домики. Не сказать, чтобы шикарно, но довольно таки любовно уложенные. А за городом река Горынь, довольно приличная приветливая река. А самое заветное место для скучающих солдат это "Стометровка" - парк, разделяющий дорожкой с многочисленными тропами меж многочисленных статуй (многих упавших) и надгробий. На этот отрезок короткой и просторной улочки молодые солдаты спешили, чтобы найти себе то, о чем мечтали в казармах. Ну конечно, девушку ли, бабенку ли, такую чтобы отвечала всем желанием. А желания у молодых солдат известные. По выходным дням туда спешили и особи женского пола, одни в надежде повстречать настоящего парня, другие найти хахаля, третьи в поисках женихов. Здесь то и завязывались знакомства от шапочных до трагикомичных. Была здесь и знаменитая - Оля Босячка, девица доступная всем и каждому. Приходили сюда и красавицы, чтобы высказать, если не словесно, то пренебрежительным высокомерием, нам "москалям", своё призрение. И вот молодые солдатики попавшие раз в месяц в увольнение, метались по этой стометровке, подстраивались к прогуливающимся девчонкам и рассыпались перед ними соловьями. Но это молодые солдаты. А "старички" шли уже по знакомым адресам и занимались любовью, кто платонической, кто телесной. Это уже кто во что горазд.
Ещё о службе в Армии

Бог миловал - дедовщины моим сверстникам испытать не пришлось. Поэтому рассказы о службе молодых меня приводят и в возмущение, и в ужас. Не могу представить себе, что бы ровесники, почти одногодки, издевались друг над другом. Были в наше время и ссоры и драки, но физической расправы над своими соперниками не котировались. А если кто и пытался это делать, то пресекали довольно решительно и офицерами и самими солдатами. Хотя подлецов и в то время было достаточно. Сейчас парни призывного возраста всеми правдами и неправдами стараются ускользнуть от службы. А в наше время отсрочка означала, как отказ тебе в порядочности, что ты как-то не вышел, если тебе отказали в призыве.
Трудно служить первые полгода. А потом большинство привыкает и к распорядку и к нагрузкам.
Служили в то время в сухопутных войсках по три года. Первый год привыкали, второй - служили, а третий -готовились к дембелю.
Надо сказать, что с гражданки задница у меня была тяжеловата, и управляться с такой на спортивных снарядах месяца два было не очень уж легко. Ни как не хотела подниматься выше перекладины, цеплялась за концы брусьев. Но после первого же марш броска все проблемы исчезли. За три года службы прошёл через две "учёбки" в своем батальоне в сержантской школе, из сержантской школы был направлен в школу ДАРМ (Дивизионные артиллерийские мастерские), после чего до конца службы был старшим оружейным мастером.
После окончания учебы в ДАРМе служба складывалась легко. Был прикомандирован к хозвзводу. Вернее, стоял на довольствии, а там подчинялся только начальнику по артвооружению и ОС старшему лейтенанту Морозову.

~~~

Года два не брался за эту тетрадь. Сегодня перечитывал и, как бы, пережил все заново. Старался выискивать свои предвзятости, неточности, не нашёл. Что написано тогда, в таком же смысле написал бы и сейчас. Смущает только каллиграфия и многочисленные помарки и описки. Но пишу для себя. А для других не мешало бы переписать начисто понятным почерком. Замечание по прочитанному: как-то быстро перепрыгнул с детства на юность и многие картинки и воспоминания из детства, которые роятся в голове так и остались только в памяти. Слишком много о грустном и мало о радостях, которые были. Но это целый калейдоскоп печального, грустного, комичного, веселого. И какое стеклышко подвернется под перо, тут уж избирает память, а разум решает, что достойно описанию, а что можно выбросить и на свалку. На свалку ничего не хочется выбрасывать, а описать все, что помнишь физически невозможно. Так, что данные записки всего лишь канва и слишком редкая и непрочная чтобы удержать на себе всё многообразие былей с разными их оттенками.

Школьные годы

Читать научился рано. Ко времени, когда пошёл в первый класс, букварь знал наизусть. Арифметика тоже не была для меня проблемой, Примеры и задачи щелкал как орешки. Это давало повод для зазнайства. С чистописанием была беда. Пока учили писать карандашом, все шло хорошо. Но когда выдали ручку и чернильницу, кляксы вперемежку с двойками и тройками красовались по всем тетрадям. Но, как ни странно, оценки по итогам за четверть приносил приличные, в крайнем случае, троек там не было. Ко всему прочему наказывали за шалости. Очень много читал. Уже в начальной школе прочел "Сослан богатырь. Его враги и Друзья", Сказки Пушкина, Жуковского. "Конёк-горбунок", половину знал наизусть. "Дети подземелья" - Короленко, даже громадную книгу Вершигоры "Люди с чистой совестью". Основные произведения Пушкина и поэзию и прозу. "Тарас Бульба", "Ночь перед рождеством", "Майская ночь или утопленница", "Вий" - Гоголя. Библию читал в подлиннике, и такие из неё книги как "Бытие", "Исход", "Четыре книги царств", Евангелия" были уже доступны моему пониманию, не без помощи мамы, которые знала её основательно. Она давала трактовку непонятных слов. Разъясняла и смысл написанного.
Школа находилась в одной из уцелевших кирпичных пятистенок в деревне Песочня, в трех километрах от дома. Там учился первых два класса. В горнице располагался один класс, в прихожей, или как принято сейчас называть, кухне - второй класс. Вместо парт - грубо сколоченные длинные столы из нетесаных досок. Под стать им скамейки. За перегородкой ютились хозяева дома, которых мы изрядно досаждали озорством. И хозяин дома (Чанков Тихон) нередко где-нибудь, заловив во дворе втихомолку, драл нас за уши за наши проказы. За что никому не жаловались. А если б жаловались, то дома нас ждала бы порка и от мам. Так что взаимопонимания с нами на какое-то время хозяин ненадолго добивался. А если учесть, что занятия проходили в две смены и каждый день в дом входило и выходило сто двадцать шалопаев, то терпению того нашего "грозного" смотрителя следовало бы позавидовать. Да и наказывал он нас, когда слишком досаждали. Но пунцовые уши и угроза пожаловаться родителям, кое-какие плоды приносили.
Но в сорок седьмом году на месте сожженной немцами старой школы спешно строилась новая. Во время летних каникул мы - досужая ребятня, днями торчали на стройке, пытаясь оказать какую-нибудь помощь плотникам. Помощниками мы, разумеется, были никудышными. Единственное, что могли нам доверить строители - издали наблюдать как свежетесанные бревна, пахнувшие смолой, ложились на мягкий холодный мох. Когда здание покрыли щепой и проемы в стенах превратились в двери и громадные (так нам казалось) окна, то, пожалуй, прекрасней нашей школы нет в целом мире. Настоящие парты, которые до этого мы видели только на рисунках в букваре, кажутся настоящим чудом. Здесь и гнездо для чернильницы и выемка, для того чтобы не скатывались на пол ручка и карандаши и под крышкой полочки, куда можно было положить учебники. И в тот год нам сказали, что, со временем, здесь будет семилетка. А пока школа будет начальной. Новая школа стояла на берегу речки Песочни, берега которой были поросшие ольхами и густыми зарослями лозняка. Вода в речке была чистая, сквозь которую, как через стекло было видно песчаное золотистое дно, и как над ним метались пугливые стайки рыб. Речка Песочня в основном была не глубока, но в ней на протяжении доступного нам обозрения, было немало глубоких омутов ("бычков"), в которых мы купались. В омутах водилась рыба покрупнее.
Как бы хотелось заглянуть в то далекое детство и посмотреть на самих себя глазами взрослого человека. Наверное, прежде всего, бросилось бы в глаза бедность, которую мне не хочется назвать нищетой. Одежонка латаная перелатаная. Пока было тепло, все как один ходили босиком. С наступлением холодов носили лапти, непонятного покроя, куртки-стеганки, самодельного покроя брюки и рубашки, громадные, спадающие чуть не до носа, овчинные шапки. Да и учителя наши одевались не намного лучше нас.
В первом классе учила нас Mapфa Петровна, и почему-то она мне не очень запомнилась. Во втором классе нас передали Александре Яковлевне Покровской. Это была потомственная учительница. Её отчим - Иван Данилыч был первым учителем образованной в XIX веке церковно приходской школе. У него учился мой отец.
По рассказам отца, знания он давал основательные, кроме грамоты, учил и музыке. Да и другие его ученики, сейчас уже ушедшие из жизни отзывались о нём тепло. Под стать своему отчиму была и Александра Яковлевна, давшая знания подавляющему большинству односельчан, которые учились в довоенное время.
Когда я учился у неё, она была уже старенькой. Но! Как она могла владеть классом! Когда она рассказывала о чем-нибудь, в классе воцарялась тишина. Ученики были буквально зачарованы её рассказами. После того как наша школа была преобразована в семилетку она вела литературу и русский язык. Первые понятия о стихосложении она дала нам ещё во втором классе. Мы мальцы: Ваня Карпов, Ванёк Никишов, Зина Абрамова уже тогда имели понятия о рифме, ритме, размере, метафоре, гиперболе. И всё это преподносилось как-то, между прочим. А чего стоили её рассказы об истории. Детская фантазия склонна видеть всё хорошее и прекрасное, где-то за горизонтом, за морями, за долами, а там где мы жили, всё казалось обыденным, недостойным внимания, тем более, что окружающее было в то время, не так уж радующим глаз. Ещё горбились зарослями чернобыльника военные пожарища домов. И не все семьи вышли из землянок. Да и сама Александра Яковлевна вместе со своей дочерью (Людмилой Ефимовной) ютилась в землянке. Но она учила нас находить прекрасное рядом, будила доброту. Помню, читала нам стихотворение Пушкина "Зимний вечер". Прежде чем зачитать его она долго рассказывала о метелях, о заснеженных просторах, где стоит одинокая лачужка, а в ней сидит человек, застигнутый непогодой и преследованиями со своей няней, тоскует о своей воле. Когда она говорила, за запушенными инеем окнами бесилась такая же метель, и поэтому каждый из нас желторотых мальцов чувствовал себя так же, как и великий поэт, заточённый в далеком, далеком Михайловском. Когда она рассказывала это из своего закутка выходили слушать рассказ Александры Яковлевны хозяева дома, где временно ютилась наша школа.

В школьные годы пай мальчиком я не был, скорее изрядным шалопаем. К домашним заданиям относился небрежно, хотя знания схватывал слету. Получалось так, что устные уроки я отвечал без заминки. С контрольными работами никаких проблем не было, К письменным заданиям, особенно домашним, относился небрежно, и с ленцой. В познании теории мне было достаточно того, чтобы про читать один раз и запомнить. Математику любил, а так же физику. С грамматикой долгое время были нелады. Поэтому по сочинениям, изложениями оценки выглядели часто дробью 3/5. И так длилось обычно в первую половину учебы, до тех пор, пока не получали для ознакомления экзаменационных билетов. Получали мы их обычно где-то обычно в конце третьей четверти, перед весенними каникулами. И в это время мы преображались. Начиналось с того, что вначале каждый из нас переписывал эти билеты. Потом на каждый билет готовили шпаргалки, изощряясь в их верстке. Каждая была написана понятным мелким бисером с соблюдением абзацев. И каждую весну учеба превращалась в этакую зубриловку. Собирались партиями, экзаменовали друг друга. Упражнялись в решении задач и примеров, разборе предложений. И когда наступал экзамен большинству мало-мальски успевающим шпаргалки не требовались. Моим родным много жаловались на мое поведение и, надо сказать, не без основания. В четвертом классе я учился у самого, что ни на есть "свирепого" учителя - Ильи Кирилловича Кондрашова. В это время уже была сделана пристройка к новой школе. В заднем классе располагался наш четвёртый, а в переднем занимался шестой. Регулярно за различные шалости Илья Кирилыч выставлял меня из четвертого. Это было настолько привычным, что как только Илья Кирилыч произносил мою фамилию, я безропотно поднимался и шел отбывать наказание в шестой. И там, прислонившись к теплой печке, я с упоением слушал, то, что преподавали старшеклассникам. Особенно тогда нравились уроки физики и алгебры, которые вёл Сергей Евдокимович. Здесь, находясь среди старших, я вёл себя тише воды. Учителя, которые вели старшие классы, недоумевали, за что такой смышленый, благовоспитанный четвероклассник, который умудрялся подсказывать "великовозрастным" тупицам, терпит наказание. Однажды за такую подсказку Сергеи Евдокимович за ухо подтащил меня к доске и велел ответить про закон инерции. Ни сколько не смущаясь рассказывал, что вот, если Илья Кирилович, мой обидчик за стеной объясняющий сейчас одноклассникам, как складывать дроби, оденет коньки и надумает меня обогнать, то я ему под его дорожку подсыплю песочку, то он расквасит нос и я в этом не буду виноват, а виноват будет закон инерции, который открыл великий физик Ньютон.
Под громкий хохот шестиклассников Сергей Евдокимович хмыкнул.
- Да-а, оно конечно. Но ты раз такой уж умный - объясни почему это происходит?
- Да потому, - объяснил я. Коньки то его наткнуться, а тело его по инерции будет продолжать двигаться вперёд. Вот он и шмякнется.
Сергей Евдокимович по достоинству оценил мою выходку. И разрешил, когда меня выставили из класса, занять свободное место за партой, при условии, что я принесу ему решенные задачи, которые задавал на дом шестиклассникам. И я приносил и относился к этому крайне серьёзно. Но, кроме того, безбожно гонял меня по дробям.
Сорвать урок или поднять бузу в своем классе, мне не составляло великого труда. Выходило это как-то само собой. Всю науку, если можно назвать так знания, которые преподавали по программе в семилетках, я постигал в школе стоя в углу, откуда я не заметно для учителей корчил классу гримасы. Это продолжалось, пожалуй, класса до шестого. Поскольку «угол» находился недалеко от доски, то часто я подсовывал незадачливому приятелю Никишову Ивану, для которого алгебра, физика и прочие точные науки были в пределах недостигаемости. И его тройки в свидетельстве об образовании за 7 классов были заработаны в складчину, за что он снабжал меня замечательными книгами на военные, приключенческие и исторические темы. В то время, когда кино для нас было великой роскошью, и фильмы мы, деревенские ребятишки, смотрели, дай бог, раз в две недели, когда каждый просмотр становился целым событием, и книга была единственным источником, которая открывала мир.
Очень любил художественную самодеятельность, которую организовывали наши учителя. К этому большинство относились серьезно. Можно было не выучить урок, пропустить занятие, но если тебе дали выучить какую-нибудь роль, и ты не справился с этим, то за это спрашивали строго уже не учителя и родители, а твои сотоварищи по самодеятельности. На школьные концерты и представления приходили две деревни и широкий коридор, где устраивалась сцена, превращался в полным - полну "коробочку". И мы, пацанята, развлекали пожилых своих родичей, давая двух, а то и трёхчасовые концерты.

«Гвоздик»

Во время летних каникул у нас частенько гостил мой двоюродный брат Костин Юрий Иванович. Вскоре все мои одноклассники, стали и его товарищами. Мы его прозвали "гвоздик". Прозвище он получил за "хитрый ход". Когда он приехал впервые и многие из одноклассников не знали, что он был моим родственником. Его заловили и хотели побить. А он не знал, как поступить, вынул из кармана гвоздь и сказал: "а у меня есть гвоздь". Ребята расхохотались. Так произошло знакомство. И он как-то без особых трений влился в нашу деревенскую компанию под кличкой "Гвоздик". "Гвоздик приехал", радовались ребята, когда он появлялся в нашей деревне. Или: "Когда гвоздик приедет" - спрашивали у меня, когда он долго не заявлялся ко мне в гости.
И вот, когда я учился в классе пятом, он вдруг влюбился в нашу Сергунову Полину, которая дружила со всеми ребятами вместе и ни с кем в отдельности. Надо сказать, что все ребята старались ей угодить и побаивались её острого язычка. О своей безграничной любви "Гвоздик" поделился со мной. Помню, мы с ним ходили по лугам, и он делился со мной о том, как он вырастет и обязательно женится на Полине. Он за ней обязательно приедет на собственной машине. Когда он уехал, все его тайны стали достоянием всей нашей компании. Вскоре эту "новость" передали и самой Полине. Полина отнеслась к этому вполне спокойно и на подначки со смехом ответила: "По крайней мере, не чета нашим деревенским мазурикам. Но машиной, на которой приедет за ней "Гвоздик" все-таки выводили её себя, но не на столько, что бы вогнать в краску. Всегда у неё находился такой ответ, которым она ставила нас в тупик или в дурацкое положение. И спустя несколько месяцев мне всё-таки удалось довести её до слёз. В классе в тот год она выбрала место за партой перед моим, с тем расчетом, что бы получить подброшенную шпаргалку или обернуться и спросить, как правильно решить или просто подсмотреть. Поскольку отношения были вполне приятельские, я щедро делился с ней всем тем, в чем был силен. Рядом со мной сидела Гулина Ира, хохотушка и проказница, с которой на уроках нередко устраивали такие "концерты", что нас неоднократно рассаживали, но в конце концов, мы оказывались вместе за партой, не смотря на то, что взаимоотношения наши иногда доходили до взаимных тумаков, не вполне педагогичных перепалках, рассчитанных больше на публику, чем на неприятие друг к другу. Наступила весна. На одном из уроков я сидел и "считал ворон" за окном, где напротив стояли огромные спаренные чугунные маховики, от разрушенной во время войны паровой машины. Они были похожи на задок огромной телеги. В голову пришла озорная мысль, с которой тут же поделился с Гулиной.
- Ир, сейчас за Полиной "Гвоздик" приезжал, смотри вон задок ей от своей легковушки оставил.
Гулина глянула в окно увидала злополучные колёса и прыснула. Не понимая, в чём дело, оглянулась Полина. Хохотать на уроках она тоже всегда была не прочь. Ход урока был нарушен. Все внимание класса, которое было приковано к учительнице, переключилось на нас. Я сидел сама невинность. Гулина хохотала.
- Гулина, в чём дело? Встань.
Гулина встала и заявила.
- Это не я, это Крючков. Поскольку задели и меня, я старался отвести от себя недовольство учительницы.
- Как, что не так, сразу Крючков. Гулина хохочет, а Крючков отвечай.
Класс на какое-то время замер в предвкушении чего-то необычного, над чем можно посмеяться.
- Крючков, что ты там опять выкинул?
- Да не я выкинул.
- А кто?
- Гвоздик.
- Какой гвоздик? И что он выкинул?
- Какой, какой... Есть такой. Приехал на машине за одной тут. Вот и выкинул задок от машины Сергуновой.
Класс уже докумекал о чем разговор. Полина через парту тузила меня портфелем по голове.
- Крючков, вон из класса.
- Пожалуйста.
Вскоре после меня выставили и Гулину.
-Что ты наделал, гад. Плачет Полина.
Веселье как рукой сняло.
С Гулиной сценки бывали ещё и похлеще.
Как-то попросил повторить учителя при объяснении, что-то из геометрии. Учительница добросовестно объяснила второй раз материал. И поскольку вопрос задан был мной, то после объяснения спросила:
- Ну теперь понял?
Я как-то задумчиво стал повторять:
- А,а,а...Теперь то понял, понял ...
Гулина шепнула: "Чем дед бабку гонял".
Я машинально слово в слово повторил эту фразу вслух. Спохватился поздно. Но слово не воробей. Класс грохотал. И вот с пылу стыда я сказал Гулиной такое, которое в отношении женщин с тех пор не осмеливаюсь даже произнести в мыслях. Это было в шестом классе. До конца того учебного года мы с Гулиной сидели в классе по разным углам. Но в седьмом Гулина снова «подлизалась» и опять мы сидели неразлучной тройкой. Но в том году мы были уже выпускниками и как-то вдруг повзрослели. Вся дурь стала отставать шелухой. Да и девчонки как-то вдруг похорошели, что обижать их уже не хотелось. По-товарищески стали относиться к нам и учителя. Это импонировало как нам, так и им. Наступили выпускные экзамены.

Из другой оперы

Взаимопонимания между людьми в обозримом для меня промежутке времени между детством и зрелостью в моем понимании (осознанном) сильно разнятся. Можно сделать поправку на восторженность детского или юного восприятия жизни, когда всё, и хорошее, и плохое со временем красятся в "оранжевые" тона, но все-таки факты из далекого прошлого и прошлого недавнего говорят не в пользу улучшения порядочности, или улучшения человеческих качеств. Для сравнения приведу несколько эпизодов из периода детства и периода «зрелости», которые врезались в память и не дают мне покоя. Из-за того, что они настолько расположены, что мой ум не в состоянии этого переосмыслить. Война откатилась сначала куда-то далеко, откуда не доносились ни выстрелы, ни взрывы. Когда уже нет страха, что вот появятся иноземные, не свои люди, не наставят на тебя дуло автомата (винтовки), откуда из темной точки оружейного ствола может вдруг изрыгнуться с грохотом пламя и оттуда вылетит всего-навсего девятиграммовая штучка, которая сделает тебя сиротой, если она попадет в мать, или сделает несчастной мать, если она попадет в дитя, ради которого жила, терпела муки. Всё это откатилось, но остались шрамы телесные, душевные, которые худо-бедно рубцуются, помаленьку заживают. Но земля ещё хранит на себе воронки от разрыв бомб. Селенья горбятся остатками пожарищ, рядом с которыми уже возникли землянки, времянки. А вот и наступило время, люди разметанные чудовищной войной, возвращаются к родным местам с непостижимой надеждой на то, что посреди этих ужасных пожарищ, через которые они бредут к родным истоком, их родной дом гроза обошла. Но чудес не бывает. И дай-то бог путнику, спешащему к своему дому встретить у родного пожарища своих родных целыми и невредимыми. Мало было на Руси в то время таких счастливцев. Мать сохраняла детей - погибал на воине отец. Выживал на войне отец - не всем его домочадцам суждено было выжить в этой страшной бойне. Но в людях теплилась Надежда. И люди шли, шли к своим пожарищам, к родным метам, без куска хлеба в котомках, полагаясь на судьбу и на Бога. Расхристанные поезда довозили их до железнодорожных станций, откуда одним было рукой подать до родных селений, а для других - предстоял долгий путь по обожженному родному краю, мимо разоренных селений. И как бы не была разорена, в любом разоренном, казалось бы, ужасе человек находил себе и приют и хотя скудное, но пропитание.
...Уже на выходе из деревни упал мужчина. Он припал грудью к земле. Пальцами цеплял траву. Силился подняться, но не мог. Вскоре его обступили женщины. Ахали, охали:
- Не жилец, бедняга на свете...
Кто-то наклонился, кто-то сочувствовал. Была в той толпе и моя мама.
- Бабы, занемог он. Ослабел.
Мама побежала домой, принесла кружку молока и кусок хлеба. Подошла к мужчине.
- Подкрепись, хороший...
Мужчина выпил кружку молока, съел черную из осота, клевера и горстки мякины скибку хлеба и ожил, пошел дальше. А через некоторое время зашел в наш дом, что бы сказать маме:
- Если бы ты тогда меня не покормила - я бы умер.
Это было где-то в 1945 году. О судьбе отца ничего не было известно. Мужчина сделал какое-то предложение маме. Мама ответила:
- Э-э-э... Нет дорогой! Славу богу, что я тебе помогла. И дай бог, что бы и моему мужу кто-нибудь так помог.
Мужчина тот все понял.

Где-то в то же время у дома застряла "полуторка". Кончился бензин. Не было у него ни денег, ни продуктов. Две недели жил у нас шофёр. Зубоскалили в деревне люди, строили разные домыслы. Мать кормила шофёра. Шофёр был очень стеснительным и скромным человеком. Телеграфа в деревне не было, чтобы связаться со своей организацией он ходил в Жиздру. И все его попытки в течении двух недель были безуспешны. Но наконец-то к нему пришла подмога. Приехала вторая машина. Привезла бензин, продукты. Шофер, чтобы не оставаться должником, пытался оставить продукты нам. Мама не взяла.
Есть поговорка - "Мир не без добрых людей", но чтобы было это именно так, наверное, нужно быть в первую очередь доброму самому, без претензий на то, что только к тебе должны быть все добры, а сам де как получиться. В то далёкое время в людях было нечто такое, что люди сочувствовали друг другу, помогали в беде, но по мере того, как устраивалась жизнь и кошмары пережитого уходили в прошлое, люди начинали грубеть. Уже где-то в начале семидесятых или чуть пораньше случилось возвращаться домой из Кирова на автомашине. Автомагистраль Киров - Москва еще не была построена и добирались до Людинова через Брынь - Маклаки - Букань. Без проблем добраться до Кирова можно было только в хорошую сухую погоду или в холодное время, когда землю сковывало морозом.
Около деревни Лузгачи машина наша поломалась. Был сильный мороз. Через час с шофёром стали замерзать. Постучались в один дом, в другой, в третий. Никто нам не открыл. Пришлось посредине ночи на дороге разводить костёр. И так до самого утра, пока нас не взяла на буксир проходящая мимо машина.
В то время такого не было. Люди пускались в путь пешком, и в том селении, где застигала их ночь, они находили ночлег. Разносолами не угощали. Но на миску щей и ломтик хлеба можно было рассчитывать. Сейчас же не приведи бог очутиться от дома в незнакомом селении, где нет ни гостиницы, ни столовой.
Сейчас слишком много говорят о духовности, о покаянии, но что стоят эти речи, слова и публикации, когда нас всех поглотила душевная пустота. Когда вместе с призывами к порядочности и к прочему, рекламируется разврат, насилие, жестокость. Когда деньги, добытые любым путем, ценятся превыше всего. Когда миром правит золотой телец.

Из раннего детства.

Довоенное время сейчас воспринимается обрывочно. Помнятся некоторые эпизоды - откуда-то едем на телеге. Лежу на охапке сена. Кто-то правит лошадью, не помню. Но скорее всего мама. Время предзакатное. Очарованно смотрю на красноватый диск солнца, мелькающий сквозь поросль молодого леса. Вершины сосёнок, берёз и осин медленно плывут по лазурному полотну неба, медленно отплывая назад. Только солнце, кажется, плывёт вслед за нами, как бы сопровождая нас. Такая умиротворённость непостижимого душевного покоя. Сквозь грядки телеги видно как огромное заднее колесо своими спицами совершает непонятное ещё для меня дуговое движение. Точно такое же чувство испытывал (и испытываю) когда ехал по старому Екатериновскому большаку в предзакатное время уже позднее будучи взрослым. Не потому ли манят к себе нас магнитом родные места.
Ещё помню частые гулянки в доме. В гости приезжал брат отца, мой дядя Василий Семёнович.
В доме смех, веселье, песни. Я сижу на печи. Дядя Вася в углу под иконами (в самом почетном месте). Всё внимание к нему, а больше всего к его командирским ремням, петлицам и шевронам на рукавах военной гимнастерки.
Василий Семенович пускается в пляс. Теперь уже все внимание на его галифе, которое почему-то мне кажутся огромными карманами. Заливается гармошка (а гармонист отец). Пол ходит ходуном. В каком это было году? В 39? В 40? Ничего этого не помню. Но тот момент запомнился навсегда, как бы врезался в память.
Помню день, когда отец уходил на войну. Не помню, как уходил из дома в тот день, но сама атмосфера запомнилась. В доме из взрослых никого. Одни дети. Шура моя в то время шестилетняя сестрёнка, Клава Багрова соседская девочка, ровесница Шуры и я. В сенях к подстропильной балке подвешены качели. Шура и Клава (Клашка) раскачивают меня на них и истошно поют:

Выходила на берег Катюша
На высокий берег на крутой!

Но точно помню, что отец ушёл из дома, и его ушли провожать мама и старшие брат Володя и сестра Маша. Мама говорила, что это было в 1941году 29 августа. День был тихий и солнечный (это я помню).
Вскоре (на следующий день или позже) к нам прибежала мама Клавы Багровой и сообщила, что в деревню к правлению колхоза приехали машины с нашими мобилизованными мужиками и среди них наш отец. Мать в суматохе что-то стала собирать из продуктов, чтобы побежать к правлению и передать отцу. Но Агрипина (по-деревенски Грепка) с крыльца крикнула:
- Едут, едут.
Мы с мамой выскочили на обочину дороги. Мимо ехало несколько автомашин. В кузовах в обмундировании сидели деревенские мужики. Отец находился в последней машине. Мать его увидала, увидел и я. Мама долго бежала в след, стараясь перебросить ему в кузов свёрток с коровьим маслом. Свёрток падал в дорожную пыль. Мама снова поднимала его, опять бежала за машиной, опять бросала. Отец сидел, и как казалось мне - улыбался.
Мама не догнала машины. Я не помню сейчас бежал ли я за ней. Но помню, как она в изнеможении опустилась на колени и, обняв меня, горько заплакала. Сверток с маслом обёрнутый в восковую бумагу валялся в пыли.
Как возвратились домой не помню. Было тогда мне четыре года от роду.

Думиничи 1989 -1995 г.г.














Записи 2006 года

Жизнь человека оценивается не количеством прожитых лет, а тем, что человек успел за свою долгую или короткую жизнь сделать. Можно прожить сто или двести лет и ничего после себя не оставить потомкам, земле на которой жил. И можно в 15-20 лет ценой своей жизни совершить подвиг. Не важно какой - ратный, трудовой или творческий, но ради жизни не только себе подобных, но и окружающего тебя мира. Пчела во время медосбора в среднем живет всего 28 дней, а после у неё изнашиваются крылышки и она погибает. А сколько она после себя оставляет мёда ради жизни своего роя - семьи, продолжения её сосуществования. Сколько она опыляет цветков, чтобы не остались они пустоцветами и оставили свои семена и так же потомство уже другого вида жизни. И сколько видов жизни пользуются плодами её жизни.
Из записок

Первые впечатления - это полевая дорога по некошеному лугу. Сквозь решетчатые планки телеги наблюдаю вращение колёс. Толстые крепкие спицы, словно на руках, вращают обод, обитый блестящей на солнышке полосой железа. Полоса гладкая, зеркальная, слегка покачиваясь, совершает круговорот, и появляются выступы заклёпок, которые какое-то время бегут навстречу, а потом уходят вниз, исчезают, потом появляются. Но больше всего привлекает внимание движущаяся по кругу спица. В этой поочередной их смене какая-то непонятная загадочность: выплывают откуда-то из-за грядок, потом исчезают. Не помню, кто правил повозкой. Но помнится бездонная глубина неба, без единого облачка, косые лучи уже высоко поднявшегося над землёй солнца, но не достигшего ещё своей полуденной высоты, уже пригревают своим теплом расстеленную на охапке сена рогожу. Лёгкий ветерок время от времени обдаёт тело приятной прохладой. Потом куда-то проваливаюсь. Просыпаюсь под копной свежескошенной травы. И опять бездонная безоблачная глубина неба. Слышны знакомые отдалённые голоса. Но моё внимание приковано к парящей, трепещущей точке жаворонка, рассыпающему надо мной чарующую трель. Сколько тогда мне было лет? Два, три года? Не знаю.
По рассказам мамы в детстве я очень сильно болел.
- До восьми месяцев был как сбитух, - рассказывала мама, а потом начал худеть. Но вёл себя спокойно, ни на что не жаловался. А мне глупой того и надо, что криком не изводил. А когда к двум годам не поднялся на ножки, мама забеспокоилась не на шутку. Повезла в Жиздру к доктору.
- Вроде и ничем не болеет, а чахнет, - сказала она доктору.
Глупая ты женщина, - обругал маму доктору. - Он очень сильно болеет, и его срочно нужно лечить. Поите рыбьим жиром, пусть больше гуляет в тёплом сухом речном песке.
Отец привёз во двор несколько повозок речного песка. И мама в солнечные летние дни сажала меня, чуть не закапывала, в предварительно разогретый на печи в огромном корыте песок.
- Смотрю, мой сынуля стал поправляться, через полгодика уже стал на ножки. И только к четырём годикам поправился, - часто рассказывала мне она. О той своей болезни я почти ничего не помню. Мама после часто возила меня по больницам, тот стал её консультантом. Но один эпизод запечалился в памяти. Белый халат. Очки на приветливом добром лице.
- Ну что, бутуз, - спросил меня доктор и сунул в рот сладкую жёлтую горошину, по-видимому, витаминину.
- Боже, что мы тогда знали, - как бы и оправдывалась и сокрушалась мать, уже когда я был в зрелом возрасте, - лапти, беднота, коптилка. Тебя-то мне удалось уберечь, а остальных...- Мама плакала.
Запомнилось и возвращение из Жиздры в тот день. Сначала проезжали мимо огромного забора. Где-то высоко играл в серебряном кресте церкви лучик отражённого солнечного света. Потом ехали по Екатерининскому большаку, пролегающему среди леса. Солнце уже катилось к закату. И по верхушкам деревьев, казалось, двигалось вместе с повозкой. Иногда его закрывала подступавшая к дороге чащоба леса. Но и тогда оно нет - то и нет, к огромной моей радости, прорывалось слепящими лучами, из-за тёмных густых ветвей. Когда лес отступал от дороги и становился, как мне казалось, ниже, оно катилось по косматым верхушкам деревьев. Это его движение одновременно и зачаровывало и озадачивало. Непонятно было. Почему этот огромный слепящий шар, как ни старались его обогнать, двигался параллельно нашей повозке. Запомнились длинные тени от деревьев, подъёмы и спуски. Когда выехали на Голышеву гору, мама остановила лошадь. Взяла меня на руки.
- Смотри, сынок, красота какая!
Детскому взору предстала чарующая красота дали. Далеко на горизонте синели гряды далёких лесов, а внизу - большая долина, как на ладони панорама всей нашей округи. Прямо, почти под ногами, Песочня. Чуть дальше, за угадывающейся по зарослям орешника и ивняка речкой - наша деревня. Чуть левее - цыплятами разбежались по перелеску дома Авдеевки, правее, за лугами - Сосновка. Зелёная гряда сосонника едва прикрывала Орлю.
- Свой дом видишь? - спросила мама, и показала в конце длинного ряда построек вдоль большака крайний домик с аллейкой берёз.

~~~

Пожалуй, с этих пор мои воспоминания выстраиваются в более стройную цепочку, хотя многое из того, о чём рассказывали после отец и мать, старшие брат и сестра, выпало из памяти. Более цепкая она появилась с начала войны, когда мне сравнялось 4 года, к тому времени, когда я окончательно оправился от своей болезни. О своих умозаключениях и, тем более, оценках происходящих события в то время не могло быть и речи. Всё это пришло после, как плод долгих бесед и воспоминаний в кругу близких и знакомых людей и в более зрелом возрасте, а много и в последние годы.
Желание рассказать об этом появилось давно, пожалуй, в юности, когда появилась тяга к сочинительству. Но из-за отсутствия «писательского» опыта у меня, кроме обрывочных записок ничего не получалось. Да и вряд ли возможно охватить в небольших записках всё пережитое.
Наш дом стоял на самом краю деревни на небольшом взлобке неглубокой ложбинки, которая сбегала к кювету большака, несколько поодаль от дороги, чем другие дома. Поэтому перед домом, между палисадником и дорогой, была лужайка, поросшая мягким гусиным лапником, одичавшим низкорослым клевером. А за дорогой начинались луга, перерезанные ручьём, вытекающим из ключевых колодцев. Ключей было несколько, и они иногда пересыхали. У одного из них был выкопан небольшой прудок. Берега, чтоб не заплывали илом, были отделаны большим срубом. Противоположные стены сруба были скреплены поперечными балками, где лежали доски. Здесь бабы мыли бельё. Вода в ключевых колодцах и в прудке была прозрачная и холодная. Поодаль был второй прудок, где замачивали стебли конопли.
О том, что представляли собой деревня и её окрестности, я уже описывал в своих записках «Искры памяти».
Дом отец построил где-то перед коллективизацией. До этого пять братьев Крючковых и две сестры жили в центре деревни. Жили дружно, пока братья не были женаты. Но по мере того, как старшие обзаводились семьями, в доме возникали ссоры. Сумятицу вносили, конечно же, невестки.
В 1921 году умер дедушка. После того и пошли неурядицы. Где-то в 26-м или 27-м году братья разделились. Это спасло их от раскулачивания. Пока жили вместе - считались богачами. Но богачи они были за счёт трудолюбия. А когда стали делится, по жребию, лошади и коровы достались другим братьям. Отцу - несколько овец и полушубок.
Но ссоры при делёжке не обозлили братьев. Каждый женатый построил себе по дому. Младший, Василий Семёнович, ушёл в город, где поступил на рабфак. Илья Семёнович ушёл в Маринское лесничество. Тимофею Семёновичу отцовский дом братья уступили, так как на руках у него оставалась бабушка. Но и он вскоре ушёл на учёбу, получил специальность ветеринара. Старший - Пётр Семёнович, и отец остались жить в деревне. Дом деда стал пустовать. Но если в семье и были внутренние раздоры, то никто из братьев сор из избы не вынес. И много времени спустя братья собирались вместе, оставив в забвении прошлые разногласия.
Многие семьи в нашей деревне, которые не успели этого сделать (разделиться) до коллективизации, попали в разряд «кулаков» со всеми вытекающими последствиями. Я не был свидетелем тех событий, так как родился лет десять спустя после. Но оставалась атмосфера того времени. И воспоминания о тех временах были свежи в памяти наших отцов и матерей.

~~~

У каждого поколения есть свои столбовые отметки, когда жизнь круто меняется, его отсчёт ведётся от этих отметин. Жизнь как бы раздваивается на «до» и - «после». До революции, после революции. До коллективизации, после коллективизации. До войны - после войны. И по этим отметинам идёт сравнение: что было до этих поворотных событий, и что стало после. Не знать этого, забыть мало-мальски нормально думающий человек не может, и не имеет права.
Что побуждает меня делать эти записки?
Это долгие раздумья, когда в памяти возникают милые сердцу лица, их голоса, их слёзы, их радость, что связывало меня с теми давно ушедшими людьми, что они говорили, чему меня учили, что предсказывали, что сбылось и не сбылось в их предсказываниях - всё это хочется воскресить, зримо донести до своих детей и внуков. Доказать им, что все мы начинались и начинаемся не просто из ничего. Были истоки, и все они в том давно ушедшем времени. Не надо думать, что время бесследно исчезает. А кому это так кажется, то это значит, что человек утерял путеводную ниточку, начало которой находится позади нас. Настоящее - это парус, прошлое - это ветер, который наполняет этот парус, чтобы двигать нас в будущее. Когда нет ветра, паруса бесполезны.

Оккупация

Моя осознанная жизнь начиналась с перепутья - «до войны и после войны». К началу войны, когда отца призвали в действующую армию, с мамой оставалось нас четверо, и была беременна пятым ребёнком. Маше - 16 лет, Володе - 12 лет, сестрёнке Шуре, моей предшественнице - 6 лет.
В моей памяти война началась с проводов отца.
Накануне он со всей семьёй переоборудовал погреб, стоявший напротив дома под убежище. Углубляли, втаскивали землю, укрепляли подручными материалами: жердями, брёвнами стены, обкладывали дёрном свежую насыпь. Я мешался под ногами. Сестрёнка Шура удерживала меня, чтоб не совался. Я капризничал, плакал. Сестрёнка шлёпала меня, оттаскивала за штанишки. А я рвался к отцу, который находился где-то в глубине погреба.
Работа была окончена засветло. Солнце клонилось ближе к закату, прорываясь своими лучами сквозь рваное тёмное облако. Я уже был на руках у отца, когда внимание взрослых вдруг обратилось к тому облаку. Оттуда показались несколько самолётов и, немного не долетев до нашей деревни, развернулись и скрылись за тучкой. Сколько после этого дня отец находился дома? День... два? Я не знаю. Но запомнилась в доме суета, смех, слёзы. Потом подошла к отцу Алдошка - жена старшего моего дяди: «Борис, сыграй на прощанье». Отец взял в руки гармонь, ухмыльнулся весёлой улыбкой, стал играть. На гармони серебряные крючки и перламутровые кнопки. Отец заиграл русскую.
- Так и уходил с улыбочкой. А его кум, лучший друг Петрак Бурлаков (Пётр Карпов), уходя, плакал, оставляя четырёх сирот. Горько плакал, словно предчувствовал, что не вернётся. Потом в доме осталась Шура, я и соседская девочка Клава Багрова (Пашина). Нам соорудили качели. Сестрёнка Шура и Клава раскачивали меня на качелях, пели «Катюшу». Когда вспоминаю этот эпизод и сейчас слышу их голоса: «У-ходи-ила на берег Катюша».
На завтра или на послезавтра, опять под вечер, к нам прибежала Грепка Багрова. Дома, кроме меня и мамы, почему-то, старших никого не оказалось.
- Наши мужики на машинах около правления остановились, - ошарашила маму соседка, сама выскочила на крыльцо. Мама засуетилась, стала какие-то продукты доставать из стола, чтобы передать отцу, укладывать в авоську. Предметы падали на стол, она поднимала, снова их укладывала. Грепка заглядывала в хату, торопила маму, снова выскакивала на крыльцо, потом сообщила: - Уже едут. Мать, бросив узелок, схватила кусок сливочного масла, завёрнутого в бумагу, со стола, выбежала на улицу. Я побежал за ней. Из глубины деревенской улицы приближалась первая полуторка. За ней ещё следовало несколько автомашин. Мама бросилась наперерез машине, выскочила на обочину большака, стала махать рукой, пытаясь остановить. Машины проходили мимо, обдавая маму пылью. Мама металась на обочине, вглядываясь в лица незнакомых мужиков. На последней машине я заметил привставшего отца.
- Вон папка! - закричал я.
Отец что-то кричал, но из-за шума мотора ничего не было слышно. Мама заметила отца, когда машина, поравнявшись, проскочила мимо. Побежала следом, пытаясь забросить свёрток в кузов машины. Свёрток падал на дорогу, мама подбирала его, снова побежала, снова бросила - свёрток опять упал. Машина удалялась, удалялась. Потом, обессилившая, свернула на обочину, села на край канавы. Когда я подбежал к ней, она обняла меня, содрогаясь от рыданий. Подошла Грепка, стала её успокаивать. Что творилось в душе отца тогда, видев, как удаляется родной дом, а потом скрывается за пригорком, можно только догадываться. В такие, наверное, минуты возникают запоминающиеся на века слова «Родная земля, ты уже за бугром...» Было это 29 августа 1941 года. Эта дата запомнилась мне на всю жизнь. Началась разлука с отцом на долгие 7 лет.
Не знаю, каким был сентябрь 1941 года. Но мне запомнились тёплые солнечные дни. Началось отступление наших войск. Колонны машин с солдатами останавливались на привал, у неподалёку расположенного колодца. Заправляли радиаторы перегретых машин водой. Солдаты пили воду. К ним подходили женщины в надежде встретить своих родственников, наивно полагая, что все отступающие проходят только через нашу деревню. Расспрашивали, искали родственников. Угощали молоком из красных хлудневских крынок. Солдаты с благодарностью принимали угощение. Что-то отвечали, что-то говорили. Запомнились задумчивые лица солдат и обступивших их женщин с малолетними детьми.
В один из таких привалов у нашего колодца на сестричку Шуру обратил внимание шофёр. Весело пошутил: «Поедем с нами». Шура это приняла всерьёз. Прибежала домой, чуть ли не по-взрослому стала укладывать в узелок какие-то платьица, куклу...
- Ты куда?
- Я уезжаю. Я не хочу тут оставаться, и ждать тут распроклятых фашистов.
Вырвалась из рук старшей сестры Маши и выскочила из дома. Колонна уже тронулась. Шура подбежала с узелочком. Брат Володя с трудом её догнал, чуть ли не за километр от дома. Притащил её упирающуюся, с заплаканным лицом, домой. Вот тогда-то я почувствовал неясное дотоле потрясение и предчувствие надвигающегося чего-то страшного. Жить сестричке оставалось недолго. Чуть более чем через полгода она умерла. В один из тёплых майских дней сорок второго она искупалась в холодной воде не высохшего ещё от талых вод лога, заболела скарлатиной. Мама, не предвидя летального исхода, как могла, лечила. Делала компрессы на горлышке. Ухаживала. Надеялась. Но не все надежды сбываются...
... Помню, незадолго до смерти, произнесённые ею хриплые от болезни слова:
- Эх, зря я тогда не уехала с тем хорошеньким дяденькой. Мама смотрела на неё, плакала. А она, чтобы как-то успокоить её, стала рассказывать:
- Мама, а этот дяденька, помнишь, с которым я хотела уехать, тогда посадил меня за руль машины, дал покрутить и побибикать.
Через день её не стало.
И сейчас, по прошествии более чем полувековой давности времени, Шура в моей памяти как вспыхнувшая на миг и угасшая искорка. И это, пожалуй, моя первая потеря, которую я ощутил так близко.

~~~

Оккупация началась со скоротечного боя на окраине деревни, прямо за нашим домом. Сидели в погребе, прижавшись друг к другу. Слышали грохот взрывов, пулемётную стрельбу, одиночные выстрелы. Потом на какое-то время затишье. Володя по лесенке взобрался к дверце погреба, расположенной на потолке, выглянул из-под неё. Раздалась пулемётная очередь. Володя быстро спрыгнул внутрь убежища. Опять тишина. Сколько так просидели, не знаю. Потом у мамы начались предродовые схватки. Как очутились в другом погребе дяди, расположенном в глубине деревни, не помню. В нём было много людей. Было тесно, душно. Здесь мама родила мою сестру Клаву. Бой уже стих. Наши отступили. Маме и новорожденной никак нельзя было оставаться в этой яме. Брат Володя вышел из погреба, увидел немца с автоматом. Превозмогая страх, двинулся к нему.
- Мама, киндер дотии.. в погребе.
Начальные знания немецкого языка (Володя к тому времени окончил пятый класс) пригодились. Немец понял его. Прятавшимся в погребе семьям разрешили перебраться в дома. У нас появилась сестричка. Я с удивлением рассматривал свёрток, из которого выглядывало нежно - розовое личико. - Это сестричка твоя, - сказала мама.
Было это 16 октября 1941 года.
Через какое-то время в дом стали приходить соседки, подруги мамы. Что-то советовали ей. Ухаживали. Делились страшными новостями: поймали спрятавшегося солдата, увели в комендатуру. Расстреляли слабоумного юродивого Васю Гагина, который стал грозить кулаком немцам.
- За что ж его-то. Он же по разумению своему - ребёнок.
Вслед за передовыми немецкими частями двигались карательные отряды. Они расстреливали, жгли, наводили «новый порядок». В деревне выбрали старосту. В доме как-то появился добровольный немецкий «агитатор» за новый порядок, из местных жителей округи. Фамилию его называть не хочу, поскольку в местности, где я родился, и поныне живут его потомки, многие из которых порядочные люди, памятуя о том, что потомки за их предков не в ответе.
Холуй стал убеждать женщин, что советской власти не выдержать против такой силы. Что немцы, кто не сделает против них никакого зла, не будут притеснять, а тем, кто с ними будет сотрудничать, наоборот, будут помогать и пр.
Женщины слушали молча, а когда он ушёл, заплевались. Этого типа знали в округе, как пропойцу, жулика и ни к чему не способного человека, стремящегося прожить за чужой счёт. После люди рассказывали, как он рвался в старосты, но получил всего чин, как его добровольного помощника, и он лез из кожи. Выгонял людей на расчистку дорог от снежных заносов, собирал «пожертвования» из тёплых вещей для вояк «великой» Германии. Подвыпив, холуйствовал перед немецкими унтер-офицерами: «Пан, я тут в деревне во! Полстаросты!». И показывал в подтверждение полпальца. Но и немцы его не очень жаловали.
Через несколько домов от нас жила пожилая, почти уже старушка, у которой два сына до войны окончили военную академию. Боясь, что её выдадут, пошла к старосте.
- Ты уж не выдавай про моих сыновей, - попросила она.
- Да я-то не выдам, а вот это скотинушка... Ты поговори лучше с ним сама.
Старушка зазвала «скотинушку», угостила его самогонкой.
- Тарасушка, милый, не выдавай.
Тот, пока пил, божился, клялся не выдавать. Но назавтра опять пришёл. Старушка опять его напоила. Потом ещё раз, ещё и ещё. Старушка обозлилась, кочергой вытолкнула его из избы, приговаривая:
- Да до каких же пор тебя, кровососа, поить буду.
Разгневанный холуй, встретив первого попавшегося немецкого офицера, стал бормотать, указывая на дом бабки: - Муттер коммунистов, муттер коммунистов! Немец, услышав слово «коммунист», пошёл в дом. А холуй следом и из-за божниц, где бабка прятала фотографию сынов, вынул её и предъявил немецкому офицеру как «вещественное» доказательство. Бабка от страха ни жива, ни мертва. Немец долго рассматривал снимок, где сыновья были сфотографированы в военной форме с офицерскими знаками различия на петличках. Успокоив старушку, стал объяснять, что с матерями русских солдат немецкие солдаты не воюют. Потом, коверкая русские слова, стал рассказывать, что у него тоже есть брат и тоже офицер. И у них такая же престарелая мать. Очень переживает за них. А когда старушка, чуть оправившись, объяснила, что этот кровосос требовал выпивки, немец, рассвирепев, начал избивать его.
- Если бы я тогда не вступилась, убил бы, наверное, - рассказывала уже после войны старушка. Произошёл этот случай в нашей деревне летом 1942 года.
Но я чуть забежал вперёд.

~~~

По сравнению с другими дальними деревнями и сёлами в нашей местности немцы злобствовали не очень. Дело в том, что наша деревня на Брянском большаке. В деревне и в близ расположенных селениях немцами был организован очень укреплённый опорный пункт. И до августа 1943 года находился в глубоком тылу у немцев. Сюда отводились на пополнение потрёпанные немецкие части с передовой. Части сменяли одна другую. Линия фронта находилась в 30-40км. И немцы чувствовали себя здесь в относительной безопасности... Хотя эта безопасность была шаткой. На большаке, в сторону Брянска, верстах в 4-5-ти от деревни, между Яровщиной и Старой Мишанью частенько подрывались на минах их машины.
И в настоящее время там можно найти на обочинах большака рам подорвавшихся немецких автомашин.
В один из летних дней 42 или 43 года, когда во время окучивания картошки мы всей оставшейся семьёй находились на огороде, со стороны Авдеевки уже на спуске, прямо у нас на глазах подорвалась легковая машина. Прогремел мощный взрыв, и началась пальба из автоматов. Была ль это партизанская засада, или фашисты напоролись на мину, я не знаю. Но хорошо помню мечущиеся фигуры немецких солдат по пригорку.
Сразу после оккупации немцы частенько выезжали мародерствовать по небольшим деревенькам и посёлками, где не было постоянных немецких гарнизонов. Однажды, группа солдат, стоявшая на постое в нашем доме, около деревни Кресты напоролась на группу партизан. Один из мародёров был подранен. Немцы строго-настрого приказали маме и Володе никому не говорить. (Маша, которой тогда сравнялось 16 лет, пряталась в деревне Горки, куда немцы заглядывали изредка). Раненого лечили сами. По всей видимости, на этот счёт у немецких властей существовал запрет. В крайнем случае, в нашей деревне это пресекалось. Было ль это показной лояльностью, или человечностью коменданта. Может это была политика захватчиков: там, где жить - не гадить. Но при отступлении, когда немцы покидали деревню, от той «лояльности» не осталось и следа.
Так как дом наш был самым крайним в деревне, на постой немцев нам ставили не очень часто. Близость густых зарослей молодого олешника, по все видимости, отпугивала немцев.


Корова Лыска

До войны у нас во дворе было много всякой живности: овцы, гуси, куры, поросята и корова Лыска. К приходу немцев, кроме коровы, всё куда-то исчезло. По всей видимости, мелкий скот успели забить и спрятать. Куда - сейчас ума не приложу. Но за столом мама нет то и нет угощала то кусочком мяса, то ветчинкой. И всё это делалось украдкой, когда в доме не стояли немцы. Такие «гостинцы» мама делала не очень часто. Она была очень бережлива и, как могла, тянула эти запасы в течение всей оккупации. И самая главная пища, что позволяло не голодать - это молоко от Лыски. Наверное, во всей округе не было такой красавицы. Корова была чистокровной ярославской породы. Спина, бока, шея была покрыта чёрной, лоснящейся гладкой шерстью. А между глаз, до тёмных ноздрей, как звёздочка, белая лысина. Белая узкая полоска шла по нижней оконечности подбородка до самой груди. И такого же цвета у самых копыт «носочки». Не очень большие рога, чуть изогнутые кверху, придавали нашей Лыске особую красоту. При всей своей красоте она держала гордую осанку. В стаде держала себя с достоинством, не была настырной, но в то же время была вожаком в нём. Имела умные, большие, всегда влажные коричневые глаза. Этакая королева.
Подарил Лыску маме её брат (дядя Саня) маленьким телёночком в 32-м году во время коллективизации. Где дядя достал эту «экзотическую» для наших мест породу, мама не рассказывала. Мама ухаживала за ней, как за ребёнком. И Лыска платила маме той же привязанностью. Приходя в стадо на дойку, мама никогда её не разыскивала. Завидя маму, она бросалась ей навстречу, тянула мягкие губы за угощением, облизывала руки.
Это, наверное, в каждом крестьянском хозяйстве повелось исстари, что корова была, почти что, равноправным членом семьи, кормилицы и поилицы. Любая потеря в хозяйстве, когда вдруг отчего-то падает животное, переносится как потеря, но потеря коров всегда переносится очень тяжело. Поэтому, во время войны, мать пуще глаза берегла Лыску. Чтобы не привлекала немцев своей необычностью, мама почти ежедневно замазывала сажей с маслом «звёздочку», белую полоску на подбородке и «носочки». К захвату фашистами нашей деревни, Лыска, что называется, была в самом расцвете. Давала очень много молока, молоко было высокой жирности (более 4-х %). Это позволяло маме из сливок сбивать масло, часть которого она перетапливала, и, подсолив, заполняла крынки и прятала про «чёрный день». Это естественно вызывало зависть некоторых односельчан, активно или невольно сотрудничавших с немцами.
Вскоре после тог, как передовые немецкие части продвинулись к Туле, по сёлам свирепствовали карательные отряды. Расстреляв в каждом селении по несколько человек, водворяли свой порядок. Деревня на некоторое время притихла. Теперь хозяйничали «свои», многие из которых были не прочь свести счёты за старые обиды, ну и пытались отогреться на вдовах-солдатках. «А кому твой муж служит?» - артачились подонки перед молодыми бабами. «А где твои сыновья?» - перед старухами и стариками. И что-то возразить вслух было опасно. Люди кривили душой.
По чьему-то навету «новые власти» узнали, что у нас во дворе хорошая корова. Пришли полицаи во главе с немецким офицером, чтобы забрать. Мама только что родила сестрёнку Клаву. Когда мародёры заявились во двор, мать подхватила на руки меня, новорожденную и Шуру, выскочила во двор умолять немца, чтоб не забирал последнюю кормилицу, которая на поводке уже была в руках полицая. Немецкий офицер распорядился вернуть корову.
Не знаю, до этого случая или позже, через деревню прогоняли колонны пленных наших солдат. Я это видел сам, наблюдал в окно. По разбитой вязкой дороге двигались они, еле перетаскивая ноги. Сбоку немецкие конвоиры отталкивали прикладами женщин, которые пытались перебросить пищу в середину колонны. В наш дом заскочил какой-то бедолага, а следом за ним - вооружённый фашист. В хате лежала неубранная в подпол картошка. Пленный стал поспешно набирать картошку в карманы. Здесь и настиг его фашист, стал избивать прикладом. Что было после, не помню.
Поздняя осень 41-го для меня - это печь и окошко, к которому я нет то и нет умудрялся прорваться сквозь заслон рук Володи, сестрички Шуры и мамы.
Помню застрявшую немецкую колонну на тяжёлой суглинистой дороге, и выпачканных с головы до пят немецких военных, которые время от времени заходили погреться в хату. Непонятные слова, гогот, чавканье из котелков какой-то пищи.
Наступила зима 41-42 годов. Выдалась она снежной и суровой. Прямо напротив дома с большака дорога поворачивает на Орлю. В дом по утрам является староста с «полстаростой», выгоняют Володю, которому тогда сравнялось чуть более 12-ти лет, на очистку дороги от заносов. Маша по-прежнему прячется всё ещё где-то на Горках, у дяди Сани. Из окна наблюдаю людей с лопатами, вооружённых конвоиров. Много людей расчищают дорогу, ставят заградительные щиты. По расчищенной дороге взад-вперёд, с винтовками на изготовку - немцы. Почему-то звенят в ушах, уже ставшие знакомыми окрики: «Шнель, шнель...» (быстрей, быстрей). Хотя расслышать голоса из дома конечно же не мог. Но уже тогда в свои неполные 5 лет я хорошо понимал значение таких слов, как «хальт», «хенде хох», «шнель», «цурюк» - не лучшие понятия из языка захватчиков.
Где-то в середине зимы все немцы из деревни исчезли. Их срочно бросили на латание бреши в обороне за Жиздрой. Не было их около недели. В один из этих дней к нам в дом зашли трое: то ли разведчики, то ли партизаны. Были они довольно таки хорошо одеты: в валенках, в белых рубашках, в шапках-ушанках со звёздочками. Хорошо помню, у одного из них за плечами был пулемёт с большим круглым диском и примкнутыми к стволу «ножками». Мама пряла на прялке, заплакала от радости. Партизаны стали расспрашивать о жизни, потом попросили Володю показать дорогу, по-моему, на деревню Дубровку в обход большака и орлинской дороги. Володя кустарником провёл их на лесную дорогу небольшой деревушки Святынка, а дальше они пошли сами. Мама очень переживала, пока не было Володи. Боялась, что группа нарвётся на немцев, но всё обошлось благополучно. Много лет спустя выяснилось: один из них был отцом будущего мужа сестры Клавы. - Макеев Яков. Это мне и маме рассказывала сваха, жена Якова (Клавкина свекровь), когда однажды мама рассказывала ей об этом случае.
Хочу оговориться, всё, о чём я пытаюсь рассказывать в своих записках, встраивалось в логическую цепочку по времени значительно позже. По многочисленным устным воспоминаниям родственников, односельчан и по тем немногим эпизодам, которые смогла сохранить детская память. Поэтому события, которые я пытаюсь встроить в хронологическом порядке, восстановлены по рассказам и пояснениям, за которыми я обращался, будучи уже взрослым. К людям, которые в силу своего возраста могли точно дать оценку прошедшего времени, и многое пояснить из того, что было непонятно в раннем детстве для меня. Всё это пришло в зрелом возрасте, наверное, потому, что крупнее вещи, имеют ли они материальную или временную основу, обзору поддаются на расстоянии. Так сейчас для меня и те далёкие события.
Летом 1942 года жители деревни чувствовали себя относительно спокойно. Была ли тому причиной адаптация людей к тяготам оккупации, или немцы сменили тактику во взаимоотношениях с местным населением на захваченных территориях, а может так относительно благосклонно распорядилась судьба на то время. Скорее всего, последнее.
В том же году в округе происходили страшнее вещи. В восьми километрах от Яровщины, неподалёку от Дятьковского большака деревня Лукавец разделила участь Хотыни - в сарае сожгли 70 человек. В противоположном краю, в селе Овсорок, немцы стреляли с плеч матерей по их сыновьям за то, что один из парней выстрелил в окошко дома по пьяной компании фашистских молодчиков, которые устроили «свадьбу» с одной из «куцок». Делалось это для острастки. Если в то время новости об успехах партизан или наших войск доходили от села к селу на почве тайных разговоров, то такие, не без помощи новых властей, с потрясающими подробностями и соответствующими «разъяснениями». В деревнях нашего сельского совета, Орле, Яровщине, Песочне, Сосновке, Авдеевке этих ужасов люди до июля 43-го не пережили.
Что такое оккупация, в полной мере, население нашей округи ощутило в июле-августе 43 года.
Из немецкой комендатуры поступила команда всему населению следовать в деревню Улемль, на сортировочный пункт, для формирования строительных команд по укреплению немецкой линии обороны, а кого для отправки в Германию. Сформированный скорее «табор», чем обоз, тяглом, в котором оказались бурёнки, воспользовавшись отсутствием конвоя, по дороге свернул в лес между Овсорком и Яровщиной. Несколько семей, в основном соседей, остановились в глухом месте, густом ельнике. Люди обдирали кору с ёлок, делали шалаши, наподобие индейских вигвамов, этакие конические сооружения из жердей и еловой коры. Для нас, ребятишек, это представлялось заманчивым, романтическим приключением. Бегали вокруг разложенных костров, играли, ходили друг к другу в гости, спорили, у кого шалаш лучше, затевали детские игры, драки. Что чувствовали мам, глядя на нас, можно только догадываться только сейчас, спустя много десятков лет. А первые дни для нас, ребятни, было всё необычно, интересно. В лесу спокойно прожили дня три. И как-то утром в лагерь пришла весть: немцы с собаками идут искать «беглецов». Мать приказала Володе и Маше бежать вглубь леса, взяла Лыску за поводок, полуторагодовалую Клаву на руки. Мне приказала идти рядом с собой. Помню, шли по какому-то хмызнику, потом по болотному дну лесной впадины. Ноги по колено увязали во мху. Под подошвами хлюпала вода. Перебирались через цепкие, колючие заросли ежевики (у нас почему-то её называют куманикой). Через болото перебрались на островок, по берегам поросший малинником и черникой, а внутри с небольшой полянкой, поросшей сочной травой. Мать привязала Лыску за куст, затаилась. В лесу то тут, то там раздавался лай собак, окрики немецких солдат, отдельные выстрелы. Клава только поднималась на ножки. Расстелив прихваченную с собой дерюгу посреди черничника, мама усадила на неё меня с сестрёнкой, велела собирать чернику, чтобы завлечь Клавку. Сама стояла рядом с Лыской, гладила её по тяжёлому свисающему подбородку, уговаривала, как человека, чтоб не ревела. Лыска вела себя спокойно. С аппетитом уминала траву. Неприятность могла вызвать Клава. Было опасение и у мамы и у меня, что сестричка может раскапризничаться и заплакать. И было с чего. Но Клава вела себя по-взрослому спокойно, ручонками тянулась за ягодами черники. И за долгие часы, пока мы прятались, не проронила ни звука, способного быть услышанным и даже лепетала шёпотом, под стать нам с мамой. Вспоминая сейчас тот эпизод, нет и нет прихожу к мысли, что в те минуты между всеми нами существовала какая-то непонятная связь, способная передавать мысли и желания на расстоянии, и понимать друг друга по жестам, безмолвному движению губ, взгляду. Мама в те часы вела себя очень спокойно. Это спокойствие передавалось и нам, детям, и даже красавице Лыске. Когда солнце перевалило за полдень, в лесу смолкли крики, выстрелы, лай. Но покинуть своё убежище мама решилась, когда солнце начало клониться к закату. Проверив надёжность привязи, уздечки, мама дополнительно обвила поводок вокруг рог Лыски, привязала корову за прочный корень молодой берёзки, проверив узел, чтоб не развязался, взяла Клаву на руки и стали выходить из леса. Вскоре оказались на опушке, перед полем. На противоположном конце поля были видны знакомые заросли олешника, а за ним - верхушки ракит над родной деревней. Озираясь во все стороны, мама вывела нас на полевую дорожку вдоль опушки, ведущую к дому. Я шёл следом за мамой, в полной уверенности, что мы идём домой. Но на повороте дороги вглубь поля мама остановилась. Долго смотрела в сторону деревни. Потом, взяв меня за руку, повернула в обратную сторону. Я, было, запротестовал, расплакался:
- Домой хочу...
Мама присела передо мной, заглянула в глаза, тоже заплакала.
- Нельзя, сыночек. Там нас немцы поймают и угонят далеко-далеко. А мы вот подождём, когда вернуться наши, тогда и пойдём домой.
Не знаю, думала ли она в эту минуту о Володе и Маше. Да конечно же думала, и сердце о них разрывалось. Когда я успокоился, двинулись по дорожке вглубь леса. Не успели мы войти в лес, как нам навстречу выскочили Володя и Маша.
- Мама, а мы думали, вас немцы словили. Мы только из лагеря. Всё там разрушено. Все вещи украли, ничего не осталось.
И опять слёзы. То ли радости - от встречи, то ли от пережитого страха. Но мама на этот раз не плакала, успокаивала старших сестру и брата.
- Ладно, деточки, слава Богу, что мы опять вместе. И Лыска цела. Бог милостив.
Вернулись в лагерь. Шалаши были все разгромлены. Валялись какие-то обрывки рогожных одеял. Володя развёл костёр. Сидели у костра, делились только что пережитым. Уже когда совсем стемнело, мама спохватилась; - За Лыской надо идти.
Назад мама вернулась без Лыски... Плачущая.
-Увели Лыску... - и упала на землю, зарыдала. Сколько она билась в плачеи рыдании, не знаю. Но потом вдруг поднялась.
- Да нет, не увели. Она сорвалась с привязи. Я её найду.
И побежала с криком «Лыска! Лы-ы-ска!», в темноту ночного леса, оставив нас, малышей, под присмотром старших.

В. Крючков (Яровец)
Медведь - водовоз

Мы в ответе за тех, кого приручили.
Сент-Экзюпери.

Эту историю я слышал в юности от односельчанина, своего дальнего родственника Андрея Павловича Бусарова, осужденного в 1946 году за «антисоветчину» по 58-ой статье УК сталинского закона и отбывавшего свой срок в одном из лагерей трудовой воспитательной колонии на лесозаготовках.
Попал он туда, как рассказывали в деревне, ни за что. Женщина, вдова погибшего фронтовика, мать четверых детей возвращалась из участковой больницы после трехнедельного лечения. Проходя мимо поля, засеянного горохом, нарвала в головной платок поспевающих стручков, чтобы придя домой (время было голодное) детям сварить суп. Мимо на подрессоренной пролетке проезжал уполномоченный, закрепленный за колхозом от районных властей. Он и задержал на месте преступления незадачливую вдову. Усадил на пролетку, подвез к правлению колхоза. Еще с тех пор, когда под конец войны, после тяжелого ранения Андрей Павлович был признан непригодным для воинской службы, он председательствовал в колхозе, командуя покалеченными мужиками и бабами, большая половина которых получила похоронки на погибших мужей и детей. Когда прокурор хотел "состряпать" дело на расхитительницу колхозной собственности, Бусаров вступился за вдову, пытаясь доказать чиновнику, что никакая она не расхитительница, если и сорвала несколько стручков гороха, то только потому что дома у нее после болезни на зуб положить нечего, да к тому же и многодетная вдова она.
Эти доводы уполномоченного не убедили. Андрей Павлович назвал его дураком и молокососом. За это и схлопотал срок. Реабилитация 1956 года его застала когда свой 10-летний срок он уже отбыл. О своём отношении к слчившемуся он не очень распространялся, зато охотно рассказывал о людях, с которыми он жил, о забавных случаях, которые происходили в поселении, где он отбывал свой срок. Мне запомнился его рассказ о медведе - водовозе.
Вот как он об этом рассказывал.
- Наш лагерь располагался в лесном поселении на одном из притоков Северной Двины, где мы валили лес, складировали его на берегу. А весной, после ледохода по высокой воде сплавляли вниз по реке на лесоперерабатывающие заводы севера. В марте месяце лесорубы на одной из новых делянок нашли двух медвежат. Медведица испугавшись трескотни техники, электропил, трелевщиков, покинула свою берлогу, оставив на произвол судьбы своих детенышей. Одного медвежонка забрали конвоиры, второго заключенные принесли в лагерь. Боже мой! Никогда нe думал, что медведи бывают такими беспомощными. Глазенки как две черниченки, скулил и тянулся к каждому. В скудных зековских запасах у кого-то нашлась баночка сгущенного порошкового молока, у кого-то кусочки сахара, у кого-то присланные из дома в посылках варенье. Кто-то приспособил к бутылке из-под растительного масла рожок. Из кипятка сгущенного молока, меда и варенья намешали компот. Рожок всунули в пасть зверенышу. Медвежонок, жадно поскуливая, стал поглощать содержимое бутылки.
Пока он был маленьким, ему отгородили небольшой уголок у печки. С появлением зверька в бараке как-то сразу сменил ось настроение у людей. Отошли на второй план азартные игры, меньше стало ссор и непримиримых споров. Люди как-то сразу заметно подобрели. У всех появилась этакая умиротворяющая, как бы, домашняя забота.
А забот новый обитатель барака, по мере того как подрастал, приносил немало. К кому в тумбочку заберется, у кого распотрошит личные вещи. Уже в мае месяце встал вопрос о принятии к нему репрессивных мер, т.е. об ограничении его звериной свободы. Общественным судом поселения барака, пестун (медвежонок-подросток) был изолирован от общества в отдельное, специально построенное для него, небольшое помещение, с прочными стенами, дверью и запором, и с небольшим зарешеченным (чтоб не убежал) окошком. Воспитателем к нему определили Кольку-циркача, артиста, угодившего на лесоповал за "язык". Он и занялся воспитанием "несознательного элемента".
Первое что он сделал - это приучил Мишку побираться. Сшил ему нищенскую суму, научил держать лапами посох. И в один из летних вечеров, когда у поселенцев было личное время, Мишка снова появился в бараке, на этот раз в качестве гостьи-побирушки, в сопровождении поводыря Кольки-циркача. В юбке, в платке, опирающийся передними лапами на суковатую палку, косолапивший медведь, как две капли напоминал нищенку-калеку. Понукаемый циркачом, Мишка стал обходить нары, становился перед обладателями коек в уморительной, просящей милостыню позе. Ревел, кланялся, выпрашивая подачки. В прицепленную сбоку торбу летели конфеты, кусочки сахара, печенье. А после начинались "белые" танцы c медведем.
Такие представления в лагере продолжались месяц. Вскоре они не стали нравиться начальнику лагеря.
- Ничего себе! - возмущался он. - Не хватало еще нам тунеядцев. И пообещал его этапировать из поселения в ближайший зверинец.
Осужденные всполошились. Стали просить начальника не делать этого. Начальник долго не соглашался. Но Колька-циркач нашел выход из положения:
- Гражданин начальник, а мы его перевоспитаем. Из тунеядца такого трудягу сделаем ...
- Интересно, каким же образом? И каким непосредственно трудом он будет заниматься?
- А воду возить - нашелся сразу Колька. - Кобыла наша - водовозка - совсем старенькой стала не под силу ей бочку с водой из-под реки на гору втаскивать.
Начальник пожал плечами: - Ну-ну ... - только и всего что мог сказать он, давая тем самым разрешение на приобщение подопечного к полезному делу.
И началось трудовое воспитание медведя. Рабочие первым делом изготовили невысокую двуколку. Установили на нее двадцативедерную бочку с крышкой в верхней части и кляпом внизу для слива воды. Между оглоблями намертво закрепили дугу с колокольчиком и из старых хомутов мягкую сбрую, в которую Колька-циркач приучил Мишку впрягаться самостоятельно. По просьбе заключенных артиста перевели работать подсобным рабочим на кухню. Теперь медведь находился под постоянным присмотром Циркача. Он быстро научил Мишку управляться с телегой и с обязанностями водовоза. Колька сшил для Мишки прорезиновый передник, на котором желтой масляной краской крупными буквами вывел: "Дорогу водовозу!" и из отбеленной парусины бескозырку с надписью "Трудяга". Прошло немного времени. Медведь приобщился, не без помощи Циркача, к общественно-полезному труду. Со временем Мишка приучился самостоятельно заполнять бочку. Надо было видеть, с каким старанием выполнял эту работу, чтобы по окончании ее получить честно заработанную порцию подслащенного молока, варенья или меда. Еще забавней было наблюдать, когда его воспитатель прочно забив кляп в дно бочки, вешал на бочку ведро, отправлял "на работу славную" своего питомца.
Мишка смешно ковылял задними ногами, а передними за оглобли и дугу сдерживал напирающую сзади двуколку, трусцой катил бочку под горку к роднику. Становил рядом с прудком родника свою колымагу, и начиналась потеха.
Передними лапами медведь снимал с подвески тележки ведро. Зачерпывал в него воды и, прижимая его к фартуку, семенил к бочке. Опрокидывал в нее ведро. Шел за новой порцией воды. Снова сливал ее в бочку. Принесши таким образом ведер пять, вешал его на подвеску, заглядывал внутрь бочки. Убедившись, что она еще неполная снова начинал работу. Колька-циркач в это время стоял в сторонке скрестив по-наполеоновски руки на груди, изредка подавая команды. Сам в процесс работы не вмешивался, полностью полагаясь на сообразительность своего воспитанника. Когда бочка наполнялась, медведь впрягался в тележку и упираясь, как бурлак из картины Репина "Бурлаки на Волге", катил бочку к бараку, где жили поселенцы. И только после этого приступал к трапезе честно заработанного хлеба насущного, состоящего из конфет, печенья, морса, купленных вскладчину поселенцами и рыбы, которой на севере в те годы было много.
Рассказывая вышеизложенную часть медвежьей истории, Андрей Павлович всегда живо и весело, невольно передавая свои эмоции слушателям, заставлял их сопереживать, удивляться, ахать. Но концовка той истории была грустной и приступая к ней, Бусаров на некоторое время замолкал, потом мрачнел и уже через силу досказывал:
- Все было замечательно, пока через два года Колька-циркач не отбыл свой срок. Освобождаясь, он простился с нами, со своим питомцем. Обещал, что если устроится работать в цирк, обязательно приедет за Мишкой. Через полгода приехал, но Мишки уже не застал. Приемник его оказался никудышным и к тому же порядочной сволочью. У медведя сразу не сложились с ним отношения. Новый наставник покрикивал, орал на Мишку. Мишка неохотно стал относится к своим обязанностям. По воду ездил без сопровождения. Так у него лучше получалось. В отместку за "неповиновение" новый наставник решил "подшутить" над зверем: отправил его за водой однажды с выбитой из бочки пробкой (кляпом). Медведь долго наполнял бочку. Вода из бочки уходила. Бочка не наполнялась. Провозившись, таким образом, у бочки около часа и убедившись, что все труды его бесполезны медведь дико заревел, как, зарыдал. Потом неожиданно набросился на свою колымагу, опрокинул ее в прудок и убежал в лес.
Вольные поселенцы несколько дней разыскивали его в тайге. Но нашли только порванный передник и разорванную бескозырку. Медведь пропал.

В.Крючков
 «Толкачами» называли в деревне уполномоченных, направленных (прикреплённых) к колхозу, как кураторов
 Соломатин
 д. Дубровка - в Жиздринском районе (не путать с Дубровкой Думинического р-на)
 «Куцками» русские окрестили немецких битюгов - крупных немецких лошадей - за их коротко подрезанные (куцые) хвосты. «Куцками» презрительно обзывались и женщины лёгкого поведения, которые добровольно вступали в половую связь с оккупантами.









13PAGE 15


13PAGE 144515




15

Приложенные файлы

  • doc 18284146
    Размер файла: 367 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий