Pervy_nomer_razvoroty


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО И УГРОЗЫ БУДУЩЕГО:
ПРАВОЕ И ЛЕВОЕ ДВИЖЕНИЯ СЕГОДНЯ
STENOGRAME.RU
Все материалы первого номера были опубликованы
на сайте в течение октября
декабря 2017 года.
Редакторы:
Влад Гагин
Кирилл Александров
Верстальщик:
Руслан Князев
Я МЕЧТАЮ СТАТЬ КИБОРГОМ И ЖИТЬ ВЕЧНО
В ГАЛЛЮЦИНОГЕННОМ ЭЛЕКТРОННОМ МИРЕ
Вступительный диалог, в котором редакторы попытались
разобраться в том, что такое левое и правое, разделить
политику и социальную деятельность, а также сконструи
ровать технологическую утопию будущего.
ВЛАД ГАГИН:
Для начала, наверное, неплохо бы
определиться, насколько наша тема актуальна
в принципе. Мне много раз приходилась слышать,
что уже нет никаких правых и левых, а то, что чува
ки собирались так в парламенте несколько столетий
назад, ничего не значит. Плюс
у обоих флангов
сформировалась некая своя догматика, мешающая
осмыслять современность и действовать в ней.
Многим кажется, что нужно быть гибкими, брать
что-то и от левого, и от правого. Не знаю, насколько
это действительно так, а насколько такие разго
воры являются следствием политической робости.
Лично мне кажется, что «правое» и «левое»
это
какие-то довольно прочные и еще не до конца
изжившие себя матрицы, которые, да, усложняют
ся внутри самих себя, и поведение человека, его
этическая стратегия, всё равно странным образом
в определенную матрицу вписывается, как правило.
А значит, и есть предмет для разговора.
вокруг костра
СОДЕРЖАНИЕ
Я мечтаю стать киборгом и жить вечно
в галлюциногенном электронном мире
Опыт трансъязыкового знакомства
Кожа (1)
Художественные лаборатории
конструирования новой политики
Левые или правые: кто победил
по итогам ХХ века
Социализм как личный опыт
«Логика геополитического
пациента…»
Какая разница, какого цвета у тебя
Biji biji kurdistan
Партия мёртвых: слева или справа?
КИРИЛЛ АЛЕКСАНДРОВ:
Здесь есть ещё такой важ
ный, на мой взгляд, момент, который мы, кажется, с то
бой уже обсуждали. Одно дело
когда ты совершаешь
некий осознанный выбор и те или иные идеи прини
маешь, таким образом свою позицию в политическом
А другое
когда ты, о конкретных этических
стратегиях не задумываясь, просто формируешь
своё отношение к происходящему, самостоятельно
на возникающие вопросы отвечая, а потом вдруг
оказывается, что ты, например, «левый», потому
что снаружи есть некий наблюдатель, который
тебя таким образом маркирует. И вот левизна ли
это на самом деле?
ИЛЬЯ СЕМЁНОВ:
Кирилл, мне кажется, затронул
очень важный момент: у меня тоже есть ощущение,
что эта принадлежность как будто некоторым обра
зом навязана снаружи, извне. То есть любой человек,
не наделенный существенной властью, оказывается
левым, ратует за равенство, потому что сам чувству
ет в нем необходимость, ощущает себя обделенным
в некотором смысле. И наоборот
 —
тот, кто властью
обладает, должен свое право на эту власть оправдать,
провести границы между собой и другими, а значит,
качнуться вправо.
ВГ:
Сложно сказать. По-моему, тот же Петр Рябов
всё время говорит, что многие люди являются анар
хистами, даже не зная об этом. Думаю, тут речь идет
о какой-то идее анархизма, призрачных принципах,
но не о самом движении с его контекстом и истори
ей. Где проходит граница, которая определяет, когда
нерефлексирующего о политике человека можно за
писать в тот или иной лагерь, а когда нет, неизвестно.
Забавно, что в то же время он говорит, что также
есть много людей, которые называют себя анар
хистами, но сами не являются ими.
То есть ты думаешь, Илья, что «левое»
это
обязательно позиция вне власти?
ИС:
Мне кажется, что так, да. Очень банальный
пример, но всё-таки я его приведу: левая революция
в России очень быстро вылилась в диктатуру
чем отнюдь не пролетариата. Я не специалист, чтобы
однозначно оценивать сталинский режим, но у меня
есть ощущение, что левые режимы должны выглядеть
как-то иначе. Мне кажется, сама идея власти
пра
ВГ:
Я в последнее время часто об этом задумываюсь.
Получается, что когда мы говорим, что мы левые, мы
имеем в виду что-то своё, то, что нам нравится, а про
тот же советский проект говорим как про псевдолевый,
левый не по-настоящему. Но нет ли в этом опасности?
Я о том, что посылки, на которых строился новый со
ветский мир, были в целом хорошие (для левых, кото
рые больше ассоциируют себя с большевизмом, а не,
например, с анархизмом), но как будто что-то слома
лось, пошло не так. Так вот, может, не что-то «пошло
не так», а изначально люди что-то неправильно делали,
и «левое», раскрываясь,
обнаруживает в себе то же
репрессивное начало, что и правое. И в этом смысле,
наверное, уже стоит говорить о каком-то определен
ном варианте левой политики.
Я думаю, левое подразумевает нечто за го
ризонтом политики, за горизонтом самого челове
ческого, постулирует некие идеи, которые не могут
быть реализованы до тех пор, пока человек останет
ся человеком. И в этом смысле сращивание челове
ка с технологиями может привести к этой самой на
стоящей левой революции киборгов, прозрачному
миру. То есть чрезмерное правое давление
ходимость властей знать все обо всех
приведет,
в конце концов, к прозрачности и равенству, потому
что этот глаз, глядящий в нас, обернется и будет гля
деть еще и в себя
сделает всех одинаковыми пе
ред миром, раскроет глубинное равенство, которое
мы не можем вынести, которое противоречит чело
веку как таковому.
ВГ:
Интересная теория. А правое
это, по-твое
му, что-то очень простое и человеческое?
Я бы даже сказал, четкое. Читал в одной науч
нопопулярной книжке про эксперимент на очень ма
леньких детях, которые еще совсем не умеют разго
варивать. Им там показывали спектакли в нескольких
частях. В первой делали так, что они опознавали ге
роя как своего, причастного, а дальше, даже если он
делал что-то не очень хорошее, дети всегда остава
лись на его стороне.
Я об этом примерно.
ВГ:
Кропоткин, кстати, как раз наоборот говорил
о склонности человека к солидарности и альтруизму
как о чем-то естественном. А я, если честно, уже пе
рестал понимать, что в человеке природное, а что со
циальное, что человеческое, а что нет. И в итоге мне
свое поведение приходится из каких-то других осно
ваний выуживать, наверное.
И если левое
это не человеческое, то откуда оно
берется? Просто я не до конца понял, что для тебя явля
ется нечеловеческим и что
человеческим. Я не уве
рен, что это можно так просто расцепить, скорее про
какую-то корреляцию говорить приходится.
Все очень примерно, но мне кажется, левое
это нечто действительно желательное. Это как демо
кратия
 —
все ее костерят, но выборы все равно прово
дят даже в самых мрачных режимах, это легитимность,
это разрешение жить. Упрощая: если я говно, то по
чему я живу? Левое
это не говно, это нектар цве
точный, сладость и милота.
ВГ:
Ага, я думаю схоже, но это меня и пугает в ка
кой-то степени. Получается, ни больше ни меньше,
борьба добра со злом. А это довольно пафосно и не так,
как в жизни обычно бывает.
По-моему, совсем не похоже. Это условно. Ког
да хорошее
недостижимо, какой в нем толк? Его же
не существует в реальности. Это вот
за горизон
том, счастливое завтра.
ВГ:
Забавно, что левых всё время обвиняют в уто
пизме, да и сами левые часто строят утопии. О 
правых,
кстати, можно сказать то же: какой-нибудь образ го
сударства порядка или сильной великой державы.
Правда, эти образы всегда как бы отвернуты от со
временности и от будущего, хотя и вроде как обра
А левые теоретики часто пишут, что нет, мол, мы
не утопичны, а говорим про что-то конкретное здесь
и сейчас
 —
про те проблемы, которые нужно решать
сопротивлением и другими методами, но от утопизма
это их не спасает. Возможно, и к лучшему.
Тут я бы рискнул зарегистрировать очень стран
ную, но положительную для нас вещь. Правая уто
это такая утопия, все действующие лица которой
осознают ее невозможность. Это родители, которые
говорят тебе: «не кури». А сами тихонько курят на кух
не. Левая утопия
это утопия, которая постепенно
может оказаться реальностью, у нее другой источ
ник: «я не буду есть мяса (ну, например) и за свою
жизнь спасу сколько-то коров»
это звучит очень
глупо, но может сработать (вот тоже сейчас выгляжу
утопично, хотя ведь работает кое-где: в действитель
ности мы сильно двинулись в сторону общих прав,
того же голосования и так далее). То есть мир, кач
нувшись вправо, качнулся влево.
КА:
«В правильную сторону».
ВГ:
Меня пугает в правом именно что вот эта охра
нительная интенция: а что, если город заполонят ми
гранты? а что, если с приходом технологий мы ста
нем киборгами, мутантами, дебилами? Такое чувство,
что мы сейчас живем (или раньше жили) в раю, и есть
возможность к этому золотому веку вернуться. Но, на
верное, это просто незнание истории… Или другое
что-то? Как бы там ни было, я не против того, чтобы
стать мутантом.
Да! Я мечтаю стать киборгом и жить вечно в гал
люциногенном электронном мире. Левое как будто
смотрит вперед, и это воистину завораживает.
КА:
Друзья, мне кажется, слишком идеализировать
левое тоже не стоит. Ведь отсутствие иерархичности,
самоорганизация, отказ от собственности (или просто
более гибкое к ней отношение), необходимость выстра
ивать быт так, чтобы все одинаково в этом участвова
ли, т.
е. всё то, к чему призывает анархизм, например
это на самом деле очень сложно с практической точки
зрения. Мы сами вряд ли готовы к тому, что всё надо
будет решать самим, без институций, что никто навер
ху за нас ни о чем не договорится и ничем не обеспе
чит, гарантий будет меньше, и в целом никто не знает,
чем эта сказка обернётся. Маятник и вправо обратно
может качнуться вполне.
Если про детей продолжать, то «Повелитель мух»
вспоминается, где мы помним к чему пришли герои
в итоге.
Боюсь, что может, и мы видим это сегодня, в Рос
сии уж точно. В этом смысле
единственная надежда
на просвещение, как бы пафосно это ни звучало. Пото
му что просвещение рождает, как мне кажется, недоу
мение, нерешительность, но не 
дурацкую, а в 
хорошем
смысле: нерешительность карать, она же
желание
избавиться от тех, кто карает, отстаивать свое пра
во на то, чтобы жить. Выглядит несколько запутано,
КА:
Кстати, пока тему технологий не проскочили
а ты уверен, что за счёт них мы именно к свободе но
вой придём? Я пока вижу, что скорее в какую-то вон
негутовскую антиутопию всё движется, а не в сторону
условного «Боло-боло», о котором не раз в анархист
ском сообществе слышал (с тем же Ларсом об этой
книге говорили).
Для меня важно, что мы придем к чему-то ка
чественно другому. Прозрачные антиутопические сте
это же тоже в некотором смысле свобода, если
ВГ:
Да непонятно, куда придем. Технологии
это
не что-то хорошее или плохое, важно то, как мы их
используем, к чему подключаем. Мне кажется, здесь
нужен кто-то средний между луддитом-отшельником
и чуваком, боящимся пропустить презентацию ново
го айфона. Технологии просто что-то с нами сдела
ют (вернее, мы с собой с их помощью), и вызовы ста
нут другими.
КА:
Кстати, вот здесь опять мне видится ловуш
есть ведь левая политика, а есть левая фило
софия, и это не совсем одно и то же «левое», раз
ВГ:
Мне кажется, различие в том, что одно «поли
тика», а другое «философия», но, как правило, левая
философия очень политична, одно черпает вдохнове
ние из другого. А ты что имел в виду?
КА:
В политических механизмах решаются кон
кретные задачи, определяются векторы движения, это
всегда какая-то полемика (должна быть, по крайней
мере), что-то долгое и общее для всех
для жите
лей страны или нескольких стран.
А философия
это о мышлении, что-то и к одно
му человеку применимое, причём в каждой ситуации
по-своему преломляемое, понимаемое-непонимае
мое, перепридумываемое. В политике всё более од
нозначно, хотя при этом, как мы уже сказали, в итоге
получается нечто гибридное.
А правая философия? Такая вообще есть?
ВГ:
Есть философы-традиционалисты вроде Рене
Генона. Есть философы, которые как бы просто гово
рят о мире, но их взгляды влияют на их мысль
наоборот
мысль (на самом деле всегда политич
ная) влияет на взгляды (случай Хайдеггера). Есть фи
лософы-защитники государства
ниточка тянется
от Гоббса и приводит нас, например, к Карлу Шмитту.
Или философы, близкие к неолиберализму
Фукуя
ма с его концом истории. Иногда кажется, что концеп
ты философа почти никак не коррелируют с его поли
тическими взглядами, но я не уверен, что это правда
так. В любом случае, мне сложно представить мысли
теля, мыслящего совсем неполитически.
КА:
Пятигорский? Но в целом да, понятно, что кор
реляция определённая есть.
ВГ:
Кстати, удивился, когда узнал, что он говорил
о себе как о человеке правых взглядов. Следствие
жизни в СССР, видимо. Мне кажется, это тоже инте
ресный вопрос
как жизнь в определенном истори
ческом периоде влияет на наши политические взгля
ды. И как опыт неудачного политического проекта это
всё трансформирует. Вот многие андеграундные по
эты прошлого века ратовали за индивидуализм и ли
берализм, хотя, возможно, родись они в другое вре
мя и в другом месте
КА:
Да, это очень интересно. В целом интересна эта
как люди генерируют или принимают
те или иные идеи, как они трансформируются с тече
нием времени и трансформируют самого субъекта, ка
кую роль играет опыт травмы да и вообще любой опыт.
Я думаю, что задача первого номера нашего
как
раз отразить в текстах такие моменты.
ВГ:
Хотя бы к ним подступиться. Говоря о трансфор
мациях, возможно, стоит обсудить нынешнюю осла
бленность левого движения, которая, кажется, из не
удачи советского проекта и происходит (не только
опыт поражения, но сама негативность проекта, ко
торая ставит левую идею, мне кажется, всё-таки под
большой вопрос
она должна каким-то образом ра
дикально трансформироваться для настоящего). Так
вот
каким образом? Только ли технологии?
КА:
Относительно ослабленного левого движения
и неудачи советского проекта, левое крыло дискреди
тировавшей, я могу сказать, что здесь, на мой взгляд,
беда в том, что мы каждый раз стараемся слишком
глобально к проблеме подойти, пытаемся мыслить
в масштабах всего общества, и в этом кроется боль
шая ошибка. Дискредитирован ведь именно тотали
таризм
чёс под одну гребёнку, а левое
это ско
рее о том, что люди на равных сосуществуют, что-то
выстраивают, но каждый как хочет и чем хочет чешет
ся или не чешется.
Интересна именно история про горизонтальные
связи, diy, локальные сообщества
 —
когда все без ин
ституций и помощников сверху, бесполезных и ан
гажированных, друг друга знают и вступают во вза
имодействие, в кооперацию, что-то создают. Рябов,
в начале тобой упомянутый, отчасти прав
можно не
маркировать себя как анархиста и «левака», не всту
пать в оппозицию, но делать что-то внеструктурное
или, как говорит Юрчак, вненаходимое. И чем боль
ше таких людей, инициатив, феноменов культурных,
тем левое движение сильнее. Хотя опять же это не со
ВГ:
Да, мне кажется, это скорее социальная дея
тельность, и анархизм в пределе
исключая акты
политического сопротивления
 —
видится мне имен
но такой деятельностью. Вопрос в том, можно ли, за
нимаясь этим, что-то действительно существенное
противопоставить «левиафану»
и надо ли проти
Что касается советского проекта, моя мысль была
как раз в том, что начиналось это не как нечто тота
литарное (хотя октябрьский переворот и свержение
временного правительства уже поставил демократи
ческое развитие под вопрос), а потом в результате
разных факторов левое начинание скатилось в тра
гический пиздец.
С социальной деятельностью приведу простой при
мер, который мы уже обсуждали: проекты коммуналь
ного жилья, которыми занимается твой друг Ларс
из Германии. Это очень здорово, но, боюсь, в нашей
более авторитарной и бюрократизированной стра
такой проект вряд ли был бы реализован. Очень
вероятно, что пришли бы какие-то люди, которые за
интересованы в получении денег, и сказали, что то,
чем занимается Ларс, неправильно. И вот если на
чать бороться против этих людей, то это уже полити
ка со всеми ее властными искушениями и возможным
насилием. Получается, мы в такой ситуации, где про
странства для diy-деятельности становится всё мень
ше, и его следует отвоевать.
ИС:
На этот счет есть как раз отличный пример:
под Питером находится Ржевский полигон, ему сто
пятьдесят лет. Там испытывали всякое оружие даль
нобойное. От него последние лет двадцать потихо
нечку отпиливают кусочки и продают под видом дач.
Ну, какая-то местная мафия
просто берут тракто
ры, сносят лес, что-то там строят. Есть люди, которые
против этого. Они просто живут рядом, им не хочется
все эти дачи, им хочется собирать грибы. Некоторые
люди, которые за это борются, даже и не живут там.
И мне дядька рассказывал, как они пришли с ружья
ми, чтобы остановить очередной трактор. Потом к ним
какие-то чинуши подходили и спрашивали: «А ты-то
че, у тебя-то какая выгода с этого? Ты что, тут постро
ишься?». А эти участки им не нужны, они хотят там
просто ходить.
Эта такая психология, которая, к сожалению, в Рос
сии действительно не позволяет делать что-то боле
е-менее масштабное в контексте улучшения инфра
структуры, не получая с этого выгоду, даже если ты
не хочешь с этого выгоду получать.
ВГ:
Да уж, это какое-то ультрабытовое сознание,
которое, видимо, на разных уровнях у нас проявля
ется. Когда я расстался с девушкой, с которой встре
чался долгое время, мои родственники были уверены,
что это произошло потому, что у меня дома (в сту
дии) не было кухни, а многие знакомые считали, что
это случилось из-за того, что я не сделал девушке
предложение. Короче говоря, всё объясняется через
очень формальные и простые вещи. И как наши знако
мые не могут предположить, что люди перестают быть
вместе из-за сложных политических, онтологических,
сексуальных и т.
д. соображений, так чиновники видят
за идейным противоборством выгоду, так и публика
в фейсбуке обвиняет современных художниц (вроде
Катрин Ненашевой) в желании пропиариться за счет
своих проектов. И это почему-то повсеместно. То есть
для меня проблема даже шире оппозиции «выгода
При этом я не о том говорю, что все вокруг без
грешные. Соображения выгоды присутствуют почти
всегда. Просто есть не только они, и всё это реализу
ется как бы совсем в других конфигурациях.
КА:
Да, согласен. Здесь, наверное, прав Илья, ког
да говорит о том, что «просвещение» (может, всё же
есть более подходящее слово?) способно эти сомне
ния посеять в головах
 —
дать понять, что может быть
по-другому; нет никаких идеальных сценариев и об
щих для всех шаблонов, и надо всё же, наверное,
к пониманию и принятию стремиться, а не к отгора
живанию и герметизации, хотя и с ними в некоторых
областях бывает интересно.
Но ведь нельзя сказать, что «правые»
однознач
но за капитализм, например, а «левые»
против?
ВГ:
Правые могут быть разными
например, лю
тые традиционалисты-примитивисты, которые, конеч
но, против капитализма как атрибута современности.
А насчет левых
есть лево-либералы и социал-де
мократы, которые в целом, как мне кажется, за капи
тализм в каких-то умеренных проявлениях, как в ус
ИС:
Если не очень подходит «просвещение» (со
гласен, это нечто старомодное), то я бы тогда пред
ложил «усложнение». Мне кажется, что любой дис
курс, который направлен на установку границ, можно
условно считать правым
в максимально широком
смысле. А левое
про трансформацию всех этих
границ, скорее про зазоры, чем про какие-то линии.
продвинуть эту вещь может как раз усложнение
(или «просвещение», но любое «просвещение» есть
как раз усложнение, потому что чем больше мы зна
ем, тем сложнее становится).
КА:
Чем сложнее, тем больше сомнений, да.
А по поводу капитализма
вот-вот, все могут быть
разными. И это касается даже каких-то основопола
гающих вещей.
Мы ещё о субкультурном моменте не говорили
когда в двухтысячных вдруг стали молодые люди мас
сово делиться на фашистов и антифашистов, при этом
в общем и целом одних и тех же организационных
принципов придерживаясь, и всё было (да и до сих
пор есть) больше про правое, наверное, так как дер
жалось на фигурах харизматичных лидеров, чётких
установках, правилах поведения и т.
д. Хотя внешне
вроде как одни сугубо правые, а другие сугубо левые.
А в голове у каждого своё.
ВГ:
Мне кажется, что фашисты и антифашисты всё
таки разных принципов придерживаются. Сходств
больше в эстетике и практиках
 —
за счет возраста
и субкультурности.
Мне видится, что фашисты, даже субкультурные,
это всегда принцип смыкания, а антифашисты, нао
борот, размыкания.
Собственно, «фашио» с итальянского и перево
дится как «пучок». Вот этот момент собирания и зам
кнутости для меня интересен в определении фашиз
ма: когда мир становится очень маленьким, а все, кто
в него по определенным параметрам не подходят, ис
ключаются.
КА:
В любом случае, фашизм и антифашизм
это частный случай столкновения правого и левого.
Но я уверен, что мы неоднократно к нему обратимся
в текстах номера.
Что касается вот этих фашистов и антифаши
стов, которые существовали в какой-то момент,
они
ультрас, и те, и другие. А оппозиция левого и пра
вого представляется мне не как линия, где одна точ
ка слева, другая справа, а скорее как некая подкова.
И получается, что ультралевый и ультраправый края,
по сути, ближе друг к другу, чем умеренный правый
к умеренному левому, гораздо ближе. В этом смысле,
конечно, нельзя не вспомнить про Лимонова с его на
ционал-большевистской партией. Казалось бы, про
тиворечит одно другому, но на самом деле совсем
нет. Я думаю, что, в какую бы крайность мы ни уда
рились, мы, можем быть, окажемся в одной точке. До
вольно ужасной.
ВГ:
Не совсем согласен, всё же для меня тут боль
ше различий, чем сходств. Думаю, левый радикализм,
который, например, может проявляться
за редки
ми исключениями
в актах индивидуального терро
ра, отличается от правого фундаменталистского ра
дикализма (и, соответственно, как правило, террора
массового).
Да и какие-нибудь условные народовольцы мо
ему сердцу гораздо милее условной черной сотни,
хотя деятельность и тех, и других вызывает много
Про Лимонова
интересно. Мне кажется, это такой
постмодернистский проект, который смешивает левое
и правое именно на этой, игровой и карнавальной,
почве. Примечательно, что постмодернистская игра
в итоге обернулась нацболами, воюющими в Донбас
се: сначала как фарс, потом как трагедия.
На этом всё, наверное?
КА:
Пожалуй, да. Не уверен, что нашему разговору
можно подвести какой-то итог, ведь мы скорее про
сто обозначили какие-то важные для нас аспекты вы
бранной темы, которые будут более подробно раскры
ты в последующих материалах. Но какое-то резюме
составить всё же попробую.
Итак, друзья, мы пришли к тому, что тема «право
го» и «левого» в современных реалиях, безуслов
но, трансформируется, но продолжает быть актуаль
ной и довольно прочно укоренённой в политической
и социальной жизни, в искусстве и в философских
концепциях.
Мы говорили о том, что маркировка эта иногда весь
ма условна и субъективна, однако по-прежнему важ
но каким-то образом определять себя в политическом
поле, так как взаимодействие в нём зачастую строит
ся на оппозициях, а участвовать
значит выбирать,
определяться, отстаивать. Однако далеко не всег
да понятно, что именно следует выбирать и отстаи
вать, так как с постепенным усложнением
социальных,
культурных отношений растёт степень сомнения, ко
торое ведёт к попыткам понять и принять, но может
трактоваться и как слабость.
Высказывались различные трактовки понятий «пра
вого» и «левого»
в последующих материалах но
мера мы постараемся более точно их определить
и проанализировать. Точно так же, как постараемся
проанализировать связанные с ними явления с ан
тропологической, социальной, философской и других
точек зрения. Интервью, художественные тексты, ре
портажи и аналитические статьи
мы пока не зна
ем, сколько в них будет сомнений, практик отгоражи
вания, вненаходимости, авторитарных фигур и новых
технологий, но постараемся быть честными и беспри
страстными в своих поисках. При том, что уже сейчас
признаёмся, что во многом нам близко именно левое
крыло, пусть даже со всеми «но» и «хуй знает».
Цветочного нектара, сладости и милоты не обеща
ем, как и заглядывания за горизонт, но, может, хотя бы
на самом горизонте что-нибудь высмотреть удастся.
Кстати, вот нашёл у Лимонова цитату: «Нет ни ле
вых, ни правых
есть Система и враги Системы».
Влад Гагин, Кирилл Александров, Илья Семёнов
наскальный рисунок
ОПЫТ ТРАНСЪЯЗЫКОВОГО ЗНАКОМСТВА
Подборка стихотворений Марии Фесенко с предисловием
Влада Гагина.
Примечательно, что эти стихи, эта подчеркнуто совре
менная и как будто по-филологически аккуратная речь,
со всеми запланированными взрывами и проверками
своих же границ на прочность, родилась на некото
ром перекрестье стран и языков
во время летне
го путешествия в американскую писательскую школу.
Об этом фактическом обстоятельстве можно было бы
умолчать, если бы не сами тексты, характеризующи
еся умелыми переходами из одного дискурсивного
положения в другое, проблематизирующие много
мерность современного мира с его потрясающей во
ображение валентностью, благодаря которой неиз
вестная в снэпчате становится ближе, чем родственник
или тот, кто находится «рядом» в прямом, простран
ственном смысле слова, а контексты скрещиваются
так легко, что когда на протяжении всего нескольких
строк мы читаем о Древней Греции, французской ли
тературе прошлого и левой повестке, критикующей
институциональность, ничего не кажется странным.
При этом субъект стихотворений Марии Фесенко уди
вительным образом отличается от субъектности, пред
ставленной в большом массиве поэзии, настроенной
на исследование схожих политических проблем и цен
ностей
наэлектризованная валентность, упомяну
тая выше, множественность мира, прекарность соци
альной ткани и неразрешимость поставленных перед
субъектом вопросов завораживают его, почти лишая
поэтическую речь той мрачной негативности, которая,
как кажется, уже стала привычной спутницей искус
ства. В то же время многое в текстах Фесенко как будто
критически перепроверяется заново: регистры, обе
щавшие освобождение, при ближайшем рассмотрении
оказываются таящими внутри себя скрытую репрес
сивность, а то, что никак не казалось спасительным,
вдруг, отделываясь от стереотипов прошлой оптики,
обнажает надежду на освобождение. Таким образом,
одной из важнейших интенций, способствующих дви
жению стиха, здесь становится интенция «продук
тивного замешательства» перед миром, неуверенно
сти, которая не мешает совершать уверенные шаги:
«не зря, не зря разночинец меняет святую тяжесть
/ на светскую легкость прощаний / no pressure /он
проходит за две недели путь от моллюска до рудо
копа и обратно».
никому не скажет
да и кто скажет?
кто говорит?
слон не ответишь
слову не дать напиться
перед тем как позвать hey помолчишь немного[1]
этот момент смолкой стекает по стенам брусчатым
миг возможности вязкой
то ли знать что чужой чужая чужая
то ли узнанной в глазах отразиться
добавлять живого живую живую в голос
это лишь форма власти в ограниченном поле текста
[1] не ты помолчишь а man (davon muss man schweigen)
по-разному уплотняется воздух
но уплотняется для каждого
гнет к земле давит мы каменеем
слушая пьесу поэму об арабской весне
мы шутили учили как бы сказать по русски
я тебя люблю выходи за меня
телом костей крови вмятые в пластик
слушаем пьесу поэму об арабской весне
спорят зей и ханин о гоге с магогом
есть ли стена защищает ли мир от чудовищ
пропадают ли корабли самолеты в бермудском треугольнике
можно ли имя собственное прозвучать
переглядываемся с зей
ханин ханин кричат какие то звери
кричат в пустыне
земля обетованная
Sparkling water, sodium free,
Sparkling things, the way they were made,
Trustworthy things, the way they were made,
And distinction.
Early modern man classifying, categorizing things,
Surrounded by tangible objects in all their grace,
In all their plastic heaviness, all their gloss.
Maintaining, recreating the myth,
Sorting out the words,
Groping around.
There’s a clot of glittering things, fast-produced,
fast-consumed, coming
Through the row of �ne, reliable ones,
There are people enjoying both
Simple-heartedly.
в шумном и шероховатом выбираю семена, святая тяжесть
не по горизонтали, наискосок
кирпичи вавилона, обожженные, обветренные
{ich war ernst wenn ich sagte}
вавилонские дети помогают, среди кафеля
речь дают, сбивчивую though густую,
сторожей добрых обходят
не зря, не зря разночинец меняет святую тяжесть
на светскую легкость прощаний
no pressure
он проходит за две недели путь от моллюска
до рудокопа и обратно
снэпчат и товарняк что вам перегонки
по олхинскому плато среди известковых заводов
роза ветров алюминий относит к мельничной пади
падают сосны в жадные руки китая
так говорит моя мама и мама ее говорила
икс в снэпчате говорила другое а именно:
yeah peak capitalism that makes us wanna use a product
everyday
и светилась откуда то прорывалась goofy лучик на букву з
ничего о лучах не зная давала подсказки
наперегонки с товарняком с товарняком
среди контаминаций памяти
infected with gayness
absolutely mesmerizing
ja sizhu za stolom
потраченная земля
и клубни ее клокочут strategically
и ее conde(n)scending рыбы посматривают
уже ничего и не скажут то ли дело раньше
но ночью ко мне приходит из будущего де ла бретонн
он пачками раскладывает нас по бесславным институциям
как ясон
и носом поводит чу пифагорейский дух
он морщится урну с водой уронив
чу патриархальный миф
и на земли мир и ja sizhu za stolom
КОЖА (1)
Первая статья из серии «Кожа», в которой Алексей Боровец
анализирует правые настроения в современной Америке,
посвящена общественной дискуссии вокруг памятников Хри
стофору Колумбу.
Колумб Америку открыл
из м/ф «Остров сокровищ»
Многие правые в США никак не могут принять того фак
та, что история их страны началась бесславно. Хри
стофор Колумб уже в первый день на новом (для него)
континенте прикидывал в уме, как превратить местное
население в рабов и слуг. Когда «первооткрыватель»
так называемой Америки прибыл в «Индию» во второй
раз, он привёз собак для охоты на коренное населе
ние и приступил к работорговле. Сохранилась гравю
ра 1495-го года, на которой испанский солдат кормит
гончих собак детьми местных жителей, и это, конечно,
далеко не единственное свидетельство о зверствах, ко
торые чинили европейцы на обнаруженных землях. Ещё
при жизни Колумба было задокументировано и обна
родовано множество леденящих кровь историй о том,
как низко может пасть человек, когда ему не угрожает
наказание за совершаемые действия. Именно Колумб
и его кампания, распаляемая жаждой золота и власти,
начали геноцид племён, живших в Новом Свете. Спу
стя полвека после высадки Колумба сотни тысяч мест
ных жителей были убиты либо погибли от привезён
Здесь следует вспомнить, что имя Колумба
один
из значительных источников для топонимов США (сто
лица страны
Вашингтон, округ Колумбия, столицы
двух штатов называются Колумбия и Колумбус, на се
веро-западе Северной Америки протекает река Колум
бия). В октябре страны Южной и Северной Америки
празднуют День Колумба. В США ряд штатов не отме
чает этот праздник (Аляска, Вермонт, Южная Дакота
и, как ни странно, Орегон, славящийся в наши дни
своими бойцами за сохранение превосходства белых).
Канада также удерживается от чествования алчного
и жестокого мореплавателя. В августе этого года го
родской совет Лос-Анжелеса заменил праздник День
Колумба на День Коренных Жителей. Инициатива была
направлена против «спонсируемого государством
празднования геноцида местного населения». Впро
чем, Лос-Анжелес лишь повторил то, что прежде уже
проделывали другие города США. Предположительно
тренд начался со студенческого городка Беркли, ко
торый в 1992-м году заменил День  
Колумба на День
радио в пещере
Коренных Жителей. В честь легендарного первоот
крывателя также названо влиятельное католическое
братство «Рыцари Колумба».
Памятники Колумбу стоят во многих городах США
и продолжительное время подвергаются актам ванда
лизма. В городе Йонкерс, штат Нью-Йорк, статуя ле
гендарного поработителя была обезглавлена, а в горо
де Балтимор, штат Мэриленд, был повреждён молотом
обелиск, являющимся первым мемориалом Колумбу.
Высокопоставленные чиновники и активисты обсуж
дают возможность упразднения памятников Колумбу.
В данном контексте особенно интересно то, как вы
сказываются противники и сторонники снесения этих
памятников. У некоторых из них настолько сбита эти
ческая оптика, что они, сами того не подозревая, за
щищают расизм.
Я не расист, но
В ночь на 12 сентября антирасистские активисты рас
красили столетнюю статую Колумба в Центральном
Парке Нью-Йорка. Руки мореплавателя были окраше
ны в красный, а на пьедестале было сделано несколь
ко надписей, включая хэштег «#somethingscoming»
(«грядёт нечто»
англ.) и фразу «Hate will not be
tolerated» («Не потерпим ненависти»
англ.). Журна
листы из New York Times опросили разных людей, уви
девших статую наутро. Вот что сказал капитан грузо
вого судна из Бельгии Робрехт Корнелис,
оказавшийся
в тот момент в Нью-Йорке с семьёй: «Хорошо, что люди
помнят о другой стороне истории. Людям нужно обра
тить внимание на полную историю». Трудно поспорить
с Корнелисом. Хочется добавить, что важно не толь
ко помнить «другую сторону» истории, но и понимать
её, и не давать ей протягивать свои руки в настоящее.
Совсем иначе высказался Марк Холландер, деве
лопер недвижимости из Майами, прибывший в Нью-
Йорк переждать ураган Ирма, бушующий во Флори
де. «Мы все давно знаем, что нетерпимость, рабство
и расизм есть зло, но (!) мы не можем подделывать
историю. Возможно, Христофор Колумб не был самым
этичным или добрым человеком, но его достижения
говорят сами за себя». Как видно, Холландер
пичный представитель огромной группы белых лю
дей, которые не видят разницы между историей че
ловечества и историей белых. Холландер попадет
в когнитивную ловушку, характерную для «белого»
сознания: он ставит знак тождества между понятия
ми «человек» и «белый человек» (или даже «белый
мужчина»), в то время как человек, представляющий
другую расу, всегда будет обозначаться каким-ни
будь специальным образом (хотя бы «чёрный чело
век» или «цветной»). Проблема не в языке, а в си
стеме координат, в интерфейсе. Как только «белый»
нормализуется, всё прочее становится маргиналь
ным и второстепенным. Происходит расчеловечива
ние на многих уровнях, и осуждение расизма
это
меньше, чем
необходимый минимум действий на пути
взаимному уважению разных людей.
Так и быть, последуем крылатому выражению
«история не терпит сослагательного наклонения»
и не станем фантазировать о том, как могла бы сло
житься общая судьба европейцев и людей из «Нового
Света» в случае, если бы их контакт был установлен
более гуманными путешественниками. Я согласен, что
достижения Колумба говорят сами за себя. Но я ду
маю не только о том, что европейцы получили два
континента и распространили там свою цивилизацию,
но и о том, что строилась Америка рабами на землях,
силой отобранных у местных жителей, которые никого
туда не приглашали. Кто начал порабощение и гено
цид? В эпоху Колумба были и другие люди
те, кто
критиковал его, но, к сожалению, тренд был задан
не ими. Соглашусь с Холландером в том, что не сто
ит подделывать историю. Боюсь, что в его случае это
означает, что историю не следует изучать
точно наивно верить тому, что дурным людям памят
ников не ставят (интересно, верит ли Холландер в то,
что глобальное потепление
А вот точка зрения человека, который посвятил
свою жизнь борьбе с дискриминацией националь
ного меньшинства
итало-американцев. Президент
организации «Сыны Италии, национальная комиссия
за социальную справедливость» Кевин Кайра отреа
гировал на акты вандализма по отношению к мемо
риалу Колумба следующим образом: «Это случает
ся повсюду. Он был мишенью людей, утверждающих,
что он породил все болезни мира, что он спровоци
ровал геноцид и рабство. Это попросту неправда».
По словам Кайра, несправедливо судить о великом
первооткрывателе 15-го века, используя стандар
ты 21-го. Заметьте, эти слова произносит президент
организации, которая борется за создание позитив
ного имиджа итало-американцев
по всей види
мости, речь идёт об органичном вписывании выход
цев из Италии в систему господства белых: да, мы
тоже уважаем американскую (читай «белую») исто
рию и традиции.
Я не думаю, что алчность и бессердечие считались
благодетелями в 15-м веке, а потому высказывание
Кайра о том, что не стоит судить Колумба по сегод
няшним меркам, кажется неубедительным. К тому же
Кайра идёт против фактов, когда говорит о том, что
Колумб не был причиной геноцида и рабства, так как
Христофор лично участвовал и в организации унич
тожения и порабощения местного населения и в тор
говле людьми. Разумеется, не стоит во всём винить
лишь его
Колумб только начал то, что продолжа
лось в Америках сотнями лет. В некотором смысле
для многих граждан США подлинные этические мер
ки не далеко ушли от 15-го века.
Многие, в том числе прославленные американцы,
вплоть до конца 19-го века считали коренных жите
лей континента лишь помехой на пути расселения
свободных белых. Например, один из героев Граж
данской войны, сражавшийся на стороне федера
лов («прогрессивных» парней, чья победа привела
к 
отмене рабства в США) Филип Шеридан говорил,
что из всех индейцев, которых он встречал, хороши
ми были только мёртвые. Увы, для Шеридана это было
не только словами
его имя связано с бескомпро
миссной борьбой с аборигенами и истреблением бизо
нов, которые имели огромное значение для коренного
населения (резкое сокращение популяции животного
привело к массовому голоду). По сей день многие ме
ста в Америке названы в честь прославленного гене
рала. Другому герою армии Севера, Ричарду Доджу,
приписывают фразу: «Убивайте каждого бизона, ко
торого сможете убить. Смерть каждого бизона
это
Надо понимать, что и президент Авраам Линкольн
честный Эйб
не сделал ничего для того, чтобы бе
лые американцы увидели в «индейцах» людей. При
Линкольне продолжалась травля племён, живших
на территории современной Калифорнии. Всё это
лишь подтверждает, что отмена рабства интересова
ла федералов отнюдь не из уважения к человеческой
жизни и свободе. Сегодня в США всё больше людей
считают, что конфедераты, выступавшие в Граждан
ской войне за сохранение рабовладения, были по
борниками господства белых (white supremacists),
однако в обществе практически не слышно высказы
ваний о том, что и их оппоненты в войне были таки
ми же расистами. Победа северян не уравняла в пра
вах коренных жителей Америки и чёрное население
Но что уж говорить о политиках и военных, ког
да даже белая интеллигенция в своих речах пред
восхищала лозунги европейского нацизма 20-го
века. Например, автор известного всем «Волшеб
ника страны Оз» Лайман Фрэнк Баум, ещё будучи
журналистом в еженедельнике «Пионер», высказы
вал на страницах издания такие идеи, после кото
рых у него не должно было остаться шансов что-ли
бо писать вообще. В 1891-м году, спустя шесть дней
после того, как американские солдаты в ходе захва
та новых территорий коренных жителей убили око
ло трёхсот представителей племени лакота (включая
женщин и детей), Баум написал следующее: «Пионер
уже заявлял, что наша безопасность требует полно
го уничтожения индейцев. Мы притесняли их в те
чение веков, и нам следует, чтобы защитить нашу
цивилизацию, ещё раз их притеснить и стереть, на
конец, этих диких и неприручаемых тварей с лица
земли. В этом залог будущей безопасности поселен
цев и солдат, которые оказались под некомпетент
ным командованием. Иначе в будущем нас ожидают
проблемы с краснокожими, ничуть не меньшие, чем
в прошлые годы».
В конце 19-го века эти заявления сошли Бауму
с рук. Печально, что в наш «прогрессивный» век его
статья не стала предметом широкой общественной
дискуссии, хотя и упоминалась в журнале Hu�ngton
Post по случаю 75-тилетия выхода на экраны «Вол
шебника страны Оз» режиссёра Виктора Флеминга.
Синдром Христофора Колумба
В американском сленге существует понятие «синдром
Христофора Колумба». Этот «синдром» напрямую
связан с процессом джентрификации. Джентрифика
ция
это, скажем, когда белые хипстеры переезжают
жить в Бруклин, где им всё в новинку. Они «открыва
ют» этот район города, забывая, что там уже десятки
лет существует сложившееся сообщество со своими
привычками и законами. Нет. Пришельцы начинают
жаловаться на уличных музыкантов в полицию, «очи
щать» район от граффити, вытеснять местный малый
бизнес, принадлежащий чёрным американцам, и во
обще делать всё возможное, чтобы превратить Бру
клин в привычное для них место жительства, с другим
обликом, другой культурой, другим порядком и
что
немаловажно
с другими (более высокими) цена
ми. «Джентрификация начинается с велосипедной
дорожки»,
гласит едкий вирусный твит, набравший
более ста тысяч сочувственных лайков. Такие пер
вооткрыватели служат разложению общин, подоб
но тому, как европейцы до неузнаваемости измени
ли облик континентов западного полушария
 —
и для
тех, и для других местное население воспринимается
как любопытный курьёз, помеха или же средство до
стижения экономических целей. Местное население
слишком слабо, чтобы противостоять подобным втор
жениям. Пожалуй, упомянутый «синдром»
един
ственное явление, которое заслуживает быть назван
ным в честь Христофора Колумба. Незваные гости,
которые
притесняют (или даже вытесняют) незащи
щённые общины
и есть носители этого синдрома.
С 1825-го года в США официально была закрепле
на «Доктрина открытия», согласно которой всякая
«открытая» земля переходила тому, кто её «открыл».
Местное же население не имело прав на свою землю.
Формально люди могли продолжать жить на этой зем
ле, но права оказывались у белых «Колумбов». Ещё
один пример того, как человек, «открывший» Аме
рику, задал тон дальнейших отношений европейцев
с жителями Нового Света.
«Не моя история»
Жители Миннесоты запустили петицию, призываю
щую заменить памятник Колумбу памятником музыкан
ту Принсу, который родился в этом штате. Текст пети
ции адресован лично губернатору Миннесоты, и в нём
сказано, что жители штата не желают прославлять на
сильника, поработителя и убийцу. «Принс представля
ет ценности Миннесоты, а Колумб
нет»,
говорит
ся в конце текста петиции. Также предполагается, что
увековечен должен быть не только легендарный ар
тист, но и ещё один человек
на выбор местного со
общества коренных американцев. На момент написания
статьи петицию подписало почти шесть тысяч человек.
Белые, не согласные со сносом памятников их ге
роям (поборникам рабовладения, расистам и про
чим мрачным личностям), часто апеллируют к идее
бережного отношения к истории, упуская из виду сла
бые стороны подобной аргументации. Во-первых, исто
рия и памятники
совсем не одно и то же. Если вам
очень не терпится взглянуть на любимого душегуба
пожалуйста, сходите в музей. Во-вторых, бережное
отношение к истории на поверку оказывается береж
ным отношением к одним и тем же белым мужчинам,
которые убивали себе подобных и этим снискали себе
почёт и уважение. Симптоматично, что 19 сентября
в центре Москвы был открыт памятник никому иному
как Калашникову
да ещё и с его смертоносным де
тищем в руках. Я думал, что уже и так достаточно па
мятников мужчинам
к тому же связанным с войной.
Напоследок предлагаю проделать мысленный экс
перимент. Представьте, что ваш маленький народ ког
да-то был многочисленным и проживал на обшир
ной территории, пока жаждущий наживы грабитель
во главе хорошо вооружённого отряда не перебил
почти всех ваших предков, заставив уцелевших уйти
с лучших территорий. Прошло много времени, и зла
вы не держите. Спокойно учите историю государства,
прибравшего земли вашего народа к рукам, говорите
на языке, произошедшем от того, на котором говорил
грабитель, а памятник этому героическому полковод
цу провожает вас взглядом, когда вы проходите мимо
него. Едва ли вам приятно встречать его снова и сно
ва. И если вы думаете, что я всё ещё говорю про Ко
лумба, а не про атамана Ермака, то подумайте ещё раз.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ЛАБОРАТОРИИ
КОНСТРУИРОВАНИЯ НОВОЙ ПОЛИТИКИ
Статья Влада Гагина о возможностях создания новых поли
тических отношений в мультфильмах с ютуба и современных
поэтических текстах.
Ютьюб-канал со смешным названием «Cool 3D World»
выкладывает короткие (как правило, хронометражем
в 1–2 минуты) мультфильмы, которые хочется сразу же,
не думая, окрестить странными. Если задаться вопро
сом, что именно представляет собой эта «странность»,
можно выделить несколько линий, определенным об
разом пробующих осуществить перекодировку при
вычных социальных отношений. Схожие процессы,
как кажется, можно наблюдать и в текстах некоторых
современных поэтов, но обо всем по порядку.
Субъекты этого мира (назвать их людьми доволь
но сложно, поскольку почти каждый персонаж в той
или иной степени отдален от антропоцентричных гу
манистических идеалов прошлого) уравнены в правах
со всем остальным «миром», с животными, вещами,
вытекающей из персонажей и вещей слизью и ины
ми объектами. Уравнивает их стремительность про
исходящего, метаморфозы, которые случаются (или,
конспект
по крайней мере, могут случиться) с каждым, безза
щитность «каждого» перед возможными изменения
ми; эти трансформации стирают четкую границу меж
ду живым и неживым, природным и культурным.
Работа описанной масштабной фабрики по произ
водству трансформаций также не подчиняется при
вычной «человеческой» логике
будь то логика про
изводства желания, мотивы выгоды или альтруизма
или даже банальная причинно-следственная связь.
В некоторых мультфильмах сохранен довольно чет
кий нарратив, однако он представляется абсолютно
номинальным, оторванным от того, что, собственно,
говорится. В результате мы получаем голое сообще
ние о чьей-то (нашей? или чьей-то другой?) жизни,
сгусток аффектов, в котором важно, например, не то,
что ребенок в определенном возрасте пошел в школу,
а то, как именно повернула шею его соседка по клас
су, то есть то, что в классическом нарративе было бы
всего лишь случайностью, погрешностью монтажа или
тем, что ведет к чему-то более значимому (к любов
ной линии, которая выстраивается и в нашем мульт
фильме, оставаясь в то же время фиктивной).
Джорджо Агамбен, вскрывая репрессивное устройство
современных демократических режимов, основанное
на практиках проведения биополитики, а также оп
позиции «суверен
homo sacer» и структуре права,
включающей (и постоянно расширяющей)
возможность
введения чрезвычайного положения, в то же время
предлагает конструирование другой политики, в кото
рой homo sacer, или голая жизнь, переходит из нега
тивного состояния в позитивное, создавая простран
ство, избегающее давления власти и выставляя, как
в одном из текстов Майкла Хардта и Антонио Негри
(речь о сообществе францисканцев), «против ничто
жества власти силу радости бытия».
В другом фрагменте Агамбен вспоминает рассказ
Франца Кафки, в котором конь Александра Македон
ского становится адвокатом. В этой перемене дея
тельности, если следовать агамбеновской интерпре
тации, кроется исследовательское или игровое звено,
которое может в будущем позволить человечеству
обращаться с правом, «как дети играют с вышедши
ми из употребления объектами, т.
е. не для того чтобы
вернуться к их каноническому применению, а чтобы
навсегда освободить их от исходного назначения»,
чтобы в итоге получить мир, явленный как принци
пиально неприсваемое правом благо (в этой терми
нологии проявляется, по выражению Алена Бадью,
«латентное христианство» Агамбена, его склонность
видеть в фигуре homo sacer потенциал к трансфор
мации в мессианического человека).
Кажется, авторы мультфильмов «Cool 3D World»
не мыслят в категориях блага, однако созданные ими
произведения напоминают экспериментальный пла
цдарм для разработки новых политических конфигура
ций, в которых пока находится место и для
негативной,
и для позитивной голой жизни и в которых игрово
го начала, раскрученного благодаря ускоренной ва
лентности этого художественного мира, достаточно
не только для превращения коня в адвоката, но и для
расщепления животного на атомы с последующей его
пересборкой во что угодно новое.
Практики современной поэзии зачастую также напо
минают своеобразные лаборатории, в которых ведет
ся работа по разрушению авторитарных механизмов
и выработке нового протестного состояния, которое,
несмотря на пессимистичные уверения Марка Фише
ра, не сможет мгновенно присваиваться института
ми капитализма.
Формат статьи не предполагает подробного разбо
ра этих поэтических машин, поэтому стоит попытаться
максимально сжато описать их действие. Как правило,
речь идет о совсем молодых авторах. Это, например,
тексты Виктора Лисина
короткие сцены с набором
неожиданных происшествий
(«Если долго и молчали
во стоять в России / бородатый мужчина с запахом
изо рта / спокойно поднимет тебя и понесет»),
ча
сто любовного характера, с почти постоянной, как от
мечает критик Игорь Гулин, проблематизацией и ого
лением использованных поэтических приемов; это
также стихотворения Дмитрия Герчикова с их карна
вальными переходами из комического в трагическое
и обратно; и, напротив, почти
лишенные комического
и иных человеческих аффектов стихотворения Екатери
ны Захаркив
(«невозможно стать измеримыми / мы
по-прежнему не подлежим прочтению / нас вообще
нет / и нет пореза отделяющего нас — нами же —
от мира / есть технэ лиц / и некогда здесь была по
лоса реки»),
стихотворения, субъект которых делается
практически нераспознаваемым в потоках проходящих
сквозь него объектов, территорий, теоретических кон
цептов; или же тексты Никиты Левитского
(«мы продви
гаемся в том же ландшафте, отвернувшись от по
лос железной дороги, от / металлических свай. эта
жирная линия снега между петлей трассы и линей
кой путей — / это то место, где мы как бы живем
и рассказываем историю»)
, этот бесконечный темный
и не менее фиктивный нарратив, регистрирующий как
будто случайные действия повторяющихся персона
жей и заставляющий таким образом читателя скон
центрироваться на чем-то другом, на самой структуре
художественного высказывания, складках, в которых
происходят описываемые события.
В некоторых сценах можно усмотреть критику клас
сового разделения, а также рефлексию по поводу от
ношений власти и подчинения, но даже эти сцены
видны как бы издалека: обстановка может намекать
на жизнь upper-middle-класса, но никаких иных при
знаков благополучия, кроме этой призрачной атрибу
тики, не просматривается, а суверен, как будто застав
ляющий (хотя конкретных повелений мы не слышим)
других персонажей заниматься чем-то малоприятным
в серой яме, сам оказывается включен в механику это
го мира, онтологические условия которого сминают
под собой любые юридические отношения.
Важно отметить, что эта молодая поэзия не гово
рит о политическом так «прямо», как могли писать
многие поэты, активно работавшие в 90-х (например,
Станислав Львовский и Кирилл Медведев). Конкрет
ные политические и исторические события, если они
и упоминаются, становятся только одним из элемен
тов в этих плавильных котлах, способных перерабо
тать, как кажется, все, что угодно: пропагандистские
сообщения медиа, популярные хиты прошлого и на
стоящего, философские теории, образы из рекламы,
личный и коллективный травматический опыт.
Предположу, что одной из причин такой перемены
является реакция на расширение визуальной техноген
ной среды, которая «соответствует господствующему
режиму темпоральности и синтетического восприятия,
задаваемому масс-медиа; 4) вписан(а) в культурную
индустрию, а следовательно 4) в машину капитализма,
осуществляющую детерриториализацию любых иден
тичностей, центрированных на лингвистической ком
петенции, которую заменяет 5) расширенное воспро
изводство и потребление аудиовизуальных образов,
6) каковое становится актуальной зоной эксперимен
та с коллективным бессознательным, структурирован
ным отныне не как язык (Лакан), но как вынесенный
вовне сенсориум,
экранированная эктоплазма, центр
которой нигде, а аффект
Однако если для Александра Скидана работа ма
шин когнитивного капитализма являлась причиной
болезненного самоисключения из них, то новые поэ
ты, «с самого начала» живущие в этом «сенсориуме»,
относятся к нему как будто бы легче: они либо при
сваивают практики спектаклизированных массмедиа,
а также интернета и социальных сетей, с тем, чтобы
направить их в другие русла (случай Вадима Банни
кова, Виктора Лисина, Дмитрия Герчикова), либо от
страненно конструируют пространства где-то «сбо
ку» от полыхающих регистров тотальности, которые
если и входят в их тексты, то на иных, гораздо более
умеренных, правах и наравне с другими дискурсив
ными стратегиями и объектами (случай Никиты Ле
витского и Екатерины Захаркив).
Насколько эти текстовые и визуальные «лабора
тории» подходят для конструирования политических
отношений, радикально отличающихся от сегодняш
них, покажет время.
Влад Гагин
ЛЕВЫЕ ИЛИ ПРАВЫЕ:
КТО ПОБЕДИЛ ПО ИТОГАМ XX ВЕКА
В новой статье Иван Кудряшов отвечает на вопрос о том,
кто победил по итогам двадцатого века, и критикует побе
дителей.
Не так давно мне попалась на глаза статья об оксфорд
ском экзамене All Souls College, в которой были при
ведены вопросы за один год. Самый первый вопрос
всерьез меня заинтересовал, так как был сформулиро
ван не редкость провокационно: «Кто победил по ито
гам XX века, левые или правые?».
Ответить на этот вопрос без какой-либо ангажи
рованности практически невозможно, поэтому я сра
зу выложу карты на стол. Я долгое время считал себя
последовательным сторонником левых идей, пока
не стал обнаруживать явное смещение дискурса ле
вых
с проблем трудящихся и вопроса о более спра
ведливом распределении в обществе на тематику
любых видов дискриминации и неравенства. Со вре
менем я стал глубоко разочарованным левым, не ис
пытывающим симпатии к значительной части лева
ков. Не потому что я фанат дискриминации, а потому
что теория и опыт показывают необходимость кон
кретной борьбы и солидарности, а не речей «за все
хорошее,
против всего плохого» (увы, «достижения»
новых левых ярко демонстрируют, что слишком ши
рокая тема дискриминации размывает и смысл, и на
правленную деятельность). В некотором отношении
вместе с вопросом о том, кто победил, я хочу обра
титься и к вопросу о том, какой была цена этих побед
и чем они обернулись сегодня.
Однако прежде чем приступить к этому вопросу,
стоит вспомнить, что левый и правый спектр в полити
это вещь не сама собой разумеющаяся. По боль
шому счету «левый»
это тот, кто исторически свя
зан с очень сложной системой идей и политических
течений (от либерализма Нового времени через со
циалистические теории к целой палитре направле
ний: коммунизм, маоизм, левый центризм, троцкизм,
зеленые партии и т.
д.). Но связь эта может быть очень
разной, поэтому стоит определить, что обычно пони
мается под левыми в США, Европе и у нас.
В США исторически не было классических левых
(социалисты и коммунисты), поэтому левая часть спек
тра здесь определяется не названием или историей
партии, а идеологией/программой политика. В целом
наиболее ощутимо левые и правые здесь выделяются
по отношению к государству: левые
 —
за расшире
ние вмешательства государства и федеральных служб,
за большую автономию граждан и штатов.
Именно поэтому, говоря о США, почти невозможно
разделить левых и (нео)либералов
 —
все они в той
или иной степени ориентированы на глобализацию
радио в пещере
и участие государства в образовании, культуре, при
родопользовании и многих других вопросах (кото
рые традиционно были в ведении общин или штатов).
В этом контексте все движения против дискримина
ции, демократическая партия и даже часть республи
канцев
это по американским понятиям «леваки».
В каком-то смысле появление альт-райтов
это род
реакции на сужение правого спектра.
В России, напротив, исторически левые почти иден
тичны социалистам марксистского толка (и почти всегда
с ориентацией на интернационализм). Поэтому до сих
пор левый спектр
это прежде всего те, кто представ
ляют интересы пролетариата (работников наемного
труда) плюс весомой части социально незащищённых.
Как несложно догадаться, в чистом виде левые у нас
это небольшие, незарегистрированные партии, одна
ко популисты катаются тоже в основном на левой те
матике (по сути, к таким популистам можно отнести
вообще все зарегистрированные партии России, кро
ме откровенно либеральных). Никаких классических
правых консерваторов в нашей политической системе
не сложилось, поэтому их место занимают либералы.
Однако по большому счету отечественные либералы
являются компрадорами, и поэтому если они и пра
вые, то только потому, что отражают интересы части
капиталовладельцев (финансовый капитал, ориенти
рованный на экспорт), а не наемных рабочих.
В Европе левых и правых достаточно сложно раз
делить, так как в каждой стране свои традиции (бо
лее-менее схожи только страны бывшего Восточно
го блока). Впрочем, за вычетом нескольких регионов
(Великобритания, Финляндия, Греция, Восточная Ев
ропа) типичным представителем левых в Европе счи
тают социалистические демократические партии.
И поэтому левых можно определить как сторонни
ков социальных программ, а вместе с этим и вме
шательства государства в культуру и частную жизнь
граждан. В последнем они схожи с американскими
левыми. Соответственно, умеренно-правые и цен
это те, кто больший акцент делают на эко
номическом развитии (вне зависимости от платфор
мы). У циничных французов даже есть шутка на эту
тему: мол, мы голосуем за социалистов только пото
му, что они раздают деньги, а когда деньги заканчи
ваются, мы голосуем за правых, чтобы они вновь их
накопили.
Из этого короткого экскурса важно зафиксировать
разницу: между левыми в США и Европе есть некото
рое сходство, но сказанное о них будет в очень малой
степени относится к нашим реалиям. За одним исклю
чением: там, где речь идет об отечественной культу
ре и искусстве, а не о политике, пересечений будет
Итак, если попробовать ответить на вопрос «Кто по
бедил по итогам XX века, левые или правые?», то на
чать нужно с того, что любой ответ будет бессмыслен
ным без анализа критериев «победы». Что же можно
счесть за победу?
В первую очередь, конечно, представляется, что под
победой стоит понимать влияние и политический вес.
Этот взгляд подсказывает очевидный ответ: победили
левые. Посудите сами, в конце XIX-начале ХХ вв. это
были в большинстве случаев маргинальные или за
прещенные партии (а часто просто некие силы со сла
бой организацией). Спустя столетие они стали частью
истеблишмента западных стран, у них свои лидирую
щие партии как в первом, так и во втором и третьем
мирах (и речь идет не об однопартийных системах).
То же самое касается и многих выдающихся полити
ческих лидеров прошедшего столетия: они либо были
связаны с левыми партиями, либо представляли их.
Например, ставшие едва ли не иконами
Че Гева
ра или Нельсон Мандела (состоял в Южноафрикан
ской компартии).
И эти примеры позволяют отметить другой аспект:
культурное влияние. Куда как большей победой стоит
считать тот факт, что ощутимая часть ценностей левых
стала общепринятой. Сегодня именно с левой (или ле
волиберальной) идеологией обычно ассоциируются
демократия и гуманизм. По сути, самая главная побе
да левых в ХХ столетии
это моральная победа в об
ласти языка и культуры. В наши дни в первом мире
быть открыто правым во многих обществах попросту
стыдно или означает множество проблем, в том чис
ле юридических. Открыто правого легко подвергнуть
диффамации, обвинив в симпатии к фашизму, а это,
напомню, в ряде стран вещи уголовно наказуемые
(речь идет о законах, связанных с запретами на отри
цание Холокоста, ревизию нацизма и результатов вто
рой мировой, определенную символику и т.
д.). Значи
тельная часть правого сектора теперь ассоциируется
с чем-то некультурным и ретроградным.
На этом фоне правые могут похвастать лишь тем,
что время от времени правые лидеры (как авторитар
ные диктаторы в Сингапуре или Южной Корее, так
и демократически избранные политики вроде Тетчер)
с помощью крутых мер наводили порядок в экономи
ках своих стран. Впрочем, даже эти достижения сом
нительны, так как почти целиком опираются не на де
тальный анализ факторов успеха, а на изобильные
славосоловия от сторонников (с замалчиванием при
меров, где почему-то не получилось: например, в Ла
тинской Америке).
Казалось бы, вопрос решенный. Однако, если вду
маться во все приобретения левых, можно увидеть
диалектический процесс, состоящий также из потерь
и, более того, приобретений, которые обращаются
в ограничения. Возможно, именно эти потери гораз
до серьезнее, чем достижения и победы.
Даже бросив поверхностный взгляд на сегодняш
нюю ситуацию, мы увидим, рост консолидации пра
вых (почти как у левых, когда они были маргинальны).
Сегодняшний Интернационал левых будет аморфным
собранием людей, которым либо уже ничего на надо,
либо, напротив, требуется слишком много (а именно
глубокая перестройка культуры и психологии людей).
Интернационал правых, прежде казавшихся несовме
стимыми
почти реальность. Или уже состоявший
ся факт. При этом речь идет не только об альт-райтах
и европейских националистах, но и о какой-то части
правого истеблишмента.
Проблема еще и в том, что смешение морально
го и политического дискурса у левых
это отнюдь
не достижение. Это откат назад, сулящий проблемы.
Вместе с доминированием в культурном дискурсе ле
вые получили власть, а власть
всегда искушение.
Сегодня это уже проблема левых, которую придется
однажды признать. Проявляется это в потере критич
ности, насаждении толерантности и других ценностей
довольно авторитарным стилем. Для целого ряда ав
торов, коих никак не заподозрить в симпатиях правым
(например, Славой Жижек), американские леваки ста
ли едва ли не синонимом догматизма, неспособности
к самокритике и двоемыслия. Увы, в данном случае
речь идет не о «дыме, что не бывает без огня», а о на
стоящем пожарище
например, о так называемых
social justice warriors, которые как-то очень странно
поняли идею борьбы с дискриминаций (а именно как
необходимость превентивно унижать и дискримини
ровать всех, кто относится не к меньшинству).
Особой иронией звучит и то, чем закончилась по
пытка левых бесконечно кататься на теме морального
превосходства. Она закончилась тем, что противники
и даже часть сочувствующих выработали иммунитет
к обвинительной риторике. А американские альт-
райты
и вовсе запустили в интернете моду на откровенный
игнор любых попыток морального осуждения. Это
порождает бессилие и падение качества дискуссии,
причем ошеломительно резкое падение. Уже сегод
ня американские пулитцеровские лауреаты, наплевав
на Закон Годвина, ведут такие речи, что сходу и не от
личишь от типичного имиджборда.
В каком-то смысле успех левых в ХХ веке был слиш
ком стремительным: за такое время нельзя изменить
общество, его ценности и устои. В итоге происходит
то, о чем предупреждали классики
«разрыв с на
родом» и стремление не замечать реальность.
Меж тем, если позволить себе критичный взгляд,
то даже факты истории, которые, как кажется, вписыва
ются в общую канву победного шествия левых, на деле
вызывают большие вопросы. Хороший (но не един
ственный) пример
американские чернокожие ле
вые. В 40–70-е это очень мощная молодая культура,
набирающая обороты, которая не только активно бо
ролась за права пролетариата, но и порождала не
которую моду на черных борцов за справедливость.
Как же случилось так, что в 80–2000-е черные стали
ассоциироваться по большей части с криминалитетом,
а не с пафосом свободы и равенства? Этот факт броса
ет большую тень на всех американских левых, как бы
мы не проинтерпретировали эту эволюцию. Если так
вышло само по себе, значит целый ряд тезисов левых
(например, о самоорганизации масс, классовой со
лидарности, культурно-
просвещенческой
активности
 —
нежизнеспособны. Если же это стало
следствием чьих-то сознательных проектов, то за ними,
получается, скрываются некие всемогущие правые
(которые буквально добились своего не прямым, так
косвенным способом
вместо прямой пропаганды
о черных как насильниках и ворах теперь сами черные
через поп-культуру втирают этот образ). Как ни стран
но, но вместо осмысления и работы над ошибками,
большая часть левых теоретиков сегодня склоняется
к простым и неправильным ответам в духе конспи
рологии (да, всесильные правые существуют), обви
нения масс (массы не понимают наших ценностей)
и утопий (например, цифровой утопии, которая по
чему-то не наступает).
Яркий пример такого теоретического вытеснения
это попытка левых объяснить, почему «хорошие Сети»
вдруг начали работать на «плохие идеи» (популяр
ность Трампа, Брексит). Например, об этом рассужда
ет Герт Ловинк, даже не замечая, что прямым текстом
признает: тенденцию к глобализации и управляемо
сти сетей инициировали именно лево-либералы. Мо
жет быть, нужно было лучше осмыслить возможности
сети, прежде чем пользоваться ею как оружием? Нет,
даже намека на рефлексию не наблюдается.
Так что по большому счету левые победили в ХХ веке,
но рискуют (если уже не) потерять инициативу и смысл
собственного существования в веке XXI. Веке, нача
ло которого ознаменовано сильнейшей тенденцией
уйти от мультикультурализма и постмодерна (по сути,
левых идей) в сторону традиции и порядка в поисках
В этом смысле левые слишком быстро и легко при
мирились со всеми последствиями капитализма. Чего ж
теперь удивляться: как говорится, что растили, то и вы
росло. Поздний капитализм нашел золотую жилу в лице
проблемы идентичности. Вот вопрос, которым совре
менный человек не перестает задаваться, а значит,
не перестанет и потреблять, если убедить его в связи
одного с другим. На этом фоне совсем не удивительно,
что какая-то часть общества заняла консервативную
позицию в отношении своих идентичностей (это ведь
точная аналогия с лояльностью бренду: не буду я про
бовать новое, если меня устраивает старое, а уж тем
более, если пытаются к новому принудить).
Левые идеи действительно расширяют простран
ство возможностей и требуют от нас чего-то большего,
но не стоит забывать и о том, что люди консервативны
не только в силу внешних условий (общество, культу
ра), но и по самой природе. Люди
территориальные
и статусные животные. Именно к правым ценностям
стоит отнести все, что опирается на локус, коллекти
визм естественного типа (семья, район, народ), эли
тарность, верность себе и своей идентичности, куль
турный консерватизм (не ретроградство, а скепсис/
осторожность в отношении нового в обществе и тех
нологиях). Мне кажется, это как раз те вещи, в отно
шении которых радикализм, нахрап и желание «все
снести, чтобы поверх построить новое»
не только
неуместны, но работают строго против всякой левой
идеологии. Старые методы больше не сработают (да-
да, Гегеля и Маркса нужно было читать в колледжах).
Способны левые изобрести ответы на вызовы нового
века? Боюсь, пока никто не может ответить на этот во
вопрос, от которого зависит будущее всех нас.
Иван Кудряшов
СОЦИАЛИЗМ КАК ЛИЧНЫЙ ОПЫТ
Светлана Ковалёва — о переосмыслении и разночтениях об
разов социализма в работах Ванга Гуанги, Лью Болина, Эрика
Булатова.
Произведения Ванга Гуанги, Лью Болина и Эрика Бу
латова сложно представить в одном выставочном
пространстве. Эти авторы работают в разных стилях
и направлениях, но их объединяет, с одной стороны,
то, что все они
 —
из стран с социалистическим режи
мом, а с другой стороны, то, что в своих работах они
используют образы и методы, которые так или иначе
с этими режимами связаны формально или стилистиче
ски. Из своих однозначных, утилитарных пространств
образы социализма перекочевывают в многополярное
пространство современного искусства, где трансфор
мируются в составные части сложного целого.
Борьба и единство противоположностей
Ванга Гуанги
Социализм, кроме всего прочего,
это веществен
ный, предметный мир, который стилистически марки
рован однозначным образом. Человека социалистиче
ского окружают вывески, плакаты, символы, которые
конспект
сделаны для привлечения внимания и должны визу
ально удваивать действительность, создавая, беско
нечно умножая и транслируя изображения, которые
ее представляют и направляют в нужное пропаганде
русло. Извлеченные из поседневной социалистиче
ской действительности и помещенные в другой кон
текст, эти изображения приобретают для внешнего
зрителя, с одной стороны, некоторую степень обоб
щения (такими мы видим социалистические Китай,
Кубу или СССР), а с другой, становятся репрезента
тивной картинкой социалистического образа жизни,
а затем
материалом для «вторичного осознания»
в новом художественном целом.
Для создания серии «Великий критицизм» китай
ский художник Ванг Гуанги, основатель течения «По
литический поп-арт» (конец 80-х годов), работает
с двумя видами идей предметов: его картины отсы
лают зрителя одновременно и к пропагандистским
плакатам Культурной революции, и к продуктам по
требления западной цивилизации: Marlboro (1990),
Pepsi (1992), Coca-Cola (1990–93), Prada (2003), Rolex
(2003), Gillette (2004), Dell, Dior (2005) и т.
д.
Все изображения построены по одному и тому же
принципу: использование двух, трех, редко
рех «базовых» цветов, чаще всего с превалировани
ем желтого, черного и красного, схематичные фигуры
борцов революции и логотипы западных марок. В бес
конечном ряду относительно однородных форм вре
мя от времени появляются инварианты
торговыми
брендами неожиданно выступают Pop-Art (2005),
Warhol (2005) и Rembrandt (1990). Картины покрыты
по всей поверхности плохо отпечатанными черными
и белыми рядами цифр. Для каждой
 —
свой повторя
ющийся ряд (например, для No Prada
это черные
67890 и белые 34512). Эти цифры формально завер
шают изображение, «сшивают», объединяют две его
части в одно целое, превращая в товар.
За исключением картин, где в пространство впи
сано «NO»
No Parker (1998), No Time (2002), No
Prada (2003), No Rolex (2003) и т.
д.
логотипы распо
лагаются вверху или внизу, и без комментария между
изображением и логотипом противоречия нет. Рабо
чие, солдаты, крестьяне, демонстранты вполне мог
ли бы рекламировать западные бренды, если бы на
звание произведения не объясняло зрителю, что это
«критицизм».
Бесконечное повторение созданных по одному
и тому же принципу картин отсылает нас к идее се
рийности производства и распространения, которые
соприродны как социалистической, так и капитали
стической политическим моделям. При этом соеди
нение двух иконографических систем в одном целом
является открытым для интерптерации.
Например, «Великий критицизм» Ванга Гуанги мож
но рассматривать как иронию: борьба социализма с за
падными ценностями в ситуации, когда методы борь
бы абсолютно идентичны, а сама картина принимает
форму и агитплаката этой борьбы, и товара. Эту идею
еще в большей степени развивает серия «Малый кри
тицизм», где ирония становится более откровенной:
вместо логотипов известных марок мы видим продукты
питания: бананы, курицу, зеленый горошек и т.
д. При
этом появляется третий элемент
текст с утвержде
нием, что Ванг Гуанги родился в 1956 году в Харби
не, и вопросом: «Является ли Ванг Гуанги величай
шим художником современного искусства Китая?»
Работа может рассматриваться и как глобальная
критика китайской политической системы, основанной
на социализме и рыночной экономике, где образы со
циалистической борьбы вполне «уживаются» с обра
зами общества потребления, а заявленная «борьба»
на самом деле оказывается мирным сосуществованием.
Серийный протест Лью Болина
Лью Болин
современный китайский художник, ко
торый много выставляется в Европе, его отношение
к образам социализма в их предметном качестве яв
ляется иным, более дистанцированным: красный флаг
с серпом и молотом, красный цвет или фотография
торжественного парада присутствуют в его работах
наравне с другими образами
бесконечными при
лавками супермаркетов, театральными креслами и т.
д.
При этом идеи серийности, протеста и общества потре
бления становятся основными и получают свое разви
тие на другом уровне, отсылка становится непрямой.
Самые известные и узнаваемые произведения
Лью Болина
это автопортреты, где автор «вписан»
пейзаж, на фоне которого он позирует, оставаясь
при этом полупрозрачным, полувидимым. Чаще все
го артист находится в центре фотографии
застыв
ший в нейтральной, ничего не добавляющей к сюжету
позе, с закрытыми глазами. Принцип создания изо
бражения всегда остается неизмененным: Лью Болин
раскрашен в цвета фона, на котором позирует.
Первое произведение серии появилось в 2005 году
как результат акции протеста против разрушения ки
тайскими властями его мастерской (а также мастер
ских сотни других художников) для возведения на этом
месте сооружения для Олимпийских игр 2008 года.
С тех пор Лью Болин стал перемещаться, «вкрашива
ясь» в другие общественно-значимые сюжеты, при
влекая к ним внимание и обобщая тему до «потери ин
дивидуальности в коллективной идентичности». Его
присутствие в том или ином пространстве
это уже
изначально заданный контекст прочтения изображе
ния: художник сливается с тем, против чего протесту
ет, к чему хочет привлечь внимание.
Идея «одинаковости» и серийности в данном случае
двуполярна. С одной стороны, персонаж Лью Боли
это такой же человек, как и все, но который при
этом солидаризируется с другими, выступая против
проблем, которые считает общими. С другой стороны,
художник задается вопросом о месте человека в со
временном обществе потребления, его растворении
в этом обществе, контурном, схематичном существо
вании. Это человек, который поглощен
цивилизацией,
ее условностями и предметами, такой же, как другие
аноним. Но именно здесь возникает противоречие.
Проект Лью Болина
авторский: это именно он, ху
дожник, перемещается в «болевые точки» простран
ства, превращается в анонимного персонажа, а метод
создания изображения
его визитная карточка, марка,
продукт рынка культуры. На выставке в Европейском
доме фотографии зрителям предлагается видеоролик,
который объясняет, как именно создаются произведе
ния Лью Болина
то есть то, что Борис Гройс в сво
ей статье «Искусство в эпоху биополитики» называ
ет «художественной документацией». Парадокс при
этом заключается в том, что помимо документальной
фиксации процесса создания изображения на фоне
сейфа банка
сюжета, который в эстетике Лью Бо
лина носит, безусловно, критический характер,
видим и рекламу банка, предоставившего простран
ство для воплощения произведения. То есть «художе
ственная документация», информируя зрителя о том,
«как это сделано», при этом размывает и удваиваи
вает смысл: произведение, которое обличает обще
ство потребления, становится товаром, а протестую
щий автор
залогом его известности и публичности.
вижу» Эрика Булатова
Для российского художника Эрика Булатова соцре
ализм и социалистическая реальность не являются
ни объектом для критики, ни пародией. Они вписаны
в пространство и время художественного экспери
мента, автор создает портал, через который зрителю
предлагается попасть внутрь произведения. Совет
ские лозунги, символы, фотографическая точность
изображений являются при этом пластическим мате
риалом для осуществления такого перехода.
Советская система создала набор художествен
ных средств, которые должны были читаться одно
значно, и отклонение художника от этого набора при
равнивалось к политическому жесту отступничества.
книге «Соцреализм и реализм» А.
Морозов при
водит в пример случай, когда вице-президент АХ СССР
Ф.
Л.
Решетников при посещении Третьяковской гале
реи увидел картину Виктора Попкова «Воспоминания.
Вдовы» (1966) и сразу же позвонил в ЦК КПСС. В его
понимании, картина не соответствовала тому, как сле
дует представлять советсткую действительность. Крас
ный цвет, которым написаны вдовы, действительно
был использован художником иначе, не так, как это
го требовали правила соцреализма, поскольку этим
цветом были выделены фигуры трагические.
Красный цвет у Эрика Булатова не является ни пря
мой отсылкой к пропагандистской эстетике, ни про
тестом против нее. Это, с одной стороны, цвет преде
ла, границы картины и ее внутреннего пространства,
а с другой стороны,
яркий цвет, который маркирует
переход, привлекая к нему внимание зрителя. Напри
мер, по замыслу автора, персонаж картины «Прыжок»
(1994), который пытается «выпрыгнуть» из карти
ны в пространство зрителя, закрашен
красным в тех
местах, которыми он «разбивается» о непреодоли
мую для него границу, а в картине «СЛАВА КПСС»
буквы являются чем-то вроде забора, который заго
раживает зрителю вид неба, опять же, материали
зуя плоскую поверхность
границу изображения.
Наиболее показательной в этом отношении является
картина «Вход
входа нет», где буквы «вход» соз
дают перспективу, «уводят» зрителя вглубь картины,
в то время как надпись «входа нет» на переднем пла
не парадоксальным образом загораживает этот вход.
В своей статье «Моя картина и массмедийная про
дукция» художник поясняет: «Мои картины «СЛАВА
КПСС», «Советский космос»
не политические пла
каты. «Добро пожаловать»
не реклама ВДНХ. «Пры
жок»
не клип и не «под видео», теле и т.
п. «Сельская
дорога», «Окно»
не фотооткрытки. Хотя, конечно,
мои картины похожи на свои массмедийные прототипы.
Они прикидываются полухудожественной анонимной
продукцией, но всегда оказываются картинами, насто
ящими картинами в классическом смысле этого слова».
Художник предлагает зрителю попасть внутрь кар
тины, следуя созданному им «проходу» и принимая
при этом условность, которая без «художественного
документирования» (в данном случае
авторско
го текста) не может быть прочитана с полной опре
деленностью. Для того, чтобы зритель попал внутрь,
социалистические образы и символы должны поте
рять для него свое наполнение, стать безоценочны
ми конструктами, которые маркируют пространство.
И для Ванга Гуанги, и для Лью Болина, и для Эрика Бу
латова образы социализма
это прежде всего личный
прожитый и визуальный опыт, который присутству
ет в их работах в той или иной степени критического
осмысления. Это «не чистые», трансформированные
образы, которые теперь уже «живут» в современном
художественном целом не изолированно. Зрителю, ка
кой бы ни была его политическая позиция, предлага
ется самостоятельно оценивать соотношение правого,
левого и/или аполитичного в этих работах, опираться
или нет на «художественную документацию», восста
навливать или игнорировать исторические привязки.
Образы социализма в этих произведениях не являют
ся в чистом виде воспоминанием для «внутреннего»
зрителя или экзотическим переносом для «внешне
го», они
материал художественного высказывания
в современном мире, где правое и левое постоянно
меняют направление.
Светлана Ковалёва
«ЛОГИКА ГЕОПОЛИТИЧЕСКОГО ПАЦИЕНТА…»
Илья Семёнов поговорил с писательницей и общественным
деятелем Алиной Витухновской о левой и правой идеологии,
ксенофобии, действующей власти и о современной россий
ской литературе.
По словам редактора «Стенограммы» Влада Гагина,
интервью с кандидатом в президенты в политическом
номере журнала
это must have. И пока Юрий Дудь
препирался с Ксенией Собчак, Илья Семенов обсудил
проблемы левой и правой идеологии с другой жен
щиной-кандидатом
 —
писателем Алиной Витухнов
ской, заявившей о своем выдвижении в президенты
гораздо раньше Собчак.
АЛИНА ВИТУХНОВСКАЯ:
Перед беседой я думала,
о чем бы мы говорили пять или десять лет назад. Мне
кажется, что мои взгляды не менялись, но очень силь
но изменилась терминология и ее восприятие. Поэ
тому я написала предварительный текст, в котором
хотела подвести, собственно, нашу концепцию
кон
цепцию Республиканской альтернативы и мою поли
тическую позицию под эти устаревшие определения.
С этого текста можно начать дискуссию:
Если рассуждать в рамках устаревших идеологем, то я могу
назвать себя праволиберальным политиком. При этом сле
дует отметить, что идеология как таковая уже не являет
ся эффективным инструментом, а апелляция к массам (как
основа левой идеи) и собственникам (базис правой идеи)
сейчас также не работает, ибо нет масс в их старом понима
нии, но остались собственники, зависящие не столько от об
щества в целом, сколько от конъюнктуры рынка, который
они сами же и создают. Поэтому может показаться сегод
ня, что правые (то есть сторонники собственнического под
хода) снова на коне. Касаемо консерватизма, приписывае
мого правым
это достаточно спорный аргумент, тем более
в эпоху стремительно развивающихся информационных тех
нологий, грозящих человечеству ужасом осознания через
создание искусственного интеллекта
прежде всего как
способа посмотреть на себя со стороны без эмоций и лиш
них рефлексий.
То есть консерваторы по сути левые. И сталинский и гитле
а не правыми. Майн Кампф
чистая анпиловщина. Консер
ватором можно назвать и Трампа, но Трамп
постмодерни
стский персонаж, политик-трэшер, инфернальный клоун, для
него идеология вторична или же является формой подачи
собственного образа. В принципе времена идеологий кану
ли в прошлое. Говоря о демократии, либерализме и прочем,
мы имеем дело с некими условными общественными догово
рами, а не с каким-то незыблемым сводом правил.
В целом же правая культура, даже скорее уже субкульту
это целиком и полностью спектакль, косплей, карна
вал несбывшихся надежд. Мы выступаем за собственников
и в целом за либеральный подход к несобственникам (если
так можно выразиться)
ну к тем, кто не хочет по разным
причинам быть собственником, нести на себе груз ответ
поэтому мы и предлагаем БОД, в том
числе и для тех, кто не хочет быть частью общества в каче
стве производительного винтика.
охота на мамонта
Мы в своей политической концепции сочетаем «приятное
с полезным», то есть прежде всего здравый смысл и ком
форт, а различные идеологии и термины из прошлого типа
это для историков и книжных червей.
И если кто-то и называет ту же инициативу БОД
то мы ему говорим, что она по сути своей есть апогей либе
рализма, констатация отмены принуждения к труду. Свобода
в её изначальном денежном выражении, открывающая путь
человека в общество сознательного выбора, а не потребле
как любят говорить так называемые «леваки».
Между тем, левая тема в старом её понимании
это так или
иначе способ обслуживания массового бессознательного,
к числу сторонников которого мы ну никак не относимся
а напротив, всячески ей противостоим на всех уровнях
от экономического до идеологического.
Тут сразу очень много тем, даже
не знаю, с чего начать. Но давайте вот за БОД заце
пимся сначала тогда. Потому что идея безусловно
го основного дохода, конечно, выглядит чрезвычай
но левой, подразумевая некое равенство для всех,
причем абсолютно безусловное. Просто у меня такое
ощущение сложилось, что для вас левые
это что-
то прям плохое.
Так оно и есть в общем-то, да, я не восприни
Я полагаю, что на западе левые воспринима
лись бы мной совсем иначе. Хотя тоже с очень боль
шим скепсисом, но более позитивно. Но наши левые…
ну это что
это коммунисты? Это Удальцов? Сразу
хочется сказать: левый
значит глупый.
То есть вы именно про российскую почву?
Я думаю, любой политолог, человек, который
интересуется политикой, скажет, что в России опреде
ленным образом воспринимаются эти понятия, а на за
паде другим образом, нет никакой общей договорен
ности по поводу каких-либо понятий, поэтому тогда
уж надо точки над i расставлять в процессе.
Это так, да. Но у вас одна из частей програм
мы говорит о евроинтеграции. И в контексте этой ев
роинтеграции интересно, какое из существующих
устройств западных стран вам кажется наиболее при
емлемым для России?
Первое, что мне приходит в голову
это, ко
нечно, Германия, потому что это страна, в которой
наиболее комфортно и в которой все устроено мак
симально идеально по сравнению с тем, как это про
исходит у нас. Но я знаю, что мне возразят, что там
Ангела Меркель с промигрантской политикой, что там
засилье мигрантов, что местным жителям очень пло
хо… Честно сказать, я не слышу от местных жителей
того, что им плохо, кроме русских. У меня такое подо
зрение, что проблемы с антимигрантской риторикой
очень раздуты местной пропагандой и самими русски
ми, точнее постсоветскими, людьми, которые автома
тически идентифицируют себя с мигрантами, и чтобы
чувствовать себя чуть получше, они становятся пра
выми вот в том плохом смысле, который следует пре
одолеть: правыми, как это было в девяностые годы
скинхеды и все такое прочее.
Они хотят сказать: ну мы-то белые. Хотят таким об
разом почувствовать свое превосходство. И я действи
тельно считаю, что эта проблема есть, но она сильно
переоценена. Исходя из своего опыта, просто я ча
сто там бываю, меня там переводят, я бы ориентиро
валась на ту же Германию. В принципе я бы ориенти
ровалась на всю Европу. Я думаю, что американский
опыт прекрасен, но он нам не подойдет в силу им
перских традиций. Все хорошее, что там есть, мы из
вратим и используем по-своему. Американцы могут
позволить себе быть патриотами при их уровне жиз
ни, а наш патриотизм превращается в так называе
мое ватничество. Я считаю, что нам лучше ориенти
роваться на Европу, на Германию.
Но вот, например, Германия в отношениях с ми
грантами, мне кажется, демонстрирует как раз очень
левую политику, которая, возможно, у кого-то вызы
вает недовольство. Идеи, что все люди, независимо
от того, как они выглядят, одинаковы
это же все-та
ки скорее левые идеи.
Германия вынуждена пропагандировать такую
позицию в силу своей истории, в силу того, что после
Второй мировой войны они столько извинялись за свои
преступления, и, собственно, правильно делали. Я счи
таю, что уже извинились, и дальше извиняться некуда,
но это их право вести такую политику, и это их истори
ческая позиция, она совершенно нормальная, ее нель
зя осуждать и оценивать как левую или правую. Это
позиция не идеологическая, это позиция моральная.
Просто на фоне этого отношения к 
мигрантам,
то отношение к ним, которое мы зачастую видим здесь,
в России, это абсолютно другой полюс, мы можем
не называть это правым и левым, но, тем не менее,
это так. И мне кажется, Россия сейчас выглядит и без
того достаточно правой страной. Вы так не думаете?
По отношению к мигрантам в обществе или
по отношению к мигрантам государства и государ
ственной политики? Это две совершенно разные вещи.
В обществе не любят мигрантов, это совершенно от
крытая ксенофобия, презрение к таджикам и прочее.
В первую очередь не из-за каких-то националисти
ческих мотивов, а, прежде всего, по экономическим
Подождите… вы думаете, что ксенофобия по от
ношению к мигрантам связана с тем, что они рабочие
места отбирают?
Нет, не отбирают
но государство намерен
но создало такие условия.
Просто у меня такое ощущение, что вот эта ксе
нофобия, которая по отношению к мигрантам суще
ствует, она больше завязана как раз на том, что они
раздражают… По крайней мере, в больших городах
(я не могу сказать, как это происходит в провинции).
Раздражают как, кого и чем?
Они ощущаются, как мне кажется, изнутри не
ким инородным элементом.
АВ:
Только в определенных прослойках. Это про
слойки как раз такие же низшие, как выглядят отно
сительно коренных мигранты. Так же выглядят от
носительно условных интеллектуалов какие-нибудь
скинхеды. Ну да, какого-нибудь скинхеда, наверное,
это раздражает. Надо определиться, о какой среде мы
говорим.
ИС:
Я говорю вот о какой среде: любой большой
город-миллионник. Конечно, в основном Питер и Мо
сква, где эта проблема наиболее остро стоит, и лю
бой спальный район обычный, в котором за послед
ние лет пятнадцать довольно сильно изменился состав
населения, и люди, которые в этих районах живут,
живут давно, они не очень хорошо к этому относят
ся. Насколько мне приходилось разговаривать с эти
ми людьми, их беспокоит не то, что узбеки отнимают
у них работу, на первый план выходит именно ксено
они их боятся.
Я рационалист и материалист, я исхожу из того,
что люди боятся потери денег или работы. Даже, до
пустим, если рассуждать, как рассуждаете вы, они их
боятся, потому что это связано с преступностью и не
предсказуемостью их поведения. Отчасти есть такое,
да, но получается, что власти выгодно засилье мигран
тов, поскольку им невыгодно оплачивать и расплачи
ваться, обеспечивать права собственного населения,
а народ, который это не устраивает, с ваших слов, он
официально эту позицию не оформляет. Если он заяв
ляет ее как-то маргинально, как те же скинхеды, по
литически мы не можем это брать всерьез, это отно
сится скорее к области преступности, чем к политике.
Да, и, по-моему, сейчас проблема со скинхе
дами остро не стоит.
Ну да, не стоит, это просто такое утрирова
ние, чтобы было понятно, о чем идет речь. На самом
деле проблема приезжих решается принятием одно
го-двух-трех законов. Дело в законодательстве и пра
воприменительной практике, а не в конкретных людях,
конкретных таджиках, которые сюда приехали. Госу
дарству, повторюсь, выгодна такая ситуация. Госу
дарство не хочет общаться со своим населением как
с субъектом права, государство не хочет обеспечивать
их нормальной работой, оно не нуждается в собствен
ном населении, это очевидный факт, вопрос только
в том, что сами мигранты в этом не виноваты.
И, кстати, если вернуться к одному из пунктов на
шей программы
рефедерализации: власть не долж
на быть сосредоточена только в центре. Власть, деньги,
работа и все остальное, все выгоды, которые сосредо
точены только в Москве и Питере, должны быть рав
номерно распределены. Если бы это произошло, есте
ственно, такого притока мигрантов сюда не было бы,
и вопрос бы решался автоматически. Здесь, повто
рюсь, дело не в людях, дело в законах и законода
тельном устройстве.
Я на всякий случай повторю, потому что постоян
но рефедерализацию путают с распадом, с региона
лизмом, который очень маргинален и к которому она
никакого отношения не имеет. Рефедерализация
это всего лишь передача каких-то полномочий, денег
и возможностей регионам, чтобы все жили нормально,
а не только Питер и Москва, которые, если вернуть
ся к началу беседы
засилию мигрантов, тоже уже
не живут нормально. То есть ситуация москвоцентриз
ма, которая сейчас есть, неудобна всем. Даже Москве.
Она, очевидно, удобна каким-то элитам.
Она удобна власти, но она неудобна людям.
Это абсолютно так, но у нас же есть законы, ко
торые регулируют миграцию. Безусловно, они требу
ют доработки, но порой они не соблюдаются, то есть
порядок регистрации, который принят хотя бы сей
час, просто не работает.
АВ:
Всё, что касается мигрантов, работы здесь и так
всё это продается и покупается очень быстро.
Это даже не вопрос законов
это вопрос так назы
ваемого здешнего уклада. Естественно, человек, ко
торый сюда приезжает даже на формально незакон
ных основаниях, он прекрасно понимает и знает, как,
где и что можно купить, мы все об этом знаем.
Есть законы, а есть способ их применения или
не применения, это то, что существует в России со
вершенно отдельно. У нас в принципе все законы
нормальные, у нас и Конституция хорошая, но все это
не соблюдается. Закон
 —
это так называемая легаль
ность, а легитимность
если совсем упрощать
это
то, что происходит на самом деле. Вот в этом безум
ном медленном азиатском пространстве бюрократи
ческом на самом деле происходит все то, что совер
шенно незаконно, но каким-то образом люди при этом
ссылаются на законы, на какие-то их части и так далее.
То есть законы эти можно трактовать, как угодно. Все
юристы, с которыми я общаюсь постоянно в послед
нее время, говорят только одно рефреном: то, чему
нас обучали в институтах, здесь не работает. Законы
были бы достаточно хороши, если бы они применя
лись согласно, извиняюсь за тавтологию, букве зако
на, а не привычкам бюрократов и народонаселения.
У меня есть ощущение, что способ примене
ния законов, который мы хорошо знаем, если живем
в России, это некая базовая черта любого государ
ства, которое присутствует на нашей территории. Это
есть сейчас, в каком-то виде это было в девяностые,
и всегда было раньше. Если взглянуть в обозримое
прошлое, то пренебрежение к законам и возможность
законы как угодно менять
это какая-то присущая
местности черта, как мне кажется.
К сожалению, Россия живёт по азиатским пра
вилам, установкам, которые насаждались веками.
Просто есть такое ощущение… так же, как то
тальное разделение на богатых и бедных. Когда есть
очень маленькая прослойка, которая держит в сво
их руках все богатства и все знания о том, что в дей
ствительности происходит, и управляет политикой
государства, и огромная прослойка всех остальных.
С этим вроде бы попытались побороться большевики
в 17-м году, но мы знаем, что вышло: на несколько лет
всё перемешалось, но опять высвободилась эта тон
кая прослойка богатых и влиятельных людей
и все
остальные. Сейчас, в общем-то, опять складывается
та же самая система. Мне интересно, можно ли что-
то с этим сделать.
Я думаю, да. Я не считаю, что это какая-то зако
номерность, что Россия, как модно говорить в опреде
ленных метафизических кругах,
черная дыра, сан
сарная нефтяная труба, где все возвращается на круги
своя и бесконечно повторяется, и выхода из этого нет.
Я как раз хорошо помню девяностые и вижу, что все
было совершенно иначе: в девяностые сюда проник
и европейский дух, и экономические реформы. Каки
ми бы они ни были в исполнении, они все-таки были,
они дали людям свободу
от свободы слова до сво
боды предпринимательства. Те же самые либералы-де
мократы, которых сейчас ненавидят и костерят, Гай
дар и прочие, дали людям квартиры, об этом сейчас
не принято говорить почему-то.
«Приватизация прошла неправильно»,
говорят.
Ну да, она произошла далеко не идеально, это были
полубандиты-полуромантики, которые хотели чего-то
дать народу, чего-то хотели поиметь себе, но возмож
ность приватизировать квартиры, которая до сих пор
не отменена, то есть частная собственность, которую
мы очень ценим и уважаем, которая священна, была
дана именно этими демократами. И было бы странно
говорить, что этого не было только потому, что из-за
прихода Путина, томатной гэбни, как я ее называю,
и каких-то там архаичных консервативных идеологов
к власти, всё вернулось на круги своя.
Надо еще учитывать, что люди, которые вовремя
поняли, что здесь происходит, большей частью уехали,
остались либо совсем принципиальные, либо люди, ко
торые по финансовым причинам не могут отсюда вые
хать. Произошел все-таки отрицательный отбор, и мы
имеем сейчас ситуацию с населением, которое по ка
честву хуже того населения, которое было в те же де
вяностые годы. Если сейчас посмотреть хронику де
вяностых: Белый дом, гражданское общество… это
и было, кстати, гражданское общество, сейчас я его
не вижу, кроме как среди молодежи
лет до 30 мак
симум. Все остальные люди очень архаичные, инерт
ные, это люди, которые остались здесь благодаря тому
отрицательному отбору, о котором я сказала. И выри
совывать какую-то объективную картину в связи с тем
исторически кошмарным и перечеркнувшим, возмож
но, историю России лет на пятьдесят вперед обстоя
тельством (с тем, что к власти пришел Путин), мне ка
жется, это неправильно, потому что Россия огромная
и действительно очень медленная азиатская террито
рия, но нельзя сказать, что она абсолютно безнадежна
и в ней ничего не происходило. Просто в девяностые
годы перемены можно было устроить куда как проще,
потому что это был общемировой процесс после раз
рушения берлинской стены, после того, как все соц
страны меняли свою политику. Естественно, это кос
нулось и России, была какая-то общая энергетика,
которая ее касалась, были возможности, была при
язнь Запада, которой нет теперь. Чтобы
развернуть
всё хотя бы к тому, как было в девяностых, потребует
ся не пять-десять лет, как тогда, а куда больше, но это
вполне реально, почему же нет.
ИС:
То, что вы сказали, в действительности не от
меняет того, что сказал я, потому что даже если взять
частную собственность, квартирный вопрос, который
тем или иным образом решился в девяностые и про
должает решаться сейчас
приватизацию для граж
дан все время продлевают
проблема остается. Всё
не так однозначно, потому что есть, например, исто
рия с реновацией, которая сейчас широко идет в Мо
скве, а затем может захватить всю Россию. А ренова
ция
это что такое? Это когда у тебя твою частную
твою квартиру, в которой ты жи
вешь, забирают и вместо нее дают тебе что-то другое.
Не есть ли это наплевательское отношение к частной
собственности и откат назад куда-то?
Конечно, есть. Реновация
это антиконститу
ционный акт, это противоречит той же самой прива
тизации, праву частной собственности, это абсолютно
так. И насколько я знаю эту ситуацию, люди, которые
вынуждены съезжать из своих пятиэтажек, вложили
в эти квартиры много денег, как это принято в Рос
сии: все же делают в квартирах какие-то шикарные
ремонты за огромные деньги. В итоге эта несчастная
квартира в пятиэтажке стоит куда больше, чем фор
мально даже лучшая квартира в другом районе. Она
стоит очень дорого, в нее люди вложили деньги, и вы
селять людей из какого-либо жилья,
насколько мне
известно, по закону имеют право только в том слу
чае, если это аварийное жилье и проживание в нем
опасно для граждан.
Проблема в том, что признает или не признает
его аварийным тоже государство. И не мне вам рас
сказывать, вы живете в Москве, вы представляете
себе, что такое двушка в хрущевке на Таганке, где со
бираются сносить пятиэтажки, по сравнению с квар
тирой в монолитном доме в Люблино, которую вме
сто Таганки люди могут получить. Это свидетельство
того, что все откатывается в ту же стандартную схему.
Вы сейчас ничего не опровергаете из того,
что говорю я. Я говорю, что возможно вернуть си
туацию назад, только сменив власть, потому что эта
власть уничтожила и уничтожает на ваших глазах все
вплоть до, как вы упомянули, права частной собствен
ности, хотя, как вы тоже сами упомянули, приватиза
ция продлена и не аннулируется де юре. А де факто
посредством реновации она аннулируется, и люди
выселяются из своего жилья. Это следствие того, что
мы живём при преступной власти, которую надо ме
нять, которая все законы выворачивает под себя и для
себя. Начиная от мигрантов, про которых мы гово
рили: на самом деле это действительно несчастные
люди, полностью зависящие от государства, не спо
собные заработать на своей родине, вынужденные
ехать сюда. Здесь коренное население вынуждено
их терпеть и делиться с ними деньгами и работой или
испытывать какие-то страхи по этому поводу, но это
невыгодно ни 
коренному населению, ни мигрантам,
это выгодно только власти, также и реновация не вы
годна жителям, но выгодна власти.
Все, что происходит в нынешней России, не имеет
никакого отношения ни к идеологии, ни, по большо
му счету, к какой-то метафизике, это просто беззако
нье и распил, больше ничего, просто распил средств.
Пока эта власть имеет возможность выводить деньги
за границу, что она и делает, будет происходить то,
что происходит.
Страна с ресурсной экономикой
это фактиче
ски страна третьего мира, а мы могли бы ей не быть,
если бы развивались в стилистике девяностых, а не в пу
тинской стилистике, когда рассорились со всеми. Мы
здесь живем как в какой-то колонии, хотя колонией
не являемся. Даже колония живет лучше, потому что
у колонии есть статус и какие-то привилегии, а здесь
люди живут как вообще не весть кто, не весть где, ни
кто не настаивает на своих правах. И если не будет
сменена власть, это все может длиться очень долго.
Но даже не это страшно, страшно, что когда все
это обвалится, а оно обвалится точно, оно обвалится
нам на голову. Власть выведет свои деньги, а люди-то,
мы-то все останемся, структура останется. Те, кто го
ворит, что то, что сейчас происходит, похоже на си
туацию брежневских времен, в общем-то правы, сей
час происходит примерно то же. Только в Советском
Союзе был какой-то ресурс и не было такой откро
венной дикой и хищной наглости, как у этой власти.
Было понятно, что все это развалится, никто особо
не сопротивлялся, все происходило в рамках обще
исторического процесса, а теперь Россия выключе
на из общеисторического процесса. Что здесь про
исходит
черт ногу сломит, все эти политаналитики
красиво говорят, но нет политаналитики, потому что
Все как-то существует только за счет того, что очень
большое пространство. Если бы то же самое происхо
дило в какой-нибудь маленькой Швеции или Норве
гии, то крах и развал, о котором мы говорим, был бы
выражен очевидно, как в кино, когда показывают апо
калипсис, начинают выбегать зомби, умирать люди
картинка есть. Здесь нет картинки. Или сегодня есть
по телевизору, а завтра есть другая картинка, это все
только за счет того, что пространство очень инерт
ное, очень большое, и то, что происходит в кино, бы
стро. Или то, что произошло бы в маленькой стране,
а здесь всё происходит медленно. Но это не отменя
ет того факта, что оно происходит, и я опять вернусь
к тому, что если не сменить эту власть, оно так и бу
дет происходить.
ИС:
А как вы реально оцениваете свои шансы в этом
смысле, в смысле легитимной смены простым демо
кратическим способом?
Я не верю в сами выборы, никто не верит в вы
боры. Выборы
это медийный ресурс. И мы пыта
емся им овладеть, как раньше телеграфом и телефо
ном. Просто если во времена Ленина действительно
шла помощь из-за границы финансовая, то сейчас
это же только здесь изготовляемые сказки про Госдеп.
Нет никаких денег извне или практически нет, ника
кие политические проекты, которые спонсировались
в девяностых или начале двухтысячных, не спонси
руются, люди делают все на свой страх и риск боль
Может быть, кто-то делает на средства, выделяе
мые изнутри, потому что власть неоднородна. Томат
ная гебня и Кремль тоже неоднородны и вполне себе
могут выделять деньги кому-то из оппозиционных де
ятелей на альтернативную повестку, это больше по
хоже на правду, чем деньги Госдепа.
Что касается выборов, повторюсь, этой ситуацией,
если она есть, необходимо овладеть, вот и всё. А по
чему ей надо пренебрегать? Из каких-то чистоплюй
ских побуждений? Говорить, что мы такие хорошие, мы
все в белом, мы не будем пользоваться ресурсами не
навидимой нами власти? Власть очень хорошо поль
зуется людьми, чтобы делать всё, что угодно, поэтому
я считаю, что мы тоже можем делать всё, что угодно,
с ресурсами власти. Мы действительно сделали это
всё «на коленке» из своих собственных средств, нас
никто не спонсировал, и это вообще-то чудо, что мы
заняли не самое последнее место в медийном про
странстве, не имея никакого доступа в официальные
СМИ. Это говорит не о нашей крутости, хотя, надеюсь,
о ней тоже. Но в первую очередь о том, что это со
вершенно картонная страна, в которой нет идей, нет
персонажей, нет людей. А те, что есть, ничего не де
лают всерьез.
Но можно вспомнить, например, муниципаль
ные выборы в Москве, которые прошли относитель
но успешно для оппозиции.
Проблема в том, что бытовой россиянин уже
не интересуется выборами, как мы видим по низкой
явке. Бытовой россиянин ими заинтересуется, ког
да у него абсолютно закончатся деньги и еда. А еда
не кончится в крупных городах, она не кончалась даже
во время войны, она утаивалась большевиками. На са
мом деле тот обыватель, на которого все ориентируют
ся, такого уж прямо радикального значения не имеет.
Хотя из своих наблюдений за общением с просты
ми людьми, продавцами, теми же таксистами и па
рикмахершами, я могу сказать, что если еще два года
назад, год назад, они были оголтелыми крымнашиста
ми, теперь стоит им сказать что-то здравое, они на
чинают думать, а потом уже соглашаться. В принципе
они просто еще не готовы проговорить тот факт, что
их не устраивает эта власть, но если кто-то прогово
рит это за них, то, возможно, они будут готовы про
говорить это сами, а потом
постфактум
прого
лосовать против этой власти и за других кандидатов.
Но опять же стоит сказать о том, что население ста
ло, конечно, очень инертным и куда более консерва
тивным, чем даже сама власть.
Если возвращаться к изначально заявленной
теме, то можем ли мы сказать, что население стало
более правым? И вообще было ли оно левым
когда-
нибудь?
Нет. Население стало более советским. Вот со
ветский человек
он же не правый, он скорее даже
более левый, он социалист в таком устаревшем смысле.
Сложный замес, мне кажется, был в советской
идеологии. Там очень много формальных левых при
знаков в том смысле, что вот эта одинаковая у всех
зарплата и рабочие получают хорошо, не хуже, чем
врачи, и действительно многонациональная страна
там не было проблем с миграцией, например… хотя
проблемы нацменьшинств резко обострились в девя
ностые. Что мы знаем об этом в действительности? Ка
кие там были признаки и левых, и правых настроений?
Я не могу назвать советского человека ни ле
вым, ни правым, это вот были забавы интеллектуалов,
каких-нибудь тех же Дугиных, Прохановых и так да
лее. По мне так они все либо левые, либо даже люди
внеидеологичные. А всё, что взято Дугиным у немец
ких авторов и идеологов, всё так перевернуто с ног
на голову… я, правда, читала это лет десять назад,
но даже тогда было видно и даже непрофессионалу.
Я уж не знаю, что про это скажет ученый, наверное,
просто посмеется.
ИС:
Дугин производит впечатление сумасшедшего.
Там все переврано! Я читала Карла Шмидта
от начала до конца и у Дугина «Консервативную рево
люцию». То, что он написал
там вообще нет никаких
соответствий, просто какие-то фразы взяты и перевер
нуты под свои странные идеи, которые, да, в девяно
стых выглядели радикальными и правыми, но, во
вых, это была постмодернистская эпоха, во
вторых,
все было позволено, все было можно. Какой-то ус
ловный фашизм в здешней интерпретации был мод
ным, а теперь это обнажило свою истинную личину:
что мы получили под видом условно правого услов
но традиционализма, я даже не знаю, как это назы
вать. Мы получили возвращение вообще не понятно
во что, в какую-то эклектику, возвращение в Совет
ский Союз, милитаристскую риторику, имитацию хо
лодной войны, это даже не холодная война, это именно
имитация, они это всё и придумали
эти идиотские
проекты
Дугин и компания: все эти «новороссии».
Только это же все чистое безумие, которое действи
тельно было зачем-то осуществлено. Зачем
нятно. Из страны выжили, вынесли куда-то за преде
лы реальности всю современность. Кстати, у меня нет
никакой ностальгии по девяностым, например, сейчас
на них посмотришь
на какие-то картинки
они вы
глядят так же, как семидесятые в детстве, так же бре
дово. Но единственное, что я помню, что здесь был
дух современности, что все, что происходило в Евро
пе, происходило параллельно здесь, что здесь изда
вались модные журналы, сюда поступала всяческая
модная музыка… нет, конечно, нельзя сказать, что сей
час нельзя ничего найти, найти можно все, на то есть
интернет. Но журнального или музыкального бизнеса
нет, потому что это не востребовано. Современность
перестала людям быть нужна, а если люди выключа
ются из современности, они выключаются из реаль
ности и из истории, мы уже выключенная из истории
Меня все время спрашивают: «С чего вас потяну
ло в политику? Вы же писатель». Так вот, в том чис
ле и потому, что у писателя, как мне кажется, долж
ны быть нормальные исторические амбиции. Русский
писатель существовал в девятнадцатом веке, а сей
час Сорокин, например, он же не русский писатель,
он европейский писатель, правильно же?
Естественно у человека амбиции быть напечатан
ным и переведенным везде, а нас просто перестали
переводить. В Германии слависты
это небольшая
группа людей, я их по большей части всех знаю, они
просто перестали получать всяческие субсидии, па
раллельно у нас закрыли по большей части все фон
ды, которые спонсировали русскую культуру и русскую
литературу, потому что они просто все рискуют быть
названными иностранными агентами. Вот крымнаши
стских всяких организаций полно. Про крымнаш, про
это все можно издавать, а про все осталь
ное, всевозможную интересную современную лите
ратуру
ну на это просто нет денег. Мы даже не мо
жем сказать детям, есть она или нет.
В магазинах есть Прилепин, а что есть еще, мы
не знаем, потому что мы же живем в коммерческое
время. Может быть, есть миллион крутейших авторов,
но мы ничего о них никогда не узнаем или
случайно
увидим в интернете
эта возможность стремится
к нулю. Нас перестали где-либо воспринимать, нас пе
рестали где-либо печатать, мы, в общем, никому особо
не интересны. И то, что здесь говорят: русская культу
ра, русская литература
это не интересно миру, мир
прекрасно проживет и без русской культуры и без рус
ской литературы, здесь этого понимать не хотят, по
тому что ну это же скрепы.
Это отдельная тема, очень интересная и очень
сложная, мне кажется. Тиражи книг в России, они, ко
нечно, если вдуматься в них, абсолютно катастрофич
ны. Даже у Прилепина, который вроде известный пи
сатель, тираж может достичь ста тысяч. Но сто тысяч
это даже в Москве очень мало, а для всей России…
это не капля в море, это просто ничто.
Дело даже не в тиражах, тиражи
это фетиш
советских времен, все дело в том, что должен идти
нормальный культурный процесс, взаимодействие
не удается расширить из-за политики. А Прилепин,
Шаргунов… нормальным людям в той же Германии,
им когда вот это всё привозят
как каких-то бара
нов, скотный двор, во Франкфурт-на-Майне… Они там
ходят и друг другу читают свои псевдопроизведения.
Во-первых, это просто невозможно читать, ни Приле
Шаргунов просто кошмарный писатель абсо
лютно.
Он вообще не писатель!
Ура!
Кто-то его когда-то протолкнул, и все делают
вид, что это писатель, потому, что уже столько лет было
сказано, что это писатель, что уже неловко: ну, писа
тель и писатель, да будь, кем хочешь, только не плачь.
Ну как бы так.
Мне кажется, даже с Прилепиным его сложно
сравнить, потому что Прилепин, ну все-таки…
Прилепин талантливый журналист, он все-та
ки писатель в штатском, что называется, у него есть
мозг, то есть в рамках заданного дискурса понятно,
какое место он занимает, а Шаргунова просто рядом
поставили, уже вообще совсем смешно.
Я очень рад, что вы это проговорили, потому
что мне всегда хотелось услышать это от кого-то еще,
С русской литературой происходит полный
ад. Атмосфера замкнутого пространства. Опять-таки
в девяностые годы я такого не встречала, и первый
совершенно советский человек, которого я встрети
ла, был тот же Шаргунов, это факт. Я сначала думала,
что это он так все время шутит, что это такой постмо
дернистский прикол говорить про то, как здесь было
хорошо. А это все по правде оказалось.
Он еще идеально это олицетворяет, потому что
его отец священник, то есть все скрепы в нем зашиты,
он такой советский православный человек.
Возможно. Другое дело, что это совершенно
не работает за пределами России. Ну, вывезите вы это
го писателя, даже не писателя, а его текст.
Писателя
вывезти без вопросов
вежливые немцы или шведы
его примут, люди-то все приличные, кто же ему там
в лицо скажет «ты идиот»? Никто. А пусть его тексты
оценит любой славист, любой литературовед, ну это же
просто курам на смех.
ИС:
Ну они ж все врут и хотят нас уничтожить, как
вы не понимаете?
Конечно, только это «логика» геополитиче
ского пациента, который думает, что его уничтожают
он уничтожает сам себя.
КАКАЯ РАЗНИЦА, КАКОГО ЦВЕТА
Кирилл Александров рассуждает об антропологии и транс
формации политических убеждений, говорит о субкультурах,
активизме, НБП, внутренних и внешних мотивах и, конечно,
Ты в любой момент можешь отвергнуть их условия,
ты в любой момент имеешь право умыть руки,
никто не запретил тебе играть по собственным правилам,
единственное, чего они не позволят
не принимать
Жадан
Мне всегда было интересно, в какой момент мы, за
нимая определённую политическую позицию, отка
зываем другим в понимании и как бы автоматически
приобретаем тем самым врагов и друзей, принципы
и убеждения, принимаем те или иные правила. Как
и когда это происходит, фиксирует ли человек этот
момент? Ведь в дальнейшем зачастую от этого за
висит круг общения, выбор литературы, угол зрения
на происходящее в культуре
выбранный маркер на
чинает определять наши действия и ход мыслей. Мы
затрагивали эту тему в первой части стартового об
суждения номера, теперь я бы хотел попытаться по
говорить об этом более подробно (но, скорее всего,
более сумбурно).
Возможно, в первую очередь стоит обратить вни
мание на момент так называемой «вторичной соци
ализации», когда в подростковом возрасте человек
выбирает из множества альтернатив
чем бы он хо
тел заниматься, какие люди ему интересны, как он хо
чет выглядеть (часто это вопрос звучит как «на кого
он хочет быть похож?»), какая музыка ему нравится
и т.
д. Раньше (кажется, сейчас это не так или не со
всем так) сделать выбор помогали субкультуры, пре
доставляющие, так сказать, «пакетные» решения, т.
е.
всё сразу: стиль одежды, арго, музыкальные предпо
чтения, политические взгляды, указывающие кроме
всего прочего, кто и что тебе нравиться не должно.
Помню Уфу двухтысячных
противостояние фа
и антифа, неформалы, облюбовывающие лесные опуш
ки, значки, скейтплощадки, «скашные» шашечки, бес
конечные сейшены. И множество субкультур от условно
классических «металлистов» и хардкорщиков-стрей
тэджеров до гламурного фашизма, когда ребята с длин
ными крашеными чёлками и тоннелями в ушах клеи
ли на лицо крест из чёрного скотча и самозабвенно
зиговали на камеру. Эра интернета наступала стре
мительно
 —
новые формы поведения и саморепре
зентации появлялись уже не только благодаря гостям
из Москвы и Санкт-Петербурга, активные сёрферы чи
тали западные сайты и выкладывали переводы на фо
румы, кто-то придумывал и что-то своё, чаще всего
гибридное, эклектичное.
метафизика питекантропа
Был, например, такой парень Мормо (звали его,
кажется, Артём)
сначала он решил, что будет эмо.
Одевался в чёрно-розовое, рисовал слезу под гла
зом, зачёсывал чёлку, грустил и даже снялся со сво
ей девушкой в клипе про суицид. Но потом пришёл
к выводу, что это всё не круто, и стал футбольным фа
натом. Почему бы нет
побрил голову, переоделся
в Lacoste (или пришил крокодильчика к тем же чёр
ным и розовым футболкам
так тоже делали), стал
ездить на выезды, учился драться. В плеере Amatory
и Neversmile сменились на Clockwork Times. Борол
ся не только за честь клуба, но и за чистоту славян
ской крови, интересы нации, правильные смыслы.
Резко невзлюбил неформалов, мигрантов, «ботани
ков» и прочих не-своих. Через пару месяцев на моих
глазах неслабо получил пизды на концерте Элизиу
ма в драке фанатов с «говнарями», но и не подумал
«отходить». Позже получил условный срок за то, что
с друзьями-ультрас отбирал телефоны на районе в ноч
ное время, а потом этот срок из условного стал реаль
ным. И вот уже его дальнейшие взгляды формируются
в обстановке «несвободы» и противостояния обсто
ятельствам. А его девушка, та самая из клипа, стала
в итоге порно-актрисой, но это ладно.
А есть, например, Вадим Брайдов, которого тогда
все знали как «Воланда». Был одним из активистов
антифа-движения, увлекался французским скримо
и в целом отличался своими прогрессивными взгля
дами. Так вот он своих убеждений с юношеских лет
не менял, и не так давно я был рад увидеть его фо
тографии в журнале «moloko plus», в «Таких делах»
и, если не ошибаюсь, в «Автономе» тоже. Делает ре
портажи о политических событиях, заключённых, жерт
вах насилия, детях-сиротах. Так из молодых антифа
шистов, первое время сливающихся с массой на волне
общего интереса к субкультурам, вырастают настоя
щие политические активисты, журналисты, правоза
щитники, полноценные участники левого движения.
Причём скорее не за счёт своих чётко маркирован
ных политических взглядов, а за счёт неравнодушия,
вдумчивого и внимательного отношения к тому, что
происходит вокруг.
А с музыкой это всё переплеталось удивительным
образом. Кто-то утверждал, что музыка нацистов
это
«ска», а музыка, например, анархистов
это «панк»,
а вот скинхэды слушают, скажем, «ой», я не говорю
про надписи мелом «рэп
это кал», претензии слу
шателей Муцураева за балахон с условным Slipknot
и т.
д. Но на самом деле всё это смешно
в Велико
британии похожие процессы происходили ещё в семи
десятых, но там «скинхэд» совсем не означало нацист,
и как раз ой и панк слушали и анархисты, и скинхэ
ды, и футбольные фанаты. И все организовывали свои
группы, альянсы, дрались и резали друг друга, жан
ры и поджанры множились, как фракталы, и было уже
не разобрать, режут тебя за политические убеждения
или за нескрываемую любовь к группе The Exploited.
Бывало, что на концертах скинхэды и панки плечом
к плечу дрались с полицией, кричали антиправитель
Музыкальные жанры переживали расцвет и упадок,
а левое и правое движение продолжали своё проти
востояние, в котором так до сих пор и непонятно, кто
победил. А у нас в двухтысячных всё ещё наци слуша
ли тех же CWT, бегали за таджиками и пересматрива
ли «Ромпер Стомпер» пополам с «Хулиганами Зелё
ной улицы». При этом уже давно по всему миру были
известны такие группы, как, например, SKA-P, кото
рые имели (и имеют) ярко выраженные левые взгля
ды и писали острополитические тексты, не разде
ляя своих слушателей на бонов, панков, хулсов и т.
д.
А бритоголовые парни из рабочих районов европей
ских столиц спокойно слушали и регги и, скажем, соул.
Ведь это странно, что, например, группу «Аркадий
Коц» как бы должен слушать только рабочий класс или,
скажем, «Панк-фракцию красных бригад» только ле
ворадикалы. Это ведь совсем не так, и все это понима
ют. И кто только не слушает. Сейчас, когда есть доступ
к любому контенту и никаких фильтров (казалось бы)
нет, ситуация изменилась. Всё происходит более плав
каждый слушает и делает, что хочет, а во всех про
тивостояниях с разгромным счётом победил хип-хоп.
Помимо субкультурного аспекта, влияет окруже
друзья, семья. Можно вспомнить «Американскую
историю X», где младший брат Дэнни последовал при
меру старшего Дерека и стал ультраправым. Когда Де
рек возвращается после отсидки за убийство, изменив
свои взгляды, он убеждает Дэнни, что хорошие и пло
хие люди встречаются и среди чёрных, и среди белых.
Но к тому моменту уже слишком поздно
 —
на следую
щий день Дэнни погибает от руки чернокожего, с кото
рым у них был давний конфликт. Иногда в дело вмеши
вается любовь, как в уже упомянутом «Ромпер Стомпер»,
или травмирующие обстоятельства, как в случае с маль
чиком-скинхедом из сериала «Школа» Гай Германики,
который, оказавшись после драки в больнице, понима
ет, что должен нести ответственность за брата, помо
гать родителям, и, в конце концов, отказывается от ра
дикальной позиции, разрывая контакты с нацистами
и возвращаясь к «спокойной жизни».
Но вернёмся к российской действительности. Кто-
то всё же шёл дальше, с возрастом всё больше кон
центрируясь на политическом аспекте. Такие люди,
как Петя Косово (его книга «Исход»
один из ос
новных источников сведений о жизни и образе мыс
ли московских антифашистов), Игорь Харченко или
отбывший срок по «болотному» делу Алексей Гаска
ров, которому принадлежат слова:
«Наше поколение стало проявлять интерес к политике в тот
момент, когда в Москве взрывались дома и начиналась Вто
рая чеченская война. Тогда при молчаливом согласии боль
шинства происходили куда более страшные вещи, чем не
Люди из девяностых становились политиками и бизнесмена
ми или шли работать в милицию. Нам же на фоне всего этого
предлагалось бегать за мигрантами и ″зиговать″».
Т.е. власть и бизнес создают границы и условия
(тепличные, искусственные) для выстраивания по
литической идентичности всех тех, кто условно ниже
в иерархии, определяя, как и чему нам противосто
ять. Причём предлагаются для этого бесконечно уз
кие, локальные стратегии. Однако при должном уровне
осознанности политические взгляды, как раз наобо
рот, формируются по глубоким внутренним мотивам,
на основе собственных представлений о добре и зле,
собственной системы ценностей и парадигмы воспри
ятия. Как говорит тот же Гаскаров:
Люди, получившие уроки насилия, опыт неволи и смертель
ного риска, рано потерявшие близких друзей, имеют свое
отношение к сложившейся реальности с четким разделени
При этом здесь всё сложнее становится говорить
о «левом» и «правом»
 —
люди просто стоят за свои
убеждения, не важно, как они маркируются. Та же ре
зонансная история с химкинским лесом
да, вели
колонну анархисты, съехавшиеся в область после
панк-концерта, но ведь администрация Химок ущем
ляла своими действиями не только их права, это об
щая проблема. И как говорит один из организаторов
акции, уже упомянутый Петя Косово: «Обстановка
была напряжена до предела, всем было очевидно,
что на наших глазах созревает какой-то фрукт абсо
лютного зла, не сорвать который было бы непрости
тельным упущением». Речь идёт действительно ско
рее о добре и зле, сколь субъективными бы ни были
эти понятия. Ты борешься за права людей, за уваже
ние со стороны власти, против произвола, воровства,
насилия, за сохранение леса, экологии
какая раз
ница, какого цвета у тебя шнурки?
«На самом деле никаких экстремистов, которые сознательно
«раскачивают лодку» и разжигают рознь к социальным груп
пам «власть» и «сотрудники полиции», не существует.
Существует множество разных проблем, связанных с от
сутствием обратной связи между населением и теми, кто
принимает решения. В России долгое время сознательно
сужалось легальное поле для тех, кто не согласен с прово
дящейся в стране политикой. На митинги никто и никогда
не реагировал, ходить на них было абсолютно бессмыслен
И что же оставалось делать, когда возникало ощущение, что
«дальше терпеть невозможно»? Жители Пикалево и Между
реченска, обманутые монетизацией льгот пенсионеры, даже
то же население Кондопоги — все эти очень разные группы
интуитивно понимали, что письмо президенту, сбор подпи
власть давала очевидные сигналы, что не готова разговари
вать до тех пор, пока люди не перекроют трассу или сделают
что-то подобное».
(А.
Гаскаров)
Мы не говорим здесь о примерах реального физи
ческого противостояния тех же фа и антифа со стрель
бой и т.
д. Хотя там тоже с определённого времени по
«Вероятно, кто-то из химкинской администрации позвонил
в Москву и попросил неформальное силовое подкрепление.
В ответ были присланы фанаты из «Гладиаторс». Именно
они разогнали лагерь экологов. На следующий день после
этими людьми. Это было 26 июля 2010 года, за два дня
до нашей акции в Химках. Наши силы с нацистами оказались
примерно равны, и потому их лидер решил начать с нами ка
кие-то переговоры. Он обратился к ребятам с замечатель
ной речью. «Ребята, посмотрите на меня. Я старше вас. Вы
все должны вырасти. У каждого должна быть „крыша“. Нам
наплевать на политику… Нам платят, и все. И в результате
у нас все нормально. Вам тоже нужно все делать за деньги.
Все должно быть „по-взрослому“, с оплатой. Что же вы этого
не понимаете?»
(Петя Косово)
То же самое с другими представителями левого дви
жения
например, с так называемыми анархо-эколо
гами «Хранители радуги» (о которых мы не так давно
говорили с «Гринпис»). Да, в большинстве своём это
ребята с нашивками в форме буквы «А» или пацифи
ка, длинноволосые маргиналы, завсегдатаи подваль
ных рок-клубов с плохим звуком и дешёвым пивом,
но они стоят за экологию, против постройки вредных
предприятий. И дело не в их «левизне», а в том, что это,
с их точки зрения, просто по-человечески плохо и не
правильно. И борются они не с «правизной», а с кон
кретными вещами
с выбросами химикатов и выруб
кой лесов. Насколько это правильно, можно рассуждать
с позиции рациональных аргументов, научных фактов,
мнений экспертов из данной области, но не политики.
Или последний пример из мира спорта
выходка
ультраправых фанатов «Лацио». Разве это проблема
только левого крыла? Речь идёт о чём-то гораздо более
широком и серьёзном
об отсутствии
осознанности,
непринятии базовых вещей, касающихся человече
ского сосуществования.
То же самое с условными правыми
там далеко
не всегда всё радикально и не заслуживает понимания.
У меня есть коллега по работе, Саша
он жил в Киеве
до переворота, жил тихо-мирно с женой и ребёнком,
работал, планировал, мечтал. В результате событий
2013–2014 года потерял всё, вынужденно переехал
в Мурманск, строит жизнь заново. Ругает либералов
и любой протест встречает вопросом: «что вы пред
лагаете взамен?». Говорит, что, когда был молодым,
был рад не соглашаться и действовать радикально,
но сейчас во всём ценит осмысленность и задаёт во
просы. Готов идти на компромисс, если у собеседни
ка есть аргументы, если он понимает, за что выступа
ет. Но любые революционные действия готов гасить
со всей возможной жестокостью
не хочет повторе
ния того, что произошло на родине. При этом ценит
демократические принципы, поддерживает Навально
го как автора расследований (и резко негативно от
носится к нему как к кандидату в президенты). Адек
ватный человек, приятный в общении и реализующий
на практике кропоткинский тезис о взаимопомощи
чаще, чем иные левые. Но повторюсь, если начнут
жечь покрышки и громить администрацию
все силы на погашение конфликта, причём в сторо
ну действующей власти. Как его можно маркировать
в политическом поле? Имеет ли это хоть какое-то зна
чение? Хотя, возможно, в этом случае как раз имеет.
Есть и радикальные варианты, о которых я уже упо
минал. Тот же Петя Косово и сотоварищи не дают на
цистам шанса на понимание и с должным пафосом
во главу угла всегда ставят свою «левизну» и бес
компромиссность:
«С того момента, когда посадили Лимонова и когда все на
цистские группировки стали действовать под контролем
власти, в России не было ни одного уличного молодежного
движения, которое бы играло какую бы то ни было роль. Тем
более в России не было подобного уличного движения ле
вого толка. Наше движение развивается по нарастающей.
В России до нас не было никакой внятной левой позиции
на улице, которая была бы рассказана обычным, а не акаде
мическим языком. НБП тогда по своей идеологии была некой
эстетической клоунадой. Нацисты — «деревня», сборище
малообразованных людей. Нам впервые удалось нащупать
на экзистенциальном уровне, на уровне чутья те странные
слова, которыми можно было бы описать отношение левых
к современной жизни. Власти реагируют на это адекватно».
Хотя в целом по поводу антифа я бы, наверное, со
гласился с Игорем Гулиным:
«Анархисты и антифа больше не воспринимаются как геро
и-маргиналы, подвиги которых притягивают, но остаются да
леко. Скорее видишь в них испытателей, первыми осваиваю
щих непривычную жизнь-в-противостоянии — ту, что сейчас
становится естественной для гораздо большей части обще
К слову, НБП
действительно яркий пример.
Вроде национал-большевики, дугинская ритори
ка, коричневый цвет, но всё, что происходило во
круг
абсолютно «левая» история: Летов, Курёхин,
панк-сейшены в бункере, зАиБи, ДвУРАК, марксист
Цветков, по-прежнему один из самых активных кон
тркультуртрегеров. Собственно, сами нацболы го
ворят, что НБП
является партией радикального ан
тицентризма, «абсолютно „правой“ и бесконечно
„левой“» одновременно.
Ещё один пример
экзистенциальный панк де
вяностых, о котором мы также писали
эти люди,
по сути, в своё время перепридумали андеграунд.
Прийти к успеху для них значило «обуржуиться», про
играть. Но с годами один за другим участники тусов
ки уходили в семейную жизнь, организовывали биз
нес, условно изменяя «левым» идеям, хотя
вроде он
не предатель, он по-своему прав
. И был в той тусов
ке один человек, которого так и называли
сор». Он зарабатывал, у него всегда были деньги, что,
казалось бы, неправильно, но тем не менее он оста
вался своим, так как спонсировал пьянки и ничего
не просил взамен. Это довольно частая история в ле
вых тусовках, которая всю «левизну» немного ставит
под сомнение. И ведь ничего страшного, просто тог
да, возможно, не стоит ничего никак маркировать. Это
всё довольно вульгарные вопросы: «Если они не пла
тят сами, то почему кто-то должен платить за них?
Если они не работают, то почему кто-то должен ра
ботать за них?». И ответы здесь в каждом случае раз
ные. И в общем-то, всё это не так важно.
Важнее понимать, почему я делаю то и не делаю
это, что я думаю в этот момент, что я чувствую? Отве
ты на такие вопросы гораздо важнее общих правил,
диктуемых той или иной фракцией. И дальше ты уже
выберешь ту, которая подходит. А если не найдёшь,
то создашь свою. Или вот в партию мёртвых никогда
не поздно вступить.
Кирилл Александров
И когда она возникает, как подозрение,
между столами
студенческих столовых,
с ней здороваются
восемнадцатилетние активисты марксистских кружков,
и румынские музыканты улыбаются
глубоко в карманы.
А, говорит, вы все еще здесь,
с вами до сих пор ничего не случилось,
вы, как и раньше,
преследуете солнце,
взбираясь на радиовышки и
прогоняя его за город,
и сбиваете его с неба камнями,
Жадан
BIJI BIJI KURDISTAN
Рассказ очевидца о событиях в Турецком Курдистане, ре
прессиях за критику правительства и РПК (Рабочая Партия
Курдистана, в Турции признана террористической).
Наверное, придется отменять свадебный автобус,
печально замечает Махмуд. Уже месяц семья Махмуда
пытается выдать замуж свою младшую дочь. Каждый
раз свадьба интригующе откладывается. Каждый раз
ресторан готовится разместить многочисленных род
ственников на церемонии, каждый раз жених реши
тельно просит руки и сердца, а невеста, не дрогнув,
отвечает «да». И всё же свадебный автобус из ту
рецкой столицы Анкары в курдскую «столицу» Ди
ярбакыр не едет.
Сначала полиция внезапно арестовала мэров Ди
ярбакыра. Горожане запротестовали. Протест момен
тально подавили, а одного из мэров даже посадили
в тюремный блок с террористами Аль Каиды. Свадеб
ного настроения как не бывало.
Начались репрессии. Турецкие власти направили
на восток еще больше бронетехники и перекрыли въез
ды в курдские города. Никого не впускали и не выпуска
ли. Тогда свадебный автобус
развернули в 
первый раз.
метафизика питекантропа
На всех трассах образовалось в три-четыре раза боль
ше блокпостов. В горы начала
подтягиваться
турецкая
армия. Потом в Диярбакыре прогремел взрыв. Один,
второй, третий… Учитывая концентрацию полицей
ских на квадратный километр в городе, даже неуди
вительно, что один из взрывов разрушил часть поли
цейского участка.
Турецкое правительство не стерпело и тут же аре
стовало нескольких депутатов парламентской курд
ской партии ДПН (Демократическая партия народов или
HDP
прим. ред.
), до сих пор не замеченной ни в ка
кой противозаконной деятельности. На территории всей
страны перестал работать Facebook, Skype и еще мно
жество других неожиданно ставших опасными сайтов.
Рейсы на восток были приостановлены. На последнем
рейсе расстроенный Махмуд улетел в Диярбакыр, поо
бещав своим товарищам обязательно доложить о ситу
ации в городе. За время полета отключили мобильную
связь. Позвонить в Диярбакыр теперь было невозможно.
Утром следующего дня некоторые недовольные
граждане вышли на улицы. В Анкаре предприняли
попытку протестовать в университете и у офиса пар
тии ДПН. И там, и там полиции было в несколько раз
больше, чем протестующих. Рассредоточенность и от
кровенная нехватка протестующих вынудила поли
цейских с недоверием поглядывать на всех случай
ных прохожих.
На странице диярбакырского муниципалитета («Кон
гресса демократического общества»
прим. ред.
в Википедии появилась выписка из хроники 2016 года:
«Управлением безопасности по борьбе с террориз
мом из здания были изъяты плакаты».
В это время перепуганные товарищи Махмуда на
чали собираться у одного из его друзей на квартире.
Хозяин Рубар, друг Махмуда, худощавый студент-ин
женер в очках, как у Гарри Поттера, хлопочет на кух
не и без конца разливает по стаканам чай. К вече
ру в гостиной Рубара образовывается внушительная
курдская диаспора и ей сочувствующие. Все возму
щены и подавлены, но не оставляют такого привыч
ного в Турции фатализма.
То, что вы видите сейчас здесь, в Анкаре, уже
давно в Диярбакыре. Все эти танки и бронированные
машины появились на востоке Турции гораздо рань
ше попытки переворота.
И на протест сейчас никто не пойдет.
О! Вы, кстати, идите на протест,
вдруг вспоми
нает Рубар о нас.
Мы-то не можем. Я уже отсидел
три месяца в тюрьме после одного протеста
яко
бы за связи с РПК (Рабочая Партия Курдистана, при
знанная в Турции террористической,
— прим. ред.
Подозрение в связи с РПК
самое распростра
ненное основание для ареста. Даже произношение
названия партии (PKK: «Пе Ка Ка»
турецкий, «Пе
Ке Ка»
курманджи) на курдский лад
уже повод
для задержания. В Измире нам рассказали историю
про польского путешественника, который писал пу
тевые заметки. По пути на восток Турции военные
обнаружили заметки. Несколько часов они пытались
перевести польский на турецкий, но не смогли. В ито
ге путешественнику повезло: его депортировали, об
винив в попытке передать письменный приказ РПК
курдским повстанцам.
Медленно и негласно на всей территории Турции
идет процесс по увольнению учителей и профессоров.
Раньше увольняли только курдов и алевитов, теперь
всех, кто каким-то образом критикует правительство.
Чаще всего профессоров сдают сами студенты, запи
сывая на диктофон лекции.
Такая паранойя кажется странной, немного антиуто
пической. Поначалу не очень-то верится, что 1984 год
уже наступил. Сложно привыкнуть к тому, что за од
ним протестующим по улице могут бежать несколь
ко полицейских с автоматами на перевес. И, конеч
но, неожиданно, когда тебя обступает толпа военных
за фотографию детей на фоне школы, которая нахо
дится напротив очередного полицейского участка.
Через полчаса после прибытия в Диярбакыр нас
уже обыскивали. Около десятка грузных полицейских
в штатском перетряхивали наши вещи, изучали фото
графии на всех устройствах и проверяли паспорта. Са
мый молодой из них просмотрел все страницы моего
паспорта на свет, а другой, чуть постарше, раскрутил
и обнюхал трость моего товарища. Переспросив в де
сятый раз имя и год рождения, они, напряженно щу
рясь, произнесли как бы между прочим: «PПК? ДПН?».
Инстинкт самосохранения
срабатывал
моментально.
На память сразу же пришли советы
друзей: «На все
вопросы о политике молча удивляйтесь. Притворяйтесь
идиотами. Искренне недоумевайте и всё отрицайте».
Скоро нас отпустили, сказав: «Проблем нет, хороше
го дня». На ватных ногах мы пошли вдоль улиц, упич
канных бронетехникой. Старательно огибая взглядом
толпу в камуфляже и решетчатые грузовики с выгля
дывающими из них автоматами Калашникова, мы изо
всех сил любовались зданиями, выстроенными вза
мен разрушенных. Через каждые десять метров слу
чайный прохожий или посетитель кафе что-то гово
рил по рации, провожая нас взглядом. Воспитанные
на голливудских фильмах про шпионов, мы вздраги
вали, когда привычный шум улиц Ближнего востока
заглушал гул военных самолетов в синем небе. Каж
дый знает, куда и зачем они летят
в горы, бомбить
Никто, разумеется, не верит в нашу сказку о заблу
дившихся туристах. Во взгляде каждого полицейско
го читается: «Как вы могли перепутать шезлонг в Ан
талье и Мордор?».
Главная достопримечательность Диярбакыра
он Сюр. Уникальное культурное наследие, в числе ко
торого даже армянская церковь, множество древних
построек и мечетей
почти всё это перекрыто, опе
чатано и недоступно никому. Уже долгое время район
частично оцеплен полицией. У местных есть два пред
положения. Первое
после боев с «гериллами» (курд
ские партизаны, поддерживающие РПК,
прим. ред.
государство не успело восстановить разрушенные
объекты, второе
в районе слишком много катакомб
и подземных тоннелей, где члены РПК могут прятать
ся и атаковать полицию и военных.
это люди. Во всём турецком Курдистане вы
не найдете человека, у которого бы не было члена се
мьи, или друга, или однокурсника, или сослуживца,
или кого угодно, состоящего в РПК. Именно поэтому
государство так боится РПК»,
говорит наш новый
друг Фахир, практикант Министерства юстиции и за
ботливый хозяин. Во время нашего пребывания в Ди
ярбакыре Фахир делал всё, чтобы мы не выглядели
в глазах полиции желающими присоединиться к РПК.
«Как-то раз в мою машину врезалось такси. Я по
звонил в полицию, а они отказались приехать. Здесь
это обычное дело. Если кто-то звонит в полицию, на
верняка это могут быть члены РПК: сообщают о ка
ком-нибудь инциденте и поджидают полицию с са
модельными взрывными устройствами,
объясняет
поэтому полиция так тщательно огоражи
вает себя от людей, оцепляя целые улицы перед каж
дым участком. Если поступает вызов, как правило,
они выезжают по три-четыре машины сразу
и все
с автоматами».
От главной мечети города разрастаются темные
улочки. На таких, будь мы в где-нибудь в Италии, мож
но было бы встретить секс-работников, наркоманов,
разорвать кроссовки о разбросанные шприцы. «Эй,
расслабьтесь! Здесь мы в безопасности,
неожиданно
повеселевший Фахир улыбается и продолжает нас
успокаивать.
Сюда полиция никогда не заходит
боится. Здесь РПК легко может спрятаться и атаковать».
С наступлением вечера город неожиданно и стре
мительно пустеет. Посетители местных забегаловок
прощаются друг с другом и расходятся. Официанты
быстро собирают со столиков мокрые от чая газеты,
разложенные вместо скатертей. На газетах черно-бе
лые портреты улыбающихся молодых парней и деву
шек
«герилл», недавно погибших в боях. «После
захода солнца лучше не гулять. Улицы патрулируют
менты в штатском и им не нужно много причин, чтобы
открыть огонь в случае чего»,
Фахир встает, показы
вает жестом, что надо идти и набирает маме. «Видишь
этих копов справа?»,
шепчет Фахир, не поворачивая
головы, прижимая телефон к уху. За соседим столи
ком справа двое мужчин, допив свой чай, скручива
ли самокрутки. «Это беженцы из Сирии. Они ни сло
ва не знают ни по-турецки, ни по-курдски. Они просто
шмонают молча и сами отходят, когда закончат. Так
что пойдем поскорее».
ПАРТИЯ МЁРТВЫХ: СЛЕВА ИЛИ СПРАВА?
Художник из группы {родина}, поэт и философ Максим Ев
стропов анализирует положение и деятельность основанной
им партии мёртвых в контексте оппозиции правого и левого
при участии редакторов «Стенограммы».
Этот текст носит тезисный характер, и говорить я буду
общими формулами, приближающимися к лозунгам
(как у Беньямина об эстетизации политики или по
литизации эстетики, например). Общие формулы уяз
вимы для критики, часто вредны и ложны даже для
самих себя
тем не менее, в них есть что-то заво
1. Правое и левое в политике
Как кажется, границы между «левым» и «правым»
в политике давно уже стали зыбкими, «левое» и «пра
вое» продолжают терять свою определённость и об
разуют гибриды
тем не менее, не перемешиваясь
до конца. Так, НБП в 90-е годы была как раз гибрид
ным проектом подобного рода, пытавшимся соеди
нить крайности «правого» и «левого» в оппозиции
к либеральному «центру», хотя на деле у этой партии
был скорее правый уклон, и в этом отношении проект
можно считать неудачным. Впрочем, любой гибрид
ный политический проект будет скорее правым.
Несмотря на прогрессирующую утрату определён
ности «правой» и «левой» позиций, в них всё же оста
ётся что-то вроде самых общих определяющих тенден
ций. Правую политику я обозначил бы как политику
идентичности, связанную с идеей превосходства, а ле
вую
как политику освобождения, связанную с идеей
равенства. Задача левых
дать слово исключённым,
задача правых
поддерживать исключение. (В общем,
как это ни смешно, определённость «правого» и «ле
вого» в политике до сих пор связана с мифологиче
ским содержанием этой глубоко архаичной оппозиции.)
При этом, конечно же, реальная политика иденти
фицирующих себя как «левых» не обязательно будет
левой (политика правых в этом плане в целом больше
соответствует их декларациям). Реальные левые, осо
бенно у нас
по большей части какой-то ностальгиче
ский фарс, реконструкторство, в них во всех есть что-то
от КПРФ. Недавно меня поразила одна история: питер
ские коммунисты, отмечая столетие революции, повто
рили жест пятидесятилетней давности и тоже, как ком
сомольцы 67-го, отправили послание в будущее. Правда,
это была уже не герметичная капсула, закапываемая
под землю
они просто положили бумажку во флягу
и кинули её в мутные воды Невы. Не знаю, отдавали ли
они себе отчёт в том, что это заведомо было послание
в никуда, в пустоту, а не в будущее
 —
которое они сами
не видят и которое им скорее всего вовсе и не нужно.
вокруг костра
Реальные правые сейчас, в общем-то, тоже суще
ствуют преимущественно в игровом модусе. Для вся
ких там монархистов, националистов, фашистов и даже
религиозных фундаменталистов главное
это цацки.
А какие-нибудь альт-райты
это просто материализо
вавшиеся тролли. Да и вообще политические идентич
ности (партии, например) давно уже стали достоянием
области, утратившей связь с реальностью. В россии,
как мне представляется, не существует уже ни одной
реальной партии («единая россия», например, про
сто симулякр, пустая форма «единства»). Многие лю
бят говорить о том, что современность
это время
без идеологий, но я бы лучше сказал, что это время
чистой и совершенно бессодержательной идеологии,
«извращённого» сознания без референта (т.
е. даже
без того деформирующего интереса, который можно
было бы критически распознать). К примеру, зачем
весь этот долбоёбский проект «новороссия»? Можно
пытаться выявить какой-то доминирующий тут инте
рес, говорить о влечении к смерти, наконец
но это
ничего не объяснит и не прояснит, потому что в ос
нове этого проекта бессодержательная форма идео
логии, вернее
попытка реконструкции некой иде
ологии вообще. При этом у этой попытки есть танки
и кое-какие инвестиции. Современность
это ско
рее время без политики, вернее
время реалполи
тики, лишённой какого-либо реального политическо
го интереса.
2. Отношение правых и левых к смерти
Тем не менее вернёмся к левому и правому как поли
тическим позициям и попробуем разобраться, каково
их отношение к смерти. С правым уклоном в политике
традиционно ассоциируется разного рода некрофилия
и зачарованность смертью. Фашистская или патрио
тическая некрофилия при этом может истолковывать
ся как влечение к безголовой матери
первичному
телу слияния, сулящему потерю индивидуальности
и стихийное наслаждение. Однако дионисическая
это скорее катастрофа для правого, то, что
подлежит обузданию и сдерживанию. Для правой по
зиции свойственно скорее симпатическое отноше
ние к смерти
стремление стать смертью, то есть са
дистическое желание выместить её хаос, исключить
смерть и самому выступить силой-насилием. Как бы
то ни было, правые часто подкупают этой своей ту
манной близостью к смерти (которая, впрочем, не де
лает к ней ближе ни их, ни кого-либо ещё
ближе,
чем все и так уже есть). Власть вообще прельщает
этой мнимой близостью к смерти
якобы тот, у кого
больше власти, немного мертвее, чем другие. Гегель
называет смерть «абсолютным господином»
ло быть, помещая живое самосознание по сю её сто
рону как абсолютного раба. Кожев пишет о «власти
мёртвых» как об одной из составляющих такого ком
плексного явления, как власть вообще, и т.
д.
Левый уклон в политике, на первый взгляд, свя
зан скорее с противоположным полюсом отношения
к смерти
некрофобией. В лучшем случае левые де
монстрируют такое отношение к смерти, которое мож
но назвать стоическим
плюют на смерть, действуют
так, словно её нет, и она их не касается. Приведу ещё
один пример, связанный с КПРФ: на похоронах одной
старой коммунистки её пожилой товарищ пожелал ей
и после смерти «оставаться такой же активной». По
добная позиция связана с надеждой на то, что смер
ти может когда-то не случиться
то есть опять же
с исключением смерти. Такое отношение позволяет
до конца сохранять достоинство, но во многом ра
зочаровывает, так как исключает даже вполне есте
ственный, «детский» интерес к смерти. Так на левом
фланге дела обстоят в общем и целом, но бывают и ис
ключения. В качестве примеров, условно говоря, ле
вых интеллектуалов, не исключающих смерть, можно
привести Мориса Бланшо и Андрея Платонова, ска
завших о ней очень многое. У левых также свой пан
теон мертвецов, и вообще, стихийные революцион
ные движения часто бывают связаны со стихийной же
Таким образом, по обе стороны мы наблюдаем ско
рее коллизию некрофилии и некрофобии
правда,
в несколько различающихся конфигурациях. И по обе
стороны
исключение смерти (исключающее вклю
чение или включающее исключение). Если же отвлечь
ся от конкретных исторических коннотаций «левого»
и «правого» и толковать их как самые общие тен
денции, то и в самом отношении к смерти можно
с большой долей условности
выделить «правую»
и «левую» стороны.
Героизм встречи со смертью как с невозможным,
«моя смерть» как основа всех возможностей суще
ствования, подлинность моей смерти, которую не
возможно засвидетельствовать, и которая обрекает
на фундаментальное одиночество
это одна, «пра
вая» сторона смерти (всё это обозначается как «соб
ственное» бытие-к-смерти в экзистенциальной ана
литике Хайдеггера
однако я характеризую это как
«правое» в отношении к смерти отнюдь не потому,
что Хайдеггер был правым, а потому что речь во всём
этом идёт об идентичности и превосходстве). Другая,
«левая», сторона в отношении к смерти
это твоя
смерть или смерть другого, а также бедная и бесфор
менная мёртвая материя, прах и труп. Однако ника
кой прямой связи с «правым» и «левым» в реальной
политике здесь, разумеется, нет.
3. Партия мёртвых: справа или слева?
Вопрос о политической ориентации партии мёртвых
для меня самого остаётся проблематическим, хотя в об
щем и целом эта ориентация представляется мне левой.
Бывали случаи, когда люди, так или иначе идентифици
рующие себя как правые, усматривали в партии мёрт
вых что-то близкое для самих себя. Впрочем, это неу
дивительно, ведь партия мёртвых существует главным
образом паразитически, в пародийном модусе. Сама
идея этой партии появилась у меня в 
Томске
как
ответ на там же зародившееся движение «бессмертный
полк», которое со временем всё правеет и делается
всё более некрофильским. Где-то в районе очередно
го дня победы я придумал сделать шествие с черепа
ми на палочках. Это также пародия на «единую рос
сию» («единая россия
мёртвая россия», как гласит
один из лозунгов нашей партии). Мы также играемся
с фашистско-платонической фигурой «Единого», при
этом акцентируя его хтонические аспекты («единая
мать зовёт», «земля у нас одна», «мёртвые вместе»,
и т.
п.). И это «Единое» так или иначе оказывается ис
ключающим («все мертвы, но некоторые мертвее»).
Партия мёртвых
это также пародия на НБП. Само
выражение «партия мёртвых», как я выяснил уже по
стфактум, встречается у нацболов, когда они говорят
о своих мёртвых товарищах. Но героическому пафо
су национал-большевистского «да, смерть!» мёрт
вые противопоставляют расползающийся ужас сво
его «ну да, смерть».
Смерть и мёртвое в теоретической канве нашей
партии предстают как множественное и исключённое.
В партию мёртвых входят все мёртвые, поэтому наша
партия
самая большая из когда-либо существовав
ших в мире. Партия мёртвых
партия абсолютного
и подавляющего большинства, однако это большин
ство оказывается абсолютным же образом исклю
чённым. Мёртвых постоянно пытаются использовать,
при этом они сами совершенно никак не представ
лены в политическом поле, у них нет никакого голо
Задача партии
 —
дать им слово. Правда, проблема
в том, что все мёртвые говорят постоянно и одновре
менно, и расслышать их голоса
всё равно, что рас
слышать звуки отдельных волн в шуме прибоя.
Смерть
самое радикальное исключение, и мёрт
вые
образцовые исключённые. Они
то самое
«инородное», что предельным образом сопротивля
ется своей интеграции в порядок (мёртвые говорят:
интеграция
только через наш труп, через милли
арды наших трупов, от большинства которых не оста
лось уже ничего). В силу этого партия мёртвых вы
ступает как обнажение парадигмы левой политики,
как проговаривание того, что замалчивается и даже
не мыслится самими же левыми
 —
поскольку угрожа
ет свести всё к абсурду. Пролетарии, о которых гово
рит и к которым обращается «Манифест коммунисти
ческой партии»
мёртвые при жизни, мёртвые для
этого мира, и сам коммунизм как преодоление исклю
чения обладает спектральным характером («Призрак
бродит по европе…»).
И смерть
это также самое радикальное равенство.
Для правых она
священный исток, для нас же
проблема. Задача партии мёртвых
дать голос этим
совершенным и образцовым исключённым, причём ис
ключённым как исключённым
в их предельной ис
ключённости по ту сторону какой-либо идентичности.
То есть в данном случае
без возможности воскре
шения, без возможности стать их современником
и в каком-то смысле без возможности
самому стать
таким же мёртвым. Поэтому, строго говоря, никакое
представительствование за мёртвых невозможно
ни один живой не годится на роль такого представи
теля. Нужно, чтобы мёртвые говорили сами. Но если
эта заведомо невозможная задача не будет выполне
на, вся наша политика так и останется политикой ис
КИРИЛЛ АЛЕКСАНДРОВ:
Сразу вспоминается, ко
нечно, Гражданская оборона:
Давайте забудем все наши дела
Пусть трупы хоронят своих мертвецов
Давайте покинем пустые тела
...и так далее. А что касается непосредственно темы
особенно важным мне кажется вопрос,
связанный как раз с исключением и наличием/отсут
ствием идентичности. Это ведь не только к смерти от
носится, но и ко многим другим вещам. И вопрос мой
заключается в следующем
а есть ли вообще поли
тика там, где нет идентичности? Там, где, грубо гово
ря, нечего отстаивать и не за что бороться?
И следом другой вопрос
а не является ли «мёрт
вость» как раз идентификатором, то есть так ли уж да
леки мёртвые от идентичности, если, Максим, по тво
им же словам, они как бы становятся субъектом права
(или субъектом правды), их не устраивает спекуляция
памятью и ваша партия выступает против того, чтобы
поступки мёртвых как-то маркировались и были при
писаны тем или иным идеям, служили в качестве чьих-
то политических аргументов и т.
д. Если они не хотят
быть использованными и готовы говорить сами, как бы
осознавая себя мёртвыми (под ногами оглушительно
трещит тонкий лёд пародии)
это ли не идентичность?
МАКСИМ ЕВСТРОПОВ:
Политика идентичности и по
литика исключения
это, в принципе, одно и то же.
И если мы надеемся на какое-то освобождение в об
ласти политического, то такая надежда может быть
связана только с политикой по ту сторону идентич
ностей. Я пока не могу сказать, насколько и как имен
но такая политика возможна
как, например, гряду
щее сообщество «любых», о котором писал Джорджо
Агамбен, или как-нибудь иначе. В любом случае такая
политика остаётся сейчас задачей для всех тех сил,
которые ратуют за освобождение. Задачей не менее
сложной и странной, чем предоставить слово мёрт
ВЛАД ГАГИН:
Я думаю, политика без идентично
стей возможна. Собственно, это то, как мы можем
политизировать все эти новые объектно-ориентиро
ванные онтологии: в ситуации нового материализма,
когда субъект не просто «сужен» до желающей ма
шины, но и вообще признается просто какой-то бел
ковой производной материи, «мы» можем признать,
что «мы»
это не становящиеся субъекты, облада
ющие идентичностью, а такие же сборки объектов,
как пыль, слизь, растения, предметы обихода. Да, мы
живые в том смысле, что существуем органически,
но это не дает нам перед другими формами существо
умершими или никогда не жившими
какого преимущества.
И здесь, как мне кажется, можно выделить три линии
отношения к неживому: 1) ужас перед безразличным
Ктулху, великим непознаваемым внешним; 2) попытка
сложной политизации мертвого, живого и неживого,
спекулятивные попытки приблизить Ктулху, пересо
брать его, выйти с ним на связь; 3) спекуляция друго
го характера, симулякр связи, какая-то пустая симво
лика в духе бессмертного полка, когда люди пытаются
говорить за умерших с позиции их сегодняшних про
блем, какой-то странной современной гордости и не
нависти, которая может иметь мало общего с, напри
мер, реальными переживаниями воевавших предков.
Собственно, понятно, что мне лично ближе вто
рой вариант
некоторая попытка бережно работать
с (мертвым) прошлым. Конечно, эта попытка в той же
степени спекулятивна, что и в случае третьего вари
анта, однако, как мне кажется, она предполагает от
ветственность, это немаловажно.
МЕ:
Я думаю, что три эти линии отношения к не
живому принципиально не отличаются друг от друга.
В любом из этих отношений есть ужас перед внешним
и непознаваемым «ктулху», любое из этих отношений
будет иметь этическое измерение (хотя это не значит,
что оно будет этически «правильным»
это означает
лишь неустранимое присутствие этического беспокой
ства), и, наконец, любое из этих отношений будет спе
куляцией
 —
поскольку остаётся нашим отношением
к тому, с чем поддерживать отношения невозможно.
Но я за ответственный подход, конечно. Партия
мёртвых
это, по сути, этико-политический проект,
только лишь выдающий себя за художественный.
ИЛЬЯ СЕМЁНОВ:
Я бы рассмотрел эту партию ско
рее не справа или слева, а с позиции атеизма и ре
лигиозного сознания. В этом смысле все получается
очень странно. Если мы думаем, что сознание как фун
дамент личности
реализация биологических про
цессов, а значит подлежит разложению, то оказыва
ется, что нет никаких мертвых
они стали цветами
и торфом. Если же, наоборот, принцип сознания
это нечто родственное душе, то тут опять нет никаких
мертвых, потому что они где-то живут и как-то себя
ощущают. То есть партия мертвых
это партия пу
стоты, но не в неком буддистском смысле, а смысле
простой пустоты чашки, из которой уже выпили чай
Для меня мёртвые
это проблема, но не ате
изма и религиозного сознания (я атеист, кстати), а он
тологии и этики. Представьте себе мёртвого человека:
кто это или что это? Является ли труп просто спокойной
вещью наподобие пустой чашки? С другой стороны,
является ли труп тем же самым человеком? А помимо
трупа ведь есть ещё тот самый мёртвый или та самая
мёртвая, к которой, к которому вы мысленно обраща
етесь, который или которая каким-то образом
остаётся
и присутствует
в качестве призрака. Каким обра
зом существует этот призрак? Является ли он или она
только лишь вашим измышлением? Вся совокупность
этих онтологических неопределённостей и неустой
чивостей к тому же складывается во что-то наподобие
формулы: всякий прах несёт в себе призрак, всякий
призрак предполагает какой-то прах. А любая куль
тура, кстати, перенаселена призраками, наш язык
 —
это кладбище, могила у нас в голове и т.
д.
И мёртвые также остаются этической проблемой:
надо что-то делать с ними или для них, но непонятно
что. Можно отвергать какие-нибудь религиозные или
метафизические спекуляции насчёт жизни после смер
ти и т.
п., но сама этическая проблема от этого не пе
рестаёт быть проблемой. Николай Фёдоров называл
это «виной» перед умершими. Для меня, наверное,
идея вины слишком здесь теологическая и христиан
ская, но действительно, суть этой проблемы в том, что
это какая-то хуйня перед мёртвыми.
По поводу того, что живые
это какая-то хуй
ня по сравнению с мертвыми, есть прекрасная книжка
Дугласа Коупленда «Рабы Майкрософта», где у глав
ного героя в детстве погиб брат, и он в своих размыш
лениях артикулирует эту формулу «
что бы я ни сде
лал, мне все равно никогда было не победить
(или
стать лучше
цитата не слишком точная)
моего
мертвого братика».
Мне кажется, партия Мертвых
имеет в виду нечто подобное: мертвые непобедимы,
потому что их нет.
КА:
По поводу политики ухода от идентичности
мы вот всё грезим о киборгах. В каком-то смысле это,
наверное, тоже некро-уклон, но всё же концептуаль
но это нечто иное.
А если всё же к изначальной теме возвращаться,
то получается интересно
мы говорим, что мёртвые
не слева и не справа и вообще не идентифицирова
ны (пока), но при этом можем говорить о том, кто бли
же к мёртвым
правые или левые, чему посвящена
вторая часть твоего, Максим, текста. И исходя из этой
логики я, пожалуй, задам вопрос
видит ли партия
мёртвых какую-то из действующих (или воображае
мых) политических сил своими, если можно так вы
разиться, союзниками?
МЕ:
Ну, во
первых, к мёртвым никто не ближе, или
все одинаково близки
в тексте, кажется, даже есть
что-то на этот счёт. А партия мёртвых мне видится ле
вой, поскольку в борьбе с идентичностями и исклю
чениями вообще как раз и состоит левый уклон. Пар
тия мёртвых для меня просто обнажает логику левого
уклона в её самом безумном виде. Среди возможных
политических союзников мёртвых мне видятся раз
ные ползучие анархисты, а также этически мотиви
рованные политические движения, ведущие борьбу
с исключением (феминизм, эко-активизм и т.
ВГ:
Хочу отметить, что для меня идентичность не
всегда связана с исключением. Иногда, напротив,
с освобождением. Так, феминизм часто утверждает
и конструирует женскую идентичность, что, может,
и не соответствует моим личным представлениям о по
стгендерном квир-рае, однако в текущий историче
ский момент кажется необходимым и, возможно, при
ближающим квир-рай (или лучше квир-лимб).
МЕ:
Естественно, в случае «партии мёртвых» речь
не идёт о том, чтобы взять и сразу отринуть все воз
можные идентичности. Мёртвые
это, конечно же,
идентичность, но идентичность негативная, идентич
ность против идентичности
как, например, идентич
ность пролетария у Маркса (пролетариат
это класс,
но класс, наделённый исторической миссией уничто
жения классового общества). Эту идентичность мож
но использовать как оружие
когда кто-нибудь заяв
ляет какие-нибудь исключительные права на мёртвых,
пытается говорить от их лица (но для этого тоже нуж
но говорить от их лица!).
И я как раз тоже подумал про феминизм, в кото
ром есть и конструирование альтернативных иден
тичностей, и отказ от идентичности как таковой. Мне
представляется очень значимым это диалектическое
напряжение между радикальным и квир-феминизмом.
КА:
Собственно, у меня осталась последняя, навер
ное, реплика. Помимо действительно напрашивающей
ся ассоциации с феминизмом, я подумал о номадах,
пустынниках и прочих бродягах, которые исключен
ности и не-идентичности как раз добиваются, видя
в ней освобождение (путь к истине, к космосу, к Богу,
к пустоте). Какие-нибудь индийские садху
вот кто
по-настоящему близок к мёртвым, в том числе чисто
биологически, религиозный аспект мы здесь не учи
При этом в итоге такие практики, как правило, всё
равно приводят к конструированию идентичности
идентичности бродяги, аутсайдера, появляются особые
атрибуты исключённого, статус. Как и в случае с мёрт
выми. Но вот в чём вопрос: а так ли плохо, что они
исключены и они ли исключены на самом деле? Ведь
если мы говорим, что живые по сравнению с ними
какая-то хуйня (и я с этим согласен), и мудрецы стре
мятся также в пустоту, в не-идентичность (не помню,
кто сказал, что самый мудрый человек
это мёртвый
человек), то можем ли мы вести с ними диалог в од
Может, это они, свободные, исключают нас, мечу
щихся в поисках места, призвания, совпадения с са
мим собой, и нам в пору не пытаться дать им голос,
а наоборот, посмотреть снизу-вверх (а не как обыч
но), обидеться и дальше грустно довольствоваться
конструированием смыслов над смыслами?
МЕ:
В процессе существования любого трупа на
ступает момент, когда мёртвая или мёртвый предстаёт
перед нами как что-то возвышенное, трансцендентное,
исполнившее своё предназначение и обрётшее своё
место
по сравнению с никогда не совпадающими
с собой живыми. В этом пресловутая власть мёртвых,
матерей и отцов. Мёртвые умиротворяют, их красота
делается ослепительной. Но я верю в то, что задача
партии мёртвых состоит в том, чтобы сокрушить и этот
авторитет (равно как и всякую власть вообще). Надо
просто не забывать о том, что этот авторитет маски
рует ужас перед тем, что вообще не имеет ни места,
ни имени, и возвышенные лики призраков опираются
на гниение и распад (потому что призрак предпола
гает труп, а труп всегда обитаем призраками). Мёрт
вые же никого не исключают. Так, во всяком случае,
они говорят. Чья-то смерть размыкает пространство
диалога, в том числе и этой нашей с вами беседы. Так
что мы всегда говорим с мёртвыми в одном поле (я бы
даже сказал, в одном лице). Когда собираются двое
там и труп посреди них.
Кирилл Александров, Влад Гагин, Илья Семёнов

Приложенные файлы

  • pdf 18016830
    Размер файла: 552 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий