sergeeva_e_v_istoriya_russkogo_literaturnogo_yazyka


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
ЙНВН К
ПАСТПМНВН
Учебное пособие
Гнотшдмн Тцдамн-лдснгзцдрйзл нащдгзмдмздл
гкю рстгдмснб бърчзф тцдамъф жЯбдгдмзи, натцЯэшзфрю
Издательство «ФЛИНТА»
УДК
81.2Рус-03-923
История русского литературного языка : учеб. пособие /
— М. : ФЛИНТА : Наука, 2013.
ISBN 978-5-9765-1361-7 (ФЛИНТА)
Учебное пособие включает конспект лекций по истории русского ли
тературного языка, содержащий основные сведения о процессах, проис
ходивших в языке с X по конец XX в. В пособии представлены также
контрольно-измерительные материалы (тесты), задания по всем темам и
учебные материалы для самостоятельной работы студентов, что соответ
ствует современным учебным программам высших учебных заведений, в
которых значительное место отводится самостоятельной работе.
УДК 811.161.1-2(075.8)
ББК 81.2Рус-03-923
ISBN 978-5-9765-1361-7 (ФЛИНТА)
© Издательство «ФЛИНТА», 2013
Ббдгдмзд. ОдпзнгзжЯхзю зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
История русского литературного языка как научная дис
Происхождение русского литературного языка.
Связь возникновения письменности и христианской книж
ности с возникновением литературного языка. Вопрос о про
исхождении русского литературного языка. А.А.Шахматов о
старославянском происхождении русского литературного язы
ка. Теория С.П. Обнорского о самобытном развитии русского
литературного языка и ее последователи. Развитие двух типов
русского литературного языка в теории В.В. Виноградова. Со
временное состояние вопроса о происхождении русского ли
тературного языка. Н.И.Толстой о древнеславянском языке
как общем литературном языка южных и восточных славян.
Б.А. Успенский и теория диглоссии. Взгляды А.И. Горшкова
на происхождение русского литературного языка. Дискуссия о
церковнославянско-русском двуязычии.
Гпдбмдптррйзи кзсдпЯстпмъи южъй.
Нормы древнерусско
го литературного языка. Особенности их отражения в церков
ных, деловых и светских памятниках древнерусской литерату
ры. Особенности живой восточнославянской речи в «Русской
правде». Отражение норм церковнославянского языка в «Хож
дении Богородицы по мукам» и «Слове о законе и благодати»
митрополита Иллариона. Единство элементов устной восточ
нославянской речи и книжных славянских элементов на фоне
общеславянских языковых единиц в «Повести временных лет»,
«Молении Даниила Заточника», «Поучении» Владимира Моно
Нормы древнерусского литературного языка и их отражение
в «Слове» как доказательство подлинности памятника. Тради
ции устного народного творчества в «Слове». Лексическое и
УДК
81.2Рус-03-923
История русского литературного языка : учеб. пособие /
— М. : ФЛИНТА : Наука, 2013.
ISBN 978-5-9765-1361-7 (ФЛИНТА)
Учебное пособие включает конспект лекций по истории русского ли
тературного языка, содержащий основные сведения о процессах, проис
ходивших в языке с X по конец XX в. В пособии представлены также
контрольно-измерительные материалы (тесты), задания по всем темам и
учебные материалы для самостоятельной работы студентов, что соответ
ствует современным учебным программам высших учебных заведений, в
которых значительное место отводится самостоятельной работе.
УДК 811.161.1-2(075.8)
ББК 81.2Рус-03-923
ISBN 978-5-9765-1361-7 (ФЛИНТА)
© Издательство «ФЛИНТА», 2013
Ббдгдмзд. ОдпзнгзжЯхзю зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
История русского литературного языка как научная дис
Происхождение русского литературного языка.
Связь возникновения письменности и христианской книж
ности с возникновением литературного языка. Вопрос о про
исхождении русского литературного языка. А.А.Шахматов о
старославянском происхождении русского литературного язы
ка. Теория С.П. Обнорского о самобытном развитии русского
литературного языка и ее последователи. Развитие двух типов
русского литературного языка в теории В.В. Виноградова. Со
временное состояние вопроса о происхождении русского ли
тературного языка. Н.И.Толстой о древнеславянском языке
как общем литературном языка южных и восточных славян.
Б.А. Успенский и теория диглоссии. Взгляды А.И. Горшкова
на происхождение русского литературного языка. Дискуссия о
церковнославянско-русском двуязычии.
Гпдбмдптррйзи кзсдпЯстпмъи южъй.
Нормы древнерусско
го литературного языка. Особенности их отражения в церков
ных, деловых и светских памятниках древнерусской литерату
ры. Особенности живой восточнославянской речи в «Русской
правде». Отражение норм церковнославянского языка в «Хож
дении Богородицы по мукам» и «Слове о законе и благодати»
митрополита Иллариона. Единство элементов устной восточ
нославянской речи и книжных славянских элементов на фоне
общеславянских языковых единиц в «Повести временных лет»,
«Молении Даниила Заточника», «Поучении» Владимира Моно
Нормы древнерусского литературного языка и их отражение
в «Слове» как доказательство подлинности памятника. Тради
ции устного народного творчества в «Слове». Лексическое и
стилистическое богатство памятника. Проблематика изучения
тррйзи кзсдпЯстпмъи южъй Лнрйнбрйнвн внртгЯпрсбЯ.
Формирование языка русской народности на базе междиа
лектного московского койне. Изменения, происшедшие в языке
Московского государства. Формирование системы двуязычия.
Архаизация русского литературного языка в XV—XVI вв. и
второе южнославянское влияние. Стилистические особенности
стиля «плетение словес» («Житие Стефана Пермского» Епифа
Предпосылки формирования русского национального язы
ка. Демократизация русского литературного языка в XVII веке
(язык бытовых повестей и сатирических произведений). «Жи
тие протопопа Аввакума» и его роль в формировании стилисти
ческой системы русского литературного языка.
апЯжнбЯмзд птррйнвн кзсдпЯстпмнвн мЯхзнмЯкымнвн
Особенности русского языка Петровской эпохи. Дальней
шая демократизация языка в нач. XVIII в. и лингвостилистиче
ские особенности «славянороссийского языка» и «гражданского
посредственного наречия». Отсутствие единых языковых и сти
листических норм в памятиках Петровской эпохи. Процессы за
Отражение динамических процессов в языке в грамматиках
XVI— XVIII вв. (грамматики Л. Зизания, Г. Лудольфа, М. Смо
нкы Л.Б.
нлнмнрнбЯ б зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
«Российская грамматика»
— первая русская научная нор
тивно-стилистическая грамматика. Морфологические нормы
рус
ского литературного национального языка в «Российской
Стилистическая система М.В. Ломоносова Ее роль в станов
лении современной стилистической системы. Языковые особен
ности высокого, среднего и низкого стиля. Судьба системы трех
ЯпЯлжзмрйзи одпзнг зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
«Новый слог» Н.М. Карамзина («Письма русского путе
шественника», «Бедная Лиза», «История государства Россий
ского», поэзия) как новая стилистическая система русского
литературного языка. Роль Карамзина в становлении лексико-
семантической системы русского литературного языка: принци
пы употребления славянизмов, народно-разговорной лексики и
заимствований. Значение карамзинских преобразований в обла
сти синтаксиса для формирования синтаксических норм русско
го литературного национального языка. Полемика защитников
Отражение изменений в словарном составе русского литера
турного языка в Словаре Академии Российской (первое и вто
Развитие русского литературного языка и русской художе
.Р. ОтчйзмЯ йЯй нрмнбнонкнемзйЯ рнбпдлдммнвн
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ.
Эволюция языка произведе
ний Пушкина и ее связь с эволюцией русского литературного
языка. Стилистические функции славянизмов, единиц народно-
разговорной речи и заимствований в поэтических и прозаиче
Зжлдмдмзю б ркнбЯпмнл рнрсЯбд птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
южъйЯ рдпдгзмъ XIX
— мЯцЯкЯ XX б.
(усвоение иноязычных
слов, лексические новообразования и вовлечение новых лекси
ческих единиц живой народной речи) и их отражение в словарях
стилистическое богатство памятника. Проблематика изучения
тррйзи кзсдпЯстпмъи южъй Лнрйнбрйнвн внртгЯпрсбЯ.
Формирование языка русской народности на базе междиа
лектного московского койне. Изменения, происшедшие в языке
Московского государства. Формирование системы двуязычия.
Архаизация русского литературного языка в XV—XVI вв. и
второе южнославянское влияние. Стилистические особенности
стиля «плетение словес» («Житие Стефана Пермского» Епифа
Предпосылки формирования русского национального язы
ка. Демократизация русского литературного языка в XVII веке
(язык бытовых повестей и сатирических произведений). «Жи
тие протопопа Аввакума» и его роль в формировании стилисти
ческой системы русского литературного языка.
апЯжнбЯмзд птррйнвн кзсдпЯстпмнвн мЯхзнмЯкымнвн
Особенности русского языка Петровской эпохи. Дальней
шая демократизация языка в нач. XVIII в. и лингвостилистиче
ские особенности «славянороссийского языка» и «гражданского
посредственного наречия». Отсутствие единых языковых и сти
листических норм в памятиках Петровской эпохи. Процессы за
Отражение динамических процессов в языке в грамматиках
XVI— XVIII вв. (грамматики Л. Зизания, Г. Лудольфа, М. Смо
нкы Л.Б.
нлнмнрнбЯ б зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
«Российская грамматика»
— первая русская научная нор
тивно-стилистическая грамматика. Морфологические нормы
рус
ского литературного национального языка в «Российской
Стилистическая система М.В. Ломоносова Ее роль в станов
лении современной стилистической системы. Языковые особен
ности высокого, среднего и низкого стиля. Судьба системы трех
ЯпЯлжзмрйзи одпзнг зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
«Новый слог» Н.М. Карамзина («Письма русского путе
шественника», «Бедная Лиза», «История государства Россий
ского», поэзия) как новая стилистическая система русского
литературного языка. Роль Карамзина в становлении лексико-
семантической системы русского литературного языка: принци
пы употребления славянизмов, народно-разговорной лексики и
заимствований. Значение карамзинских преобразований в обла
сти синтаксиса для формирования синтаксических норм русско
го литературного национального языка. Полемика защитников
Отражение изменений в словарном составе русского литера
турного языка в Словаре Академии Российской (первое и вто
Развитие русского литературного языка и русской художе
.Р. ОтчйзмЯ йЯй нрмнбнонкнемзйЯ рнбпдлдммнвн
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ.
Эволюция языка произведе
ний Пушкина и ее связь с эволюцией русского литературного
языка. Стилистические функции славянизмов, единиц народно-
разговорной речи и заимствований в поэтических и прозаиче
Зжлдмдмзю б ркнбЯпмнл рнрсЯбд птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
южъйЯ рдпдгзмъ XIX
— мЯцЯкЯ XX б.
(усвоение иноязычных
слов, лексические новообразования и вовлечение новых лекси
ческих единиц живой народной речи) и их отражение в словарях
(«Словарь церковнославянского и русского языка», «Толковый
словарь живого великорусского языка» В.И. Даля, «Словарь
русского языка, составленный вторым отделением Академии
наук» и др.). Изменения в грамматическом строе русского лите
Развитие русского литературного языка в советский пери
од: разнонаправленные тенденции в языке 20-х годов, в период
борьбы за чистоту русского языка, в послевоенные десятиле
тия. Отражение процессов, происходящих в языке, в словарях
Динамические процессы в русском литературном языке
1980—1990-х годов и отражение их в публицистике и художе
ственной литературе. Дискуссионные вопросы, связанные с про
блемами развития литературного языка и языка художествен
ной литературы сегодня. Отражение динамики и вариативности
рмнбмъд онмюсзю йтпрЯ:
древнерусский литературный
язык, великорусский литературный язык, двуязычие, диглос
сия, второе южнославянское влияние, стиль «плетение словес»,
литературный национальный язык, «славянороссийский язык»
и «гражданское посредственное наречие», система трех стилей,
народно-разговорные элементы, заимствование, славянизм,
РЯлнрснюсдкымЯю пЯансЯ
предполагает прежде всего под
готовку к практическим занятиям: чтение основной и допол
нительной литературы, выполнение представленных заданий,
разбор текстов,
а также написание реферата или подготовку до
дйнлдмгтдлЯю кзсдпЯстпЯ
1. Ларин Б.А. Лекции по истории русского литературного языка
2. Камчатнов А.М. История русского литературного языка: XI
3. Ковалевская Е.Г. История русского литературного языка // Ев
гения Григорьевна Ковалевская. Избранное. 1963—1999. — СПб.; Став
рополь: Изд-во СГУ, 2012.
4. Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI—
1. Будде Е.Ф. Очерк истории современного литературного русско
2. Горшков А.И. Теория и история русского литературного язы
3. Горшков А.И. Язык предпушкинской прозы.
4. Виноградов В.В. Значение Пушкина в истории русского литера
турного языка // Русская речь. 1990. № 3—6.
5. Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного
6. Виноградов В.В. Основные проблемы изучения образования и
развития древнерусского литературного языка // Избранные труды:
История русского литературного языка.
7. Винокур Г.О. Наследство XVIII века в стихотворном языке
Пушкина // Винокур Г.О. О языке художественной литературы.
— М.,
8. Вомперский В.П. «Российская грамматика» М.В. Ломоносова //
Русская речь. 1986. № 6.
9. Зализняк А.А. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста.
— М.,
(«Словарь церковнославянского и русского языка», «Толковый
словарь живого великорусского языка» В.И. Даля, «Словарь
русского языка, составленный вторым отделением Академии
наук» и др.). Изменения в грамматическом строе русского лите
Развитие русского литературного языка в советский пери
од: разнонаправленные тенденции в языке 20-х годов, в период
борьбы за чистоту русского языка, в послевоенные десятиле
тия. Отражение процессов, происходящих в языке, в словарях
Динамические процессы в русском литературном языке
1980—1990-х годов и отражение их в публицистике и художе
ственной литературе. Дискуссионные вопросы, связанные с про
блемами развития литературного языка и языка художествен
ной литературы сегодня. Отражение динамики и вариативности
рмнбмъд онмюсзю йтпрЯ:
древнерусский литературный
язык, великорусский литературный язык, двуязычие, диглос
сия, второе южнославянское влияние, стиль «плетение словес»,
литературный национальный язык, «славянороссийский язык»
и «гражданское посредственное наречие», система трех стилей,
народно-разговорные элементы, заимствование, славянизм,
РЯлнрснюсдкымЯю пЯансЯ
предполагает прежде всего под
готовку к практическим занятиям: чтение основной и допол
нительной литературы, выполнение представленных заданий,
разбор текстов,
а также написание реферата или подготовку до
дйнлдмгтдлЯю кзсдпЯстпЯ
1. Ларин Б.А. Лекции по истории русского литературного языка
2. Камчатнов А.М. История русского литературного языка: XI
3. Ковалевская Е.Г. История русского литературного языка // Ев
гения Григорьевна Ковалевская. Избранное. 1963—1999. — СПб.; Став
рополь: Изд-во СГУ, 2012.
4. Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI—
1. Будде Е.Ф. Очерк истории современного литературного русско
2. Горшков А.И. Теория и история русского литературного язы
3. Горшков А.И. Язык предпушкинской прозы.
4. Виноградов В.В. Значение Пушкина в истории русского литера
турного языка // Русская речь. 1990. № 3—6.
5. Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного
6. Виноградов В.В. Основные проблемы изучения образования и
развития древнерусского литературного языка // Избранные труды:
История русского литературного языка.
7. Винокур Г.О. Наследство XVIII века в стихотворном языке
Пушкина // Винокур Г.О. О языке художественной литературы.
— М.,
8. Вомперский В.П. «Российская грамматика» М.В. Ломоносова //
Русская речь. 1986. № 6.
9. Зализняк А.А. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста.
— М.,
10. Козырев В.А. Словарный состав «Слова о полку Игореве» и
лексика современных русских народных говоров // ТОДРЛ. Т. 31.
11. Кожин А.Н. Хрестоматия по истории русского литературного
12. Колесов В.В. Древнерусский литературный язык.
13. Обнорский С.П. Происхождение русского литературного языка
старейшей поры // Избранные работы по русскому языку.
14. Ремнева М.Л. Пути развития русского литературного языка
15. Толстой Н.И. История и структура славянских литературных
16. Толстой Н.И. О древнеславянском литературном языке как
общем литературном языке южных и восточных славян // Вопросы
17. Хабургаев Г.А. «Средний штиль» М.В. Ломоносова в контек
сте истории русского литературного языка // Вопросы языкознания.
1. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка.
Т.
2. Словарь церковнославянского и русского языка.
3. Словарь Академии Российской по азбучному списку.
Т.
— Сайт «Руниверс», библиотека http://www.runivers.ru/lib/
4. Словарь русского языка XI—XVII вв. Т. 1—29.
— М., 1975—2011.
5. Словарь русского языка XVIII в. Т. 1—19.
— Л., 1985.
— СПб.,
6. Словарь русского языка, составленный Вторым отделением имп.
— СПб., 1891—1916. (Словарь Грота).
7. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского язы
ка. Т. 1—3.
www.nlr.ru
www.auditorium.ru
— система федеральных образовательных пор
www.vusnet.ru
(а также
www.i-u.ru
— Российский государствен
ный интернет-университет.
www.uisrussia.msu.ru/linguist
— научно-образовательный портал
www.rvb.ru
— Русская виртуальная библиотека.
— портал Российской коммуникативной ассо
10. Козырев В.А. Словарный состав «Слова о полку Игореве» и
лексика современных русских народных говоров // ТОДРЛ. Т. 31.
11. Кожин А.Н. Хрестоматия по истории русского литературного
12. Колесов В.В. Древнерусский литературный язык.
13. Обнорский С.П. Происхождение русского литературного языка
старейшей поры // Избранные работы по русскому языку.
14. Ремнева М.Л. Пути развития русского литературного языка
15. Толстой Н.И. История и структура славянских литературных
16. Толстой Н.И. О древнеславянском литературном языке как
общем литературном языке южных и восточных славян // Вопросы
17. Хабургаев Г.А. «Средний штиль» М.В. Ломоносова в контек
сте истории русского литературного языка // Вопросы языкознания.
1. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка.
Т.
2. Словарь церковнославянского и русского языка.
3. Словарь Академии Российской по азбучному списку.
Т.
— Сайт «Руниверс», библиотека http://www.runivers.ru/lib/
4. Словарь русского языка XI—XVII вв. Т. 1—29.
— М., 1975—2011.
5. Словарь русского языка XVIII в. Т. 1—19.
— Л., 1985.
— СПб.,
6. Словарь русского языка, составленный Вторым отделением имп.
— СПб., 1891—1916. (Словарь Грота).
7. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского язы
ка. Т. 1—3.
www.nlr.ru
www.auditorium.ru
— система федеральных образовательных пор
www.vusnet.ru
(а также
www.i-u.ru
— Российский государствен
ный интернет-университет.
www.uisrussia.msu.ru/linguist
— научно-образовательный портал
www.rvb.ru
— Русская виртуальная библиотека.
— портал Российской коммуникативной ассо
НПМЪИ ЙНМ
ЙС К
ЖА
дйхзю 1
Опдглдс з жЯгЯцз зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
ОдпзнгзжЯхзю зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ.
Бнопнр н опнзрфнегдмзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ.
История русского литературного языка как научная дисци
— это наука о сущности, происхождении и этапах разви
тия русского литературного языка.
Литературный язык
— обработанная, нормированная разно
видность национального языка, употребляемая образованными
Наиболее значимыми особенностями литературного языка
являются нормированность (наличие системы норм), кодифи
цированность (письменная фиксация этих норм, в словарях и
грамматиках прежде всего) и стилистическое многообразие (на
Однако, если мы рассматриваем литературный язык дона
ционального периода, язык Древней Руси, эти черты могут вы
глядеть несколько иначе: кодифицированность языка состоит в
наличии образцовых текстов, а систему стилей могут заменять
функционирующие в рамках одного языка типы или дополняю
Помимо этого, следует учитывать, что, говоря о языке лите
ратуры, мы имеем в виду не собственно художественные тексты,
а произведения письменности, имеющие общественное значе
И именно появление письменности служит той точкой от
счета, с которой мы начинаем рассматривать историю русского
литературного языка, поскольку литературный язык без пись
менной формы существовать не может.
Литературный язык возник после крещения Руси в связи с
созданием национальной письменности (до этого язык восточ
ных славян существовал лишь в устной форме). Главной осо
бенностью этого литературного языка было то, что в качестве
языка церковных и частично светских произведений исполь
зовался не свой собственный язык, а чужой, хотя и родствен
— старославянский, или церковнославянский, на кото
рый уже были в X
в. переведены с греческого многие тексты
(именно в связи с необходимостью перевода церковных книг
для славян был создан Кириллом и Мефодием славянский ал
Поэтому мы достаточно точно можем назвать время возник
новения литературного языка у восточных славян
— конец X
Периодизация истории русского литературного языка начина
ется именно с этого времени. Наиболее общее деление истории
нашего языка
— это выделение донационального и националь
ного периодов развития. Именно два периода разграничивал
один из наиболее авторитетных исследователей языка В.В. Ви
ноградов. Однако для демонстрации изменений в системе язы
ка двух периодов недостаточно, большинство лингвистов выде
ляет четыре периода в истории русского литературного языка:
древнерусский литературный язык
— язык Киевского государ
ства (XI
— начало XIV в.); великорусский, или среднерусский
литературный язык
— язык Московского государства (XIV
вв.); период формирования национального литературного
языка (конец XVII в.
— первая четверть XIX в.) и современный
русский литературный язык (первая четверть XIX в.
— наши
За более чем полуторавековую историю науки о развитии
русского литературного языка было исследовано большое коли
чество памятников X—XVII вв. и созданы столь значимые труды,
как «Чтения о древних русских летописях», «Древнейшие дого
ворные грамоты Новгорода с немцами 1199 и 1263 гг.» и «Исто
рические чтения о языке и словесности» И.И.Срезневского,
«Очерки из истории русского языка» А.И. Соболевского, «Курс
истории русского языка» и «Введение в курс истории русского
языка» А.А. Шахматова, «Русская грамматика Г. Лудольфа» и
НПМЪИ ЙНМ
ЙС К
ЖА
дйхзю 1
Опдглдс з жЯгЯцз зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
ОдпзнгзжЯхзю зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ.
Бнопнр н опнзрфнегдмзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ.
История русского литературного языка как научная дисци
— это наука о сущности, происхождении и этапах разви
тия русского литературного языка.
Литературный язык
— обработанная, нормированная разно
видность национального языка, употребляемая образованными
Наиболее значимыми особенностями литературного языка
являются нормированность (наличие системы норм), кодифи
цированность (письменная фиксация этих норм, в словарях и
грамматиках прежде всего) и стилистическое многообразие (на
Однако, если мы рассматриваем литературный язык дона
ционального периода, язык Древней Руси, эти черты могут вы
глядеть несколько иначе: кодифицированность языка состоит в
наличии образцовых текстов, а систему стилей могут заменять
функционирующие в рамках одного языка типы или дополняю
Помимо этого, следует учитывать, что, говоря о языке лите
ратуры, мы имеем в виду не собственно художественные тексты,
а произведения письменности, имеющие общественное значе
И именно появление письменности служит той точкой от
счета, с которой мы начинаем рассматривать историю русского
литературного языка, поскольку литературный язык без пись
менной формы существовать не может.
Литературный язык возник после крещения Руси в связи с
созданием национальной письменности (до этого язык восточ
ных славян существовал лишь в устной форме). Главной осо
бенностью этого литературного языка было то, что в качестве
языка церковных и частично светских произведений исполь
зовался не свой собственный язык, а чужой, хотя и родствен
— старославянский, или церковнославянский, на кото
рый уже были в X
в. переведены с греческого многие тексты
(именно в связи с необходимостью перевода церковных книг
для славян был создан Кириллом и Мефодием славянский ал
Поэтому мы достаточно точно можем назвать время возник
новения литературного языка у восточных славян
— конец X
Периодизация истории русского литературного языка начина
ется именно с этого времени. Наиболее общее деление истории
нашего языка
— это выделение донационального и националь
ного периодов развития. Именно два периода разграничивал
один из наиболее авторитетных исследователей языка В.В. Ви
ноградов. Однако для демонстрации изменений в системе язы
ка двух периодов недостаточно, большинство лингвистов выде
ляет четыре периода в истории русского литературного языка:
древнерусский литературный язык
— язык Киевского государ
ства (XI
— начало XIV в.); великорусский, или среднерусский
литературный язык
— язык Московского государства (XIV
вв.); период формирования национального литературного
языка (конец XVII в.
— первая четверть XIX в.) и современный
русский литературный язык (первая четверть XIX в.
— наши
За более чем полуторавековую историю науки о развитии
русского литературного языка было исследовано большое коли
чество памятников X—XVII вв. и созданы столь значимые труды,
как «Чтения о древних русских летописях», «Древнейшие дого
ворные грамоты Новгорода с немцами 1199 и 1263 гг.» и «Исто
рические чтения о языке и словесности» И.И.Срезневского,
«Очерки из истории русского языка» А.И. Соболевского, «Курс
истории русского языка» и «Введение в курс истории русского
языка» А.А. Шахматова, «Русская грамматика Г. Лудольфа» и
«Разговорная речь Московской Руси XV—XVII вв. в записях ино
странцев» Б.А. Ларина, «Русская правда» как памятник русского
литературного языка», «Слово о полку Игореве»
как памятник
русского литературного языка», «Ломо
носов и русский литера
турный язык», «Очерки по истории русского литературного язы
ка старшего периода» и «Происхождение русского литературного
языка ста
рейшей поры» С.П.
Обнорского, «Русский литератур
ный язык в первой половине XVIII в.» и «Русский литературный
язык во второй половине XVIII в.» Г.О. Винокура, «Краткий
очерк зарождения и первоначального развития русского на
ционального литературного языка» Л.П.
Якубинского, «Очерки
по истории русского литературного языка» В.В.Виноградова;
а также известные словари: «Словарь церковно-славянского и
русского языка» (1847 г.), «Толковый словарь живого велико
русского языка» В.И. Даля (1863
— 1866
гг.), «Словарь рус
языка» под ред. Я.К. Грота (1891—1895 гг.), «Материалы для сло
варя древнерусского языка» И.И. Срезневского, «Словарь рус
ского языка XI—XVII вв.», «Словарь русского языка XVIII
Тем не менее столь значимый вопрос, как происхождение
русского литературного языка, до сих пор не решен однознач
но. Связано это прежде всего с тем, что почти не сохранились
подлинные тексты того времени: произведения древнерусской
литературы мы знаем в основном по спискам периода Москов
Академик А.А. Шахматов, обобщая традиционные взгляды,
сформулировал теорию о церковнославянском происхождении
русского литературного языка. Он полагал, что древнеболгар
ский язык не только стал письменным литературным языком
Киевского государства, но оказал большое влияние на устную
речь образованных слоев Киева уже в X в., поэтому в составе
современного русского литературного языка так много слов и
форм слов древнеболгарской книжной речи. С другой стороны,
исследователь отмечал, что и живая речь рус
ских людей влия
ла на книжный письменный язык. Во «Введении в курс истории
русского языка» утверждается: «Это был язык древнеболгар
ский, но древнеболгарский язык, прошедший через жи
вую рус
скую среду, усвоивший себе русское произношение иноязыч
звуков и ассимилировавшийся живому русскому языку также в
Однако в 1946 г. были опубликованы «Очерки по истории
русского литературного языка старшего периода» С.П. Обнор
ского, где было изложено учение о самобытном развитии рус
ского литературного языка. Исследуя тексты «Русской правды»,
«Слова о полку Игореве», «Поучения» Владимира Мономаха,
«Моления Даниила Заточника», ученый пришел к выводу, что
«русский литературный язык старшего периода», как он назы
вал древнерусский литературный язык, сложился самостоятель
но на основе восточнославянских диалектов. С.П. Обнорский
считал, что русский литературный язык не связан с церковно
славянским, обслуживавшим только нужды церкви и всей рели
гиозной литературы. Этот исследователь писал, что для Древней
Руси была характерна языковая ситуация двуязычия, когда один
язык (собственно древнерусский)
— язык живой, развивающий
ся, обслуживающий все виды коммуникации, а другой (церков
— мертвый, всегда остающийся неизменным и
обслуживающий единственную разновидность коммуникации,
связанную со сферой религиозно-сакральной. Что касается
южнославянских вкраплений в древнерусских памятниках, то
Обнорский утверждал, что все подобные написания были
внесены в тексты позже, в Московский период, после второго
южнославянского влияния, переписчиками. Впрочем, несколь
ко позже академик Обнорский стал менее катогорично говорить
о чисто восточнославянском характере древнерусского литера
Теория С.П. Обнорского о самобытном развитии русско
го литературного языка нашла своих последователей. Один из
— известный лингвист А.И. Горшков, который, в целом при
держиваясь теории восточнославянского происхождения древ
нерусского литературного языка, признает наличие в этом язы
ке южнославянских элементов, о чем пишет в книге «Теория и
история русского литературного языка».
Третий исследователь, внесший весьма значительный вклад
в теорию происхождения русского литературного языка,
— это
«Разговорная речь Московской Руси XV—XVII вв. в записях ино
странцев» Б.А. Ларина, «Русская правда» как памятник русского
литературного языка», «Слово о полку Игореве»
как памятник
русского литературного языка», «Ломо
носов и русский литера
турный язык», «Очерки по истории русского литературного язы
ка старшего периода» и «Происхождение русского литературного
языка ста
рейшей поры» С.П.
Обнорского, «Русский литератур
ный язык в первой половине XVIII в.» и «Русский литературный
язык во второй половине XVIII в.» Г.О. Винокура, «Краткий
очерк зарождения и первоначального развития русского на
ционального литературного языка» Л.П.
Якубинского, «Очерки
по истории русского литературного языка» В.В.Виноградова;
а также известные словари: «Словарь церковно-славянского и
русского языка» (1847 г.), «Толковый словарь живого велико
русского языка» В.И. Даля (1863
— 1866
гг.), «Словарь рус
языка» под ред. Я.К. Грота (1891—1895 гг.), «Материалы для сло
варя древнерусского языка» И.И. Срезневского, «Словарь рус
ского языка XI—XVII вв.», «Словарь русского языка XVIII
Тем не менее столь значимый вопрос, как происхождение
русского литературного языка, до сих пор не решен однознач
но. Связано это прежде всего с тем, что почти не сохранились
подлинные тексты того времени: произведения древнерусской
литературы мы знаем в основном по спискам периода Москов
Академик А.А. Шахматов, обобщая традиционные взгляды,
сформулировал теорию о церковнославянском происхождении
русского литературного языка. Он полагал, что древнеболгар
ский язык не только стал письменным литературным языком
Киевского государства, но оказал большое влияние на устную
речь образованных слоев Киева уже в X в., поэтому в составе
современного русского литературного языка так много слов и
форм слов древнеболгарской книжной речи. С другой стороны,
исследователь отмечал, что и живая речь рус
ских людей влия
ла на книжный письменный язык. Во «Введении в курс истории
русского языка» утверждается: «Это был язык древнеболгар
ский, но древнеболгарский язык, прошедший через жи
вую рус
скую среду, усвоивший себе русское произношение иноязыч
звуков и ассимилировавшийся живому русскому языку также в
Однако в 1946 г. были опубликованы «Очерки по истории
русского литературного языка старшего периода» С.П. Обнор
ского, где было изложено учение о самобытном развитии рус
ского литературного языка. Исследуя тексты «Русской правды»,
«Слова о полку Игореве», «Поучения» Владимира Мономаха,
«Моления Даниила Заточника», ученый пришел к выводу, что
«русский литературный язык старшего периода», как он назы
вал древнерусский литературный язык, сложился самостоятель
но на основе восточнославянских диалектов. С.П. Обнорский
считал, что русский литературный язык не связан с церковно
славянским, обслуживавшим только нужды церкви и всей рели
гиозной литературы. Этот исследователь писал, что для Древней
Руси была характерна языковая ситуация двуязычия, когда один
язык (собственно древнерусский)
— язык живой, развивающий
ся, обслуживающий все виды коммуникации, а другой (церков
— мертвый, всегда остающийся неизменным и
обслуживающий единственную разновидность коммуникации,
связанную со сферой религиозно-сакральной. Что касается
южнославянских вкраплений в древнерусских памятниках, то
Обнорский утверждал, что все подобные написания были
внесены в тексты позже, в Московский период, после второго
южнославянского влияния, переписчиками. Впрочем, несколь
ко позже академик Обнорский стал менее катогорично говорить
о чисто восточнославянском характере древнерусского литера
Теория С.П. Обнорского о самобытном развитии русско
го литературного языка нашла своих последователей. Один из
— известный лингвист А.И. Горшков, который, в целом при
держиваясь теории восточнославянского происхождения древ
нерусского литературного языка, признает наличие в этом язы
ке южнославянских элементов, о чем пишет в книге «Теория и
история русского литературного языка».
Третий исследователь, внесший весьма значительный вклад
в теорию происхождения русского литературного языка,
— это
академик В.В. Виноградов. В работе «Основные проблемы из
учения образования и развития древне
русского литературного
языка» он изложил теорию о двух типах русского литературного
— книжно-славянском и народно-литературном. В первом
преобладали элементы старославянские, во втором
— восточно
славянские, однако оба типа языка объединялись прежде всего
на основе большого количества общеславянских единиц.
Современное состояние вопроса о происхождении русского
литературного языка связано, с одной стороны, с развитием тра
диционных взглядов на языковую ситуацию в Киевской Руси, а
Теория двуязычия, или билингвизма, которая развивалась, с
одной стороны, Д.С.Лихачевым, а с другой
— Ф.П. Филиным,
гласит, что «литературных языков в Древней Руси было два:
церковнославянский... и древнерусский литературный язык»
(Д.С. Лихачев, «Поэтика древнерусской литературы»), причем
Ф.П. Филин даже выделял две разновидности каждого языка:
собственно церковнославянский язык и славяно-русский язык в
пределах церковнославянского и язык деловой письменности и
частной переписки и язык повествовательной литературы в пре
далах собственно древнерусского.
Б.А. Успенский в таких трудах, как «Языковая ситуация Ки
евской Руси и ее значение для истории русского литературного
языка», «Краткий очерк истории русского литературного язы
ка (XI—XIX вв.)» и «История русского литературного языка»,
сформулировал теорию диглоссии. Диглоссия, с точки зрения
Успенского,
— это такой способ сосуществования двух языко
вых систем в рамках одного языкового коллектива, когда функ
ции этих двух систем «находятся в дополнительном распределе
нии», соответствуя функциям одного языка в обычной ситуации.
То есть наблюдатель-лингвист видит, что функционирует два
языка, а носитель языка воспринимает их как один. При этом
недопустимо использовать книжный язык как разговорный, не
существует параллельных текстов с одинаковым сожержанием,
Теория Б.А. Успенского разделяет вопрос о происхожде
нии русского литературного языка на два: с точки зрения это
го исследователя, собственно литературным языком Киевской
и Московской Руси был церковнославянский, а современный
русский литературный язык начал формироваться на основе
— начале XVIII в.
Термин «диглоссия» использовал и Н.И. Толстой, который
в статье «О древнеславянском литературном языке как общем
литературном языке южных и восточных славян» выдвинул те
зис о древнеславянском языке как общем литературном языке
Еще одна теория, объясняющая происхождение русского ли
тературного языка, это теория Б.А. Ларина, который утверждал,
что для памятников XII—XIII вв. характерен единый «русский
язык сложного состава». Действительно, можно говорить о еди
ном древнерусском литературном языке, поскольку основные
различия церковнославянского и собственно русского языка
были в области фонетики, а грамматические нормы и нормы
употребления слов у старославянского и восточнославянского
Теории Ларина придерживается и автор учебника «Исто
рия русского литературного языка» Е.Г. Ковалевская, которая
считает, что единый древнерусский язык реализовывался в трех
конкретных разновидностях текстов
— языке церковных памят
ников, языке деловой письменности и языке светской литера
1. ОпнцзсЯисд пЯжгдк 3 з упЯвлдмс 6 пЯжгдкЯ пЯансъ Б.Б.
впЯгнбЯ «Нрмнбмъд опнакдлъ зжтцдмзю напЯжнбЯмзю з пЯжбзсзю гпдбмд
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ». Нопдгдкзсд, йЯйзд сзоъ гпдбмд
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ бъгдкюдс зрркдгнбЯсдкы, б цдл рнрснзс
Известно, что в эпоху, предшествующую образованию наци
онального языка и нации, в функции литературного языка мо
жет выступать «чужой» язык. Такими международными литера
академик В.В. Виноградов. В работе «Основные проблемы из
учения образования и развития древне
русского литературного
языка» он изложил теорию о двух типах русского литературного
— книжно-славянском и народно-литературном. В первом
преобладали элементы старославянские, во втором
— восточно
славянские, однако оба типа языка объединялись прежде всего
на основе большого количества общеславянских единиц.
Современное состояние вопроса о происхождении русского
литературного языка связано, с одной стороны, с развитием тра
диционных взглядов на языковую ситуацию в Киевской Руси, а
Теория двуязычия, или билингвизма, которая развивалась, с
одной стороны, Д.С.Лихачевым, а с другой
— Ф.П. Филиным,
гласит, что «литературных языков в Древней Руси было два:
церковнославянский... и древнерусский литературный язык»
(Д.С. Лихачев, «Поэтика древнерусской литературы»), причем
Ф.П. Филин даже выделял две разновидности каждого языка:
собственно церковнославянский язык и славяно-русский язык в
пределах церковнославянского и язык деловой письменности и
частной переписки и язык повествовательной литературы в пре
далах собственно древнерусского.
Б.А. Успенский в таких трудах, как «Языковая ситуация Ки
евской Руси и ее значение для истории русского литературного
языка», «Краткий очерк истории русского литературного язы
ка (XI—XIX вв.)» и «История русского литературного языка»,
сформулировал теорию диглоссии. Диглоссия, с точки зрения
Успенского,
— это такой способ сосуществования двух языко
вых систем в рамках одного языкового коллектива, когда функ
ции этих двух систем «находятся в дополнительном распределе
нии», соответствуя функциям одного языка в обычной ситуации.
То есть наблюдатель-лингвист видит, что функционирует два
языка, а носитель языка воспринимает их как один. При этом
недопустимо использовать книжный язык как разговорный, не
существует параллельных текстов с одинаковым сожержанием,
Теория Б.А. Успенского разделяет вопрос о происхожде
нии русского литературного языка на два: с точки зрения это
го исследователя, собственно литературным языком Киевской
и Московской Руси был церковнославянский, а современный
русский литературный язык начал формироваться на основе
— начале XVIII в.
Термин «диглоссия» использовал и Н.И. Толстой, который
в статье «О древнеславянском литературном языке как общем
литературном языке южных и восточных славян» выдвинул те
зис о древнеславянском языке как общем литературном языке
Еще одна теория, объясняющая происхождение русского ли
тературного языка, это теория Б.А. Ларина, который утверждал,
что для памятников XII—XIII вв. характерен единый «русский
язык сложного состава». Действительно, можно говорить о еди
ном древнерусском литературном языке, поскольку основные
различия церковнославянского и собственно русского языка
были в области фонетики, а грамматические нормы и нормы
употребления слов у старославянского и восточнославянского
Теории Ларина придерживается и автор учебника «Исто
рия русского литературного языка» Е.Г. Ковалевская, которая
считает, что единый древнерусский язык реализовывался в трех
конкретных разновидностях текстов
— языке церковных памят
ников, языке деловой письменности и языке светской литера
1. ОпнцзсЯисд пЯжгдк 3 з упЯвлдмс 6 пЯжгдкЯ пЯансъ Б.Б.
впЯгнбЯ «Нрмнбмъд опнакдлъ зжтцдмзю напЯжнбЯмзю з пЯжбзсзю гпдбмд
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ». Нопдгдкзсд, йЯйзд сзоъ гпдбмд
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ бъгдкюдс зрркдгнбЯсдкы, б цдл рнрснзс
Известно, что в эпоху, предшествующую образованию наци
онального языка и нации, в функции литературного языка мо
жет выступать «чужой» язык. Такими международными литера
турными языками служили латынь (в средневековой Западной
Европе), арабский, персидский, китайский языки (у разных на
родов Востока) и т.п. В
ревней Руси (так же как и в Болгарии,
Сербии, частично в Чехии и
— в еще более узко-церковной сфе
— в Польше) важные сферы культуры
— область культа, науки
и «высокие» жанры литературы
— обслуживал старославянский
язык, конечно, со своеобразными и существенными видоизмене
ниями, с теми творческими приращениями, которые он получил
на той или иной народ
ной почве. На этой базе в
ревней Руси
сложился книжно-славянский тип древнерусского литератур
ного языка. После работ С.П. Обнорского, а затем и Л.П.
бинского, представляющих большой научный интерес как ре
акция против одностороннего представления древнерусского
лите
ратурного языка прямым наследием или потомком старо
славянского или древнеболгарского, у нас история древнерус
ского литературного языка в значительной степени, особенно в
области истории звукового и грамматического строя, невольно
сливалась и смешивалась с историей общенарод
ного разговор
ного восточнославянского языка и утрачивала специфику своего
предмета, все более и более отдаляясь от понимания внутренних
В статье «Основные задачи изучения древнерусской литера
туры...» В.П. Адрианова-Перетц писала: «Лингвистика и лите
ратуроведение со
ветского времени установили, что в светской
литературе, особенно стар
шего периода и второй половины
XVII в., язык большинства памятников в своей основе
— рус
ский, но усваивающий некоторые черты церковносла
вянского;
в религиозно-дидактической литературе
— в основном язык
цер
ковнославянский, который, однако, прибегает к отдельным
формам живой речи по связи с исторической или бытовой темой,
когда она входит в со
держание памятника... Однако и в данном
вопросе можно считать лишь правильно намеченным путь ис
следования. Самый процесс внедрения в литературу русского
языка в его разнообразных видах (просторечный, фольклорный,
документальный, воинский и т.д.), формы борьбы и объ
его с выработанными нормами книжного церковнославянского
языка, причины преобладания то одной, то другой языковой
стихии, все это темы, подлежащие разработке. В итоге должно
быть представлено во всей полноте соотношение в литератур
Прежде всего возникает вопрос: можно ли говорить приме
нительно к письменности эпохи древнерусской народности о
двух литературных языках
— церковнославянском языке рус
ской редакции и литературно обработанном народном восточ
нославянском языке, о двух языках
— хотя и близко родствен
ных, но все же различных и в грамматическом, и в лек
и в структурно-семантическом отношениях? Или же, принимая
во внимание их близкое родство, наличие общих грамматиче
ских и лексико-семантических черт, их тесное взаимодействие,
целесообразнее рас
сматривать их лишь как два типа древне
русского литературного языка? Но предварительно необходимо
сказать несколько слов об объеме лите
ратурно-языковой про
дукции того и другого типа языка и о функциональ
ном разгра
ничении сфер их культурно-общественного применения. Рели
гиозно-просветительный, а отчасти и церковно-дидактический
характер основной функции старославянского языка не про
тиворечит идеологиче
ской структуре древней христианской
восточнославянской культуры. Ре
лигиозно-дидактическое на
правление играло основную роль в культуре европейского сред
невековья... Однако проникновение на Русь старославянского
языка и формирование на его основе книжно-славян
ского типа
древнерусского литературного языка не могло ни стеснить, ни
тем более подавить передачу на письме и дальнейшую литера
турную об
работку восточнославянской народно-поэтической
и историко-мемуарной речевой традиции (ср. язык Начальной
летописи, «Слова о полку Игореве», «Моления Даниила Заточ
ника» и т.д.). Литературно-обработанный, народный тип литера
турного языка не отграничивается и не обособляется от книжно-
славянского типа как особый язык. Вместе с тем это не раз
стили одного и того же литературного языка, так как они не
ются в рамках одной языковой структуры и применяются
в разных сферах культуры и с разными функциями. Тут дают
себя знать специфические закономерности функционирования
турными языками служили латынь (в средневековой Западной
Европе), арабский, персидский, китайский языки (у разных на
родов Востока) и т.п. В
ревней Руси (так же как и в Болгарии,
Сербии, частично в Чехии и
— в еще более узко-церковной сфе
— в Польше) важные сферы культуры
— область культа, науки
и «высокие» жанры литературы
— обслуживал старославянский
язык, конечно, со своеобразными и существенными видоизмене
ниями, с теми творческими приращениями, которые он получил
на той или иной народ
ной почве. На этой базе в
ревней Руси
сложился книжно-славянский тип древнерусского литератур
ного языка. После работ С.П. Обнорского, а затем и Л.П.
бинского, представляющих большой научный интерес как ре
акция против одностороннего представления древнерусского
лите
ратурного языка прямым наследием или потомком старо
славянского или древнеболгарского, у нас история древнерус
ского литературного языка в значительной степени, особенно в
области истории звукового и грамматического строя, невольно
сливалась и смешивалась с историей общенарод
ного разговор
ного восточнославянского языка и утрачивала специфику своего
предмета, все более и более отдаляясь от понимания внутренних
В статье «Основные задачи изучения древнерусской литера
туры...» В.П. Адрианова-Перетц писала: «Лингвистика и лите
ратуроведение со
ветского времени установили, что в светской
литературе, особенно стар
шего периода и второй половины
XVII в., язык большинства памятников в своей основе
— рус
ский, но усваивающий некоторые черты церковносла
вянского;
в религиозно-дидактической литературе
— в основном язык
цер
ковнославянский, который, однако, прибегает к отдельным
формам живой речи по связи с исторической или бытовой темой,
когда она входит в со
держание памятника... Однако и в данном
вопросе можно считать лишь правильно намеченным путь ис
следования. Самый процесс внедрения в литературу русского
языка в его разнообразных видах (просторечный, фольклорный,
документальный, воинский и т.д.), формы борьбы и объ
его с выработанными нормами книжного церковнославянского
языка, причины преобладания то одной, то другой языковой
стихии, все это темы, подлежащие разработке. В итоге должно
быть представлено во всей полноте соотношение в литератур
Прежде всего возникает вопрос: можно ли говорить приме
нительно к письменности эпохи древнерусской народности о
двух литературных языках
— церковнославянском языке рус
ской редакции и литературно обработанном народном восточ
нославянском языке, о двух языках
— хотя и близко родствен
ных, но все же различных и в грамматическом, и в лек
и в структурно-семантическом отношениях? Или же, принимая
во внимание их близкое родство, наличие общих грамматиче
ских и лексико-семантических черт, их тесное взаимодействие,
целесообразнее рас
сматривать их лишь как два типа древне
русского литературного языка? Но предварительно необходимо
сказать несколько слов об объеме лите
ратурно-языковой про
дукции того и другого типа языка и о функциональ
ном разгра
ничении сфер их культурно-общественного применения. Рели
гиозно-просветительный, а отчасти и церковно-дидактический
характер основной функции старославянского языка не про
тиворечит идеологиче
ской структуре древней христианской
восточнославянской культуры. Ре
лигиозно-дидактическое на
правление играло основную роль в культуре европейского сред
невековья... Однако проникновение на Русь старославянского
языка и формирование на его основе книжно-славян
ского типа
древнерусского литературного языка не могло ни стеснить, ни
тем более подавить передачу на письме и дальнейшую литера
турную об
работку восточнославянской народно-поэтической
и историко-мемуарной речевой традиции (ср. язык Начальной
летописи, «Слова о полку Игореве», «Моления Даниила Заточ
ника» и т.д.). Литературно-обработанный, народный тип литера
турного языка не отграничивается и не обособляется от книжно-
славянского типа как особый язык. Вместе с тем это не раз
стили одного и того же литературного языка, так как они не
ются в рамках одной языковой структуры и применяются
в разных сферах культуры и с разными функциями. Тут дают
себя знать специфические закономерности функционирования
и развития литературных языков в эпохи до образования наций
Об огромном количестве древнерусских памятников цер
ковно-книжного характера можно составить довольно отчет
ливое представление по дан
ным, собранным в работе Б.В. Са
пунова «Некоторые соображения о древ
нерусской книжности
XI—XIII вв.». Число сохранившихся древнерус
ских памят
ников XI—XIV вв., по подсчетам Н.В. Волкова, произведен
ным в конце XIX в.,
— 691; в настоящее время таких текстов
насчитывается около 1000. Но уцелевший от
ревней Руси
рукописный фонд
— лишь незначительная часть всей сово
купности книжных сокровищ древне
русского государства.
Для решения вопроса о примерном общем количе
стве цер
ковных книг, бытовавших на Руси, Б.В.
Сапунов прежде все
го стремится произвести подсчет церквей и
— на основе этого
подсчета
— определить общую сумму необходимых церковно-
богослужебных книг. В дальнейшем пользуемся в основном
его разысканиями. Полного списка всех церквей X—XIII вв.
установить невозможно. Однако приблизитель
ное количество
городов в
ревней Руси X—XIII
вв. определено. В
шом
древнерусском городе находилось не меньше двух церквей
(средний приход включал в себя около 500
человек), в боль
ших городах с населе
нием в несколько тысяч человек, иногда
даже до 20
000 жителей, число церквей равнялось нескольким
десяткам, а иногда доходило до сотни и даже больше (в Нов
городе упоминается до середины XIII в. 125
вей, в Киеве
названо 49
церквей, во Владимире на Клязьме
— 21
церковь
и т.д.). Всего в 251 городе
ревней Руси в начале XIII
в. на
считывается около 1000 церквей, а вероятнее всего их было
значительно больше. Сюда необходимо присоединить боль
шое количество сельских церквей. По мнению А.И. Яковлева,
на территории древнерусского го
сударства в XI—XIII
вв. про
живало около 6—8 миллионов жителей
— при общей числен
ности городского населения Киевской Руси приблизи
тельно
в 500
000—600 000 человек (что составляло 6—8% от общего
числа населения страны). Эта цифра, по мнению Б.В. Сапуно
ва, может слу
жить исходной точкой для установления общего
числа книг, обращав
шихся в
ревней Руси, книжный фонд ко
торой вовсе не ограничивался одной церковно-богослужебной
литературой. В
самом деле, монастыри были центрами книж
ности и средневековой образованности. Богатые мо
настыри
могли предоставить инокам большие возможности свободно
зани
маться как литературным трудом, так и переписыванием
книг. Они распо
лагали хорошими библиотеками. В летопи
сях упоминаются и частные книжные собрания. Книги нужны
были и школам. Чтобы дети «нарочитой чади» могли осво
ить премудрость «учения книжного», необходимо было иметь
определенное число книг, по которым можно было учить и
учиться. Все это свидетельствует о широком объеме славян
ской церковно-книжной культуры в
ревней Руси.
Кроме того, следует учитывать значительное количество
монастырей в
ревней Руси, а также наличие двух-трех де
сятков тысяч домовых церк
вей. Общие итоги исследования
Сапунова таковы: «2000 церквей городских приходских,
2000—3000
городских домовых, 5000—6000 при
ходских сель
ских, 2000
монастырей... Всего за 250 лет по всей Руси было
Принимая в соображение требования церковного устава,
или Типи
кона, можно определить предельный минимум книг
для приходской или домовой церкви в 8 экземпляров (Еванге
лие апракос, Апостол апракос, Служебник, Требник, Псалтырь,
Триодь постная, Триодь цветная, Минея общая). Для соверше
ния службы в 10 000 церквах и 2000 монастырях нужно было
иметь около 85 000 книг. При воспроизведении истории древ
нерусско
го литературного языка нельзя не считаться с этим
культурно-историческим фактом. Кроме того, сюда же следу
ет отнести развивав
шиеся на базе книжно-славянского типа
древнерус
ского литературного языка произведения житийной,
апокрифической, проповеднической и дру
гой религиозно-
дидактической литературы. Гораздо труднее составить точное
представление об общем количестве и составе обращавшихся
ревней Руси светских, обиходно-деловых и художествен
ных произведений. Широкое распространение грамотности
среди простых людей
ревней Руси бесспорно доказывается
и развития литературных языков в эпохи до образования наций
Об огромном количестве древнерусских памятников цер
ковно-книжного характера можно составить довольно отчет
ливое представление по дан
ным, собранным в работе Б.В. Са
пунова «Некоторые соображения о древ
нерусской книжности
XI—XIII вв.». Число сохранившихся древнерус
ских памят
ников XI—XIV вв., по подсчетам Н.В. Волкова, произведен
ным в конце XIX в.,
— 691; в настоящее время таких текстов
насчитывается около 1000. Но уцелевший от
ревней Руси
рукописный фонд
— лишь незначительная часть всей сово
купности книжных сокровищ древне
русского государства.
Для решения вопроса о примерном общем количе
стве цер
ковных книг, бытовавших на Руси, Б.В.
Сапунов прежде все
го стремится произвести подсчет церквей и
— на основе этого
подсчета
— определить общую сумму необходимых церковно-
богослужебных книг. В дальнейшем пользуемся в основном
его разысканиями. Полного списка всех церквей X—XIII вв.
установить невозможно. Однако приблизитель
ное количество
городов в
ревней Руси X—XIII
вв. определено. В
шом
древнерусском городе находилось не меньше двух церквей
(средний приход включал в себя около 500
человек), в боль
ших городах с населе
нием в несколько тысяч человек, иногда
даже до 20
000 жителей, число церквей равнялось нескольким
десяткам, а иногда доходило до сотни и даже больше (в Нов
городе упоминается до середины XIII в. 125
вей, в Киеве
названо 49
церквей, во Владимире на Клязьме
— 21
церковь
и т.д.). Всего в 251 городе
ревней Руси в начале XIII
в. на
считывается около 1000 церквей, а вероятнее всего их было
значительно больше. Сюда необходимо присоединить боль
шое количество сельских церквей. По мнению А.И. Яковлева,
на территории древнерусского го
сударства в XI—XIII
вв. про
живало около 6—8 миллионов жителей
— при общей числен
ности городского населения Киевской Руси приблизи
тельно
в 500
000—600 000 человек (что составляло 6—8% от общего
числа населения страны). Эта цифра, по мнению Б.В. Сапуно
ва, может слу
жить исходной точкой для установления общего
числа книг, обращав
шихся в
ревней Руси, книжный фонд ко
торой вовсе не ограничивался одной церковно-богослужебной
литературой. В
самом деле, монастыри были центрами книж
ности и средневековой образованности. Богатые мо
настыри
могли предоставить инокам большие возможности свободно
зани
маться как литературным трудом, так и переписыванием
книг. Они распо
лагали хорошими библиотеками. В летопи
сях упоминаются и частные книжные собрания. Книги нужны
были и школам. Чтобы дети «нарочитой чади» могли осво
ить премудрость «учения книжного», необходимо было иметь
определенное число книг, по которым можно было учить и
учиться. Все это свидетельствует о широком объеме славян
ской церковно-книжной культуры в
ревней Руси.
Кроме того, следует учитывать значительное количество
монастырей в
ревней Руси, а также наличие двух-трех де
сятков тысяч домовых церк
вей. Общие итоги исследования
Сапунова таковы: «2000 церквей городских приходских,
2000—3000
городских домовых, 5000—6000 при
ходских сель
ских, 2000
монастырей... Всего за 250 лет по всей Руси было
Принимая в соображение требования церковного устава,
или Типи
кона, можно определить предельный минимум книг
для приходской или домовой церкви в 8 экземпляров (Еванге
лие апракос, Апостол апракос, Служебник, Требник, Псалтырь,
Триодь постная, Триодь цветная, Минея общая). Для соверше
ния службы в 10 000 церквах и 2000 монастырях нужно было
иметь около 85 000 книг. При воспроизведении истории древ
нерусско
го литературного языка нельзя не считаться с этим
культурно-историческим фактом. Кроме того, сюда же следу
ет отнести развивав
шиеся на базе книжно-славянского типа
древнерус
ского литературного языка произведения житийной,
апокрифической, проповеднической и дру
гой религиозно-
дидактической литературы. Гораздо труднее составить точное
представление об общем количестве и составе обращавшихся
ревней Руси светских, обиходно-деловых и художествен
ных произведений. Широкое распространение грамотности
среди простых людей
ревней Руси бесспорно доказывается
скими находками последнего времени (надпися
ми
— клеймами на кирпи
чах, на пряслицах, глиняных сосудах
и других изделиях, а также на ре
месленных орудиях). Новго
родские берестяные грамоты проливают новый свет на культу
ру письма в
ревней Руси. Превращение списывания книг с
XII в. в светскую профессию свидетельствует о быстром росте
ности среди посадского населения древнерусских горо
дов на рубеже XI— XII вв. И все же точных данных об объеме
литературно-светской продук
ции в
ревней Руси до XV—
вв. у нас нет.
Б.В. Сапунов в своей работе о древнерусской книжности
XI—XIII вв.
— на основе косвенных свидетельств о широком
распространении грамот
ности в древнерусском государстве

явно склонен преувеличивать коли
чество древнерусских свет
ских книг. Он пишет об этом так: «В настоя
щее время трудно
ответить на вопрос, в каком соотношении находились церков
ные и светские книги в домонгольское время. Однако ясно,
что отношение это не может быть выведено из соотношения
дошедших до на
ших дней книг светского и церковного со
держания. Можно предположить, что если число церковных
книг приближалось к сотне тысяч, то общее количество книг,
бывших в обращении в древнерусском государстве с X века по
год, должно исчисляться порядком сотен тысяч единиц»
Однако «грамотность» и «литературность»
— понятия раз
ные. И какое литературно-жанровое содержание включается в
термин «светские книги»
— остается неясным. Поэтому, если
даже согласиться с тем поло
жением, что «книги, дошедшие до
наших дней, составляют, видимо, доли процента от общего коли
чества книг домонгольского времени» (стр. 330), все же отсюда
еще очень далеко до решения вопроса о соотношении и взаимо
действии церковной и светской книжности в культуре
Руси.
Во всяком случае, необходимо признать наличие двух основ
ных пото
ков в составе древнерусской литературы и двух типов
древнерусского ли
тературного языка, находившихся в живом
Однако о внутреннем структурном единстве двух основных
типов литературного языка говорить невозможно. Поэтому при
менительно к этой эпохе вполне оправдан термин «языковой ду
ализм»; при этом лучше говорить не о двух литературных язы
— русском и церковнославянском, а о двух основных типах
древнерусского литературного языка
— книжно-славянском и
народно-бытовом, или ли
тературно-народном. Промежуточные
разновидности литературной речи до XVI в. образуются не на
основе синтеза, органического объединения или сочетания этих
двух типов русского литературного языка, а путем их смеше
ния или чередования
— в зависимости от содержания и целе
вой направленности изложения. Структурные различия между
вянским и письменно-народным типами русского
литературного языка не только охватывают их произноситель
ные системы, их лексико-фразеологический состав и систему
словообразования, но и глубоко затрагивают основы их грамма
тического строя, например парадигмы склонения и спря
Функционально-стилистические различия могут быть обна
ружены лишь внутри того или иного типа языка, хотя самые
типы далеко не всегда реализуются в чистом виде в композиции
целого произведения. К древнерусскому литературному языку
применимо понятие «система динамической координации двух
Постепенное изживание тех элементов книжно-славянской
языковой структуры, которые или не соответствуют народно
му русскому языку, или не согласуются с ним, временное со
хранение их лишь в виде отдель
ных «примет» или средств экс
прессивной окраски, осознание синоними
ческих соответствий
и соотношений между разными формами, словами и оборотами
обоих типов русского литературного языка, формирование в
связи с этим единого структурно-языкового ядра литературно
го выра
— все это и многое другое уже начиная с XVI в.,
особенно со вто
рой его половины, ведет к постепенному преоб
разованию русского лите
ратурного языка как сочетания двух
языковых типов в систему трех стилей единого литературного
скими находками последнего времени (надпися
ми
— клеймами на кирпи
чах, на пряслицах, глиняных сосудах
и других изделиях, а также на ре
месленных орудиях). Новго
родские берестяные грамоты проливают новый свет на культу
ру письма в
ревней Руси. Превращение списывания книг с
XII в. в светскую профессию свидетельствует о быстром росте
ности среди посадского населения древнерусских горо
дов на рубеже XI— XII вв. И все же точных данных об объеме
литературно-светской продук
ции в
ревней Руси до XV—
вв. у нас нет.
Б.В. Сапунов в своей работе о древнерусской книжности
XI—XIII вв.
— на основе косвенных свидетельств о широком
распространении грамот
ности в древнерусском государстве

явно склонен преувеличивать коли
чество древнерусских свет
ских книг. Он пишет об этом так: «В настоя
щее время трудно
ответить на вопрос, в каком соотношении находились церков
ные и светские книги в домонгольское время. Однако ясно,
что отношение это не может быть выведено из соотношения
дошедших до на
ших дней книг светского и церковного со
держания. Можно предположить, что если число церковных
книг приближалось к сотне тысяч, то общее количество книг,
бывших в обращении в древнерусском государстве с X века по
год, должно исчисляться порядком сотен тысяч единиц»
Однако «грамотность» и «литературность»
— понятия раз
ные. И какое литературно-жанровое содержание включается в
термин «светские книги»
— остается неясным. Поэтому, если
даже согласиться с тем поло
жением, что «книги, дошедшие до
наших дней, составляют, видимо, доли процента от общего коли
чества книг домонгольского времени» (стр. 330), все же отсюда
еще очень далеко до решения вопроса о соотношении и взаимо
действии церковной и светской книжности в культуре
Руси.
Во всяком случае, необходимо признать наличие двух основ
ных пото
ков в составе древнерусской литературы и двух типов
древнерусского ли
тературного языка, находившихся в живом
Однако о внутреннем структурном единстве двух основных
типов литературного языка говорить невозможно. Поэтому при
менительно к этой эпохе вполне оправдан термин «языковой ду
ализм»; при этом лучше говорить не о двух литературных язы
— русском и церковнославянском, а о двух основных типах
древнерусского литературного языка
— книжно-славянском и
народно-бытовом, или ли
тературно-народном. Промежуточные
разновидности литературной речи до XVI в. образуются не на
основе синтеза, органического объединения или сочетания этих
двух типов русского литературного языка, а путем их смеше
ния или чередования
— в зависимости от содержания и целе
вой направленности изложения. Структурные различия между
вянским и письменно-народным типами русского
литературного языка не только охватывают их произноситель
ные системы, их лексико-фразеологический состав и систему
словообразования, но и глубоко затрагивают основы их грамма
тического строя, например парадигмы склонения и спря
Функционально-стилистические различия могут быть обна
ружены лишь внутри того или иного типа языка, хотя самые
типы далеко не всегда реализуются в чистом виде в композиции
целого произведения. К древнерусскому литературному языку
применимо понятие «система динамической координации двух
Постепенное изживание тех элементов книжно-славянской
языковой структуры, которые или не соответствуют народно
му русскому языку, или не согласуются с ним, временное со
хранение их лишь в виде отдель
ных «примет» или средств экс
прессивной окраски, осознание синоними
ческих соответствий
и соотношений между разными формами, словами и оборотами
обоих типов русского литературного языка, формирование в
связи с этим единого структурно-языкового ядра литературно
го выра
— все это и многое другое уже начиная с XVI в.,
особенно со вто
рой его половины, ведет к постепенному преоб
разованию русского лите
ратурного языка как сочетания двух
языковых типов в систему трех стилей единого литературного
2. ОпнцзсЯисд рсЯсыэ А.А. АкдйрддбЯ зж «Ьмхзйкнодгзз «РкнбЯ н
онкйт Звнпдбд», онрбюшдммтэ гпдбмдптррйнлт кзсдпЯстпмнлт южъйт з
нспЯеЯэштэ нгмт зж рнбпдлдммъф сднпзи н южъйнбни рзстЯхзз б
дбрйни Птрз. Нопдгдкзсд, цыэ сднпзэ Ябснп рсЯсыз рцзсЯдс мЯзанкдд
ПАСТПМЪИ
Л.
— это
такой яз., соц. функции которого не ограничиваются обиходным
(как у диалекта) или профессиональным (как у жаргона) при
менением, но охватывают обл. религии, идеологии, права, худ.
творчества, т.е. все общественно значимые коммуникативные
сферы. Набор функций Л.
Я. отражает уровень общественно-ист.
развития, поэтому в разные эпохи он бывает различен. В эпоху
феод. средневековья Л.
Я. вовсе не использовался для обиход
ного употребления. В новое время его применение в лит.-худ.
творчестве воспринимается как его основная функция, так что
Теория Л.
Я. разработана на совр. материале. Ему приписы
ваются следующие основные свойства. 1) Омнифункциональ
ность, т.е. применимость во всех социально-коммуникативных
сферах. 2) Обязательность для всех членов данного языкового
коллектива. 3) Стилистич. дифференцированность, что позво
ляет ему, сохраняя единство, иметь специальные средства для
различных по содержанию сфер употребления. 4) Кодифици
рованность, т.е. наличие таких норм, которые предписаны на
основании авторитетного круга источников и закреплены в
грамматиках и словарях. Ист. своеобразие Л.
Я. средневековья,
в данном случае киевской эпохи, заключается в том, что вм. этих
четырех признаков выявляются следующие. 1) Л.
Я. не обладает
лингвистич. единством, яз. отдельных жанров заметно различа
ется по своим лингвистич. параметрам. Действительно, на Руси
такие жанры, как Священное Писание, литургия, гомилетика,
агиография и т.п., пользуются церковнослав. яз.; «Русская прав
да» и акты написаны на рус. деловом яз.; яз. летописи в основном
представляет собою смесь церковнослав. и рус. элементов. Таким
образом, как целое Л.
Я. складывается на функциональной осно
ве из гетерогенных лингвистич. систем, которые не обязательно
должны быть автохтонными. 2) Единственным репрезантантом
Я. выступает письм. его форма. Обиходная речь не входит в
его функциональную сферу, используя местные диалекты. Уст.
использование Л.
Я. ограничивается рецитацией определенного
набора письм. текстов. 3) Вместо обязательности для всех членов
об-ва и стилистич. дифференцированности
— обусловленность
содержанием текста его языковой формы, т.е. грамоты нужно
писать по-русски, службы и жития
— по-церковнославянски.
Кодификация осуществляется только в неявном виде: ста
бильность норм поддерживается ориентацией на образцы. Ве
дущими жанрами, воплощающими в себе идеальную норму,
являются Писание, литургика. Авторитет текста связан не с его
языковым обликом (лингвистич. корректностью), а с его местом
Переход от средневекового типа Л.
Я. к типу совр. Л.
Я. свя
зан с введением книгопечатания, которое нуждается не в образ
цах, а в кодификации нормы, и с образованием нации, что при
водит к слому большинства внутр. перегородок и образованию
единого коллектива с тождеств. языковыми навыками.
Сравнение социолингвистич. ситуации Киевской Руси
с совр. ей ситуацией в Европе обнаруживает сходства и раз
личия. В Европе место церковнослав. яз. занимала латынь, и
большинство только что назв. признаков средневековой социо
лингвистич. ситуации проявлялось в Европе сходным образом.
Однако, если Русь осталась при своем автохтонном правовом
устройстве («Русская правда»), Европа приняла рим. право, в
сфере которого долгое время исключительно господствовала
латынь, а местные яз. использовались лишь в весьма малой сте
пени. При очевидных недостатках такого положения с ним были
связаны известные достоинства, ибо местные яз., не обладая
юридич. функцией, свободнее развивались в сфере худ. слова.
Лингвистич. различия между латынью и местными яз. (особен
но на севере Европы) были несравненно большими, чем между
церковнослав. и рус. деловым яз. И хотя латынь вбирала в себя
некоторые местные элементы (прежде всего в лексике), таких
сложных лингвистич. смесей, как в рус. летописи, в текстах ев
2. ОпнцзсЯисд рсЯсыэ А.А. АкдйрддбЯ зж «Ьмхзйкнодгзз «РкнбЯ н
онкйт Звнпдбд», онрбюшдммтэ гпдбмдптррйнлт кзсдпЯстпмнлт южъйт з
нспЯеЯэштэ нгмт зж рнбпдлдммъф сднпзи н южъйнбни рзстЯхзз б
дбрйни Птрз. Нопдгдкзсд, цыэ сднпзэ Ябснп рсЯсыз рцзсЯдс мЯзанкдд
ПАСТПМЪИ
Л.
— это
такой яз., соц. функции которого не ограничиваются обиходным
(как у диалекта) или профессиональным (как у жаргона) при
менением, но охватывают обл. религии, идеологии, права, худ.
творчества, т.е. все общественно значимые коммуникативные
сферы. Набор функций Л.
Я. отражает уровень общественно-ист.
развития, поэтому в разные эпохи он бывает различен. В эпоху
феод. средневековья Л.
Я. вовсе не использовался для обиход
ного употребления. В новое время его применение в лит.-худ.
творчестве воспринимается как его основная функция, так что
Теория Л.
Я. разработана на совр. материале. Ему приписы
ваются следующие основные свойства. 1) Омнифункциональ
ность, т.е. применимость во всех социально-коммуникативных
сферах. 2) Обязательность для всех членов данного языкового
коллектива. 3) Стилистич. дифференцированность, что позво
ляет ему, сохраняя единство, иметь специальные средства для
различных по содержанию сфер употребления. 4) Кодифици
рованность, т.е. наличие таких норм, которые предписаны на
основании авторитетного круга источников и закреплены в
грамматиках и словарях. Ист. своеобразие Л.
Я. средневековья,
в данном случае киевской эпохи, заключается в том, что вм. этих
четырех признаков выявляются следующие. 1) Л.
Я. не обладает
лингвистич. единством, яз. отдельных жанров заметно различа
ется по своим лингвистич. параметрам. Действительно, на Руси
такие жанры, как Священное Писание, литургия, гомилетика,
агиография и т.п., пользуются церковнослав. яз.; «Русская прав
да» и акты написаны на рус. деловом яз.; яз. летописи в основном
представляет собою смесь церковнослав. и рус. элементов. Таким
образом, как целое Л.
Я. складывается на функциональной осно
ве из гетерогенных лингвистич. систем, которые не обязательно
должны быть автохтонными. 2) Единственным репрезантантом
Я. выступает письм. его форма. Обиходная речь не входит в
его функциональную сферу, используя местные диалекты. Уст.
использование Л.
Я. ограничивается рецитацией определенного
набора письм. текстов. 3) Вместо обязательности для всех членов
об-ва и стилистич. дифференцированности
— обусловленность
содержанием текста его языковой формы, т.е. грамоты нужно
писать по-русски, службы и жития
— по-церковнославянски.
Кодификация осуществляется только в неявном виде: ста
бильность норм поддерживается ориентацией на образцы. Ве
дущими жанрами, воплощающими в себе идеальную норму,
являются Писание, литургика. Авторитет текста связан не с его
языковым обликом (лингвистич. корректностью), а с его местом
Переход от средневекового типа Л.
Я. к типу совр. Л.
Я. свя
зан с введением книгопечатания, которое нуждается не в образ
цах, а в кодификации нормы, и с образованием нации, что при
водит к слому большинства внутр. перегородок и образованию
единого коллектива с тождеств. языковыми навыками.
Сравнение социолингвистич. ситуации Киевской Руси
с совр. ей ситуацией в Европе обнаруживает сходства и раз
личия. В Европе место церковнослав. яз. занимала латынь, и
большинство только что назв. признаков средневековой социо
лингвистич. ситуации проявлялось в Европе сходным образом.
Однако, если Русь осталась при своем автохтонном правовом
устройстве («Русская правда»), Европа приняла рим. право, в
сфере которого долгое время исключительно господствовала
латынь, а местные яз. использовались лишь в весьма малой сте
пени. При очевидных недостатках такого положения с ним были
связаны известные достоинства, ибо местные яз., не обладая
юридич. функцией, свободнее развивались в сфере худ. слова.
Лингвистич. различия между латынью и местными яз. (особен
но на севере Европы) были несравненно большими, чем между
церковнослав. и рус. деловым яз. И хотя латынь вбирала в себя
некоторые местные элементы (прежде всего в лексике), таких
сложных лингвистич. смесей, как в рус. летописи, в текстах ев
Бесписьм. об-во может находиться на сравнительно высоком
уровне культуры и обладать сложной структурой при закреплен
ности и устойчивости некоторых социально значимых устно-
речевых жанров. Нужно предполагать, что в Киевской Руси X в.
существовали следующие устойчивые формы яз. 1) Яз. обычно
го права, который в виде набора афоризмов, речений, формул со
хранял действующие правовые нормы. Им пользовались князья,
их поверенные при отправлении адм. и суд. полномочий. 2) Яз.
междунар. и междукняж. официальных сношений (посольские
речи). 3) Яз. религ. культа. О его влиятельности говорит тот факт,
что часть языч. религ. терминологии была усвоена христиан
ством во всех слав. землях (слова «Бог», «рай», «черт», «грех»).
Яз. уст. худ. словесности. Все эти речевые жанры должны
были оставаться более стабильными, чем обиходная речь, и со
хранять в себе, таким образом, известное количество архаизмов,
Письмо и грамотность могли иметь определенное распро
странение на Руси в X в., в какой-то мере они нужны для ве
дения торг. операций, могут использоваться в магич. функциях.
Однако ни одна из перечисл. сфер с устойчивыми языковыми
формами в письме не нуждалась. С принятием христианства
впервые появилась такая коммуникативная сфера, которая не
может существовать без письма, ибо христ. вероучение и богос
Богатая христ. письменность пришла на Русь в готовом виде
из Болгарии, в меньшем количестве из Чехии. Потребности церк.
богослужения в восточнослав. землях обеспечивались рукопис
ным копированием южно- и западнослав. оригиналов, напис. на
церковнослав. (староболг., старослав.) яз. В ходе переписки на
Руси орфографич. норма южнослав. текстов больше или мень
ше нарушалась, ибо фонетика живой восточнослав. речи нахо
дилась в разногласии с орфографич. нормами, сложившимися
на базе южнослав. фонетики. Нарушения были хаотичны и бес
Я. вост. славян.
Только с появлением собств. восточнослав. текстов, ориги
нальных и переводных, орфографич. пестрота уступает место
относительной упорядоченности, в которой, напр., на месте
всегда выступает
, за юсом малым закрепляет
ся обозначение гласного
после мягких согласных, редуциро
ванные предшествуют плавным (пълкъ) и т.д. При отсутствии
кодекса, т.е. прямых предписаний и правил, орфография может
приобрести устойчивость и однозначность только через опору
на звуковую систему живой речи. Новые орфографич. нормы
при переписке охватили и южнослав. тексты, прежде всего са
мые распростр. и связ. с практикой богослужения Евангелие и
Псалтирь. Уже в XII в. все восточнослав. рукописи независимо
от происхождения заключенного в них текста пишутся по одной
В своих лингвистич. формах собственно восточнослав. тек
сты ориентировались на южнослав. образцы. Этим обстоятель
ством было обусловлено подавляющее преобладание таких юж
нослав. фонетич. явлений, как неполногласие или причастия с
суф. -
-, широкое распространение лексики, пришедшей в со
ставе текстов со слав. юга (в частности, вся христ. терминология
греч., лат., нем. происхождения, кальки по греч. моделям, даже
строевые элементы: аще, бъшию, въину, таче и т.д.). Короче гово
Так церковнослав. яз., возникший на слав. юге и в определен
ной степени чуждый восточнослав. языковым нормам, стал не
только священным (т.е. яз. церкви и богослужения), но и Л.
у вост. славян. Это ист. развитие было обусловлено принятием
громадного корпуса христ. текстов, возникших на слав. юге.
Но в лингвистич. строе восточнослав. по происхождению
текстов заметны и местные черты. В грамматике это прежде все
го хорошо известные различия в наборе флексий: род. пад. ед. ч.
(болг.) и овьц
(рус.), твор. пад. ед. ч.
впЯгщлщ
наст. вр.
и
, продленный имперфект
и
др. Восточнослав. грамматич. формы могли иногда внедряться
Этого почти не случалось с лексикой, при простом копиро
вании количество лексич. замен незначительно. Систематич.
обновление словаря производится при редактировании и имеет
стилистич. основание. Причины, по которым в оригинальные
восточнослав. тексты входили слова, не известные южнослав.
Бесписьм. об-во может находиться на сравнительно высоком
уровне культуры и обладать сложной структурой при закреплен
ности и устойчивости некоторых социально значимых устно-
речевых жанров. Нужно предполагать, что в Киевской Руси X в.
существовали следующие устойчивые формы яз. 1) Яз. обычно
го права, который в виде набора афоризмов, речений, формул со
хранял действующие правовые нормы. Им пользовались князья,
их поверенные при отправлении адм. и суд. полномочий. 2) Яз.
междунар. и междукняж. официальных сношений (посольские
речи). 3) Яз. религ. культа. О его влиятельности говорит тот факт,
что часть языч. религ. терминологии была усвоена христиан
ством во всех слав. землях (слова «Бог», «рай», «черт», «грех»).
Яз. уст. худ. словесности. Все эти речевые жанры должны
были оставаться более стабильными, чем обиходная речь, и со
хранять в себе, таким образом, известное количество архаизмов,
Письмо и грамотность могли иметь определенное распро
странение на Руси в X в., в какой-то мере они нужны для ве
дения торг. операций, могут использоваться в магич. функциях.
Однако ни одна из перечисл. сфер с устойчивыми языковыми
формами в письме не нуждалась. С принятием христианства
впервые появилась такая коммуникативная сфера, которая не
может существовать без письма, ибо христ. вероучение и богос
Богатая христ. письменность пришла на Русь в готовом виде
из Болгарии, в меньшем количестве из Чехии. Потребности церк.
богослужения в восточнослав. землях обеспечивались рукопис
ным копированием южно- и западнослав. оригиналов, напис. на
церковнослав. (староболг., старослав.) яз. В ходе переписки на
Руси орфографич. норма южнослав. текстов больше или мень
ше нарушалась, ибо фонетика живой восточнослав. речи нахо
дилась в разногласии с орфографич. нормами, сложившимися
на базе южнослав. фонетики. Нарушения были хаотичны и бес
Я. вост. славян.
Только с появлением собств. восточнослав. текстов, ориги
нальных и переводных, орфографич. пестрота уступает место
относительной упорядоченности, в которой, напр., на месте
всегда выступает
, за юсом малым закрепляет
ся обозначение гласного
после мягких согласных, редуциро
ванные предшествуют плавным (пълкъ) и т.д. При отсутствии
кодекса, т.е. прямых предписаний и правил, орфография может
приобрести устойчивость и однозначность только через опору
на звуковую систему живой речи. Новые орфографич. нормы
при переписке охватили и южнослав. тексты, прежде всего са
мые распростр. и связ. с практикой богослужения Евангелие и
Псалтирь. Уже в XII в. все восточнослав. рукописи независимо
от происхождения заключенного в них текста пишутся по одной
В своих лингвистич. формах собственно восточнослав. тек
сты ориентировались на южнослав. образцы. Этим обстоятель
ством было обусловлено подавляющее преобладание таких юж
нослав. фонетич. явлений, как неполногласие или причастия с
суф. -
-, широкое распространение лексики, пришедшей в со
ставе текстов со слав. юга (в частности, вся христ. терминология
греч., лат., нем. происхождения, кальки по греч. моделям, даже
строевые элементы: аще, бъшию, въину, таче и т.д.). Короче гово
Так церковнослав. яз., возникший на слав. юге и в определен
ной степени чуждый восточнослав. языковым нормам, стал не
только священным (т.е. яз. церкви и богослужения), но и Л.
у вост. славян. Это ист. развитие было обусловлено принятием
громадного корпуса христ. текстов, возникших на слав. юге.
Но в лингвистич. строе восточнослав. по происхождению
текстов заметны и местные черты. В грамматике это прежде все
го хорошо известные различия в наборе флексий: род. пад. ед. ч.
(болг.) и овьц
(рус.), твор. пад. ед. ч.
впЯгщлщ
наст. вр.
и
, продленный имперфект
и
др. Восточнослав. грамматич. формы могли иногда внедряться
Этого почти не случалось с лексикой, при простом копиро
вании количество лексич. замен незначительно. Систематич.
обновление словаря производится при редактировании и имеет
стилистич. основание. Причины, по которым в оригинальные
восточнослав. тексты входили слова, не известные южнослав.
образцам, легко понять. Это и неумение подобрать нужное слово
южнослав. лексикона, и необходимость обозначить специфич.
реалии восточнослав. жизни. Помимо того действуют и более
сложные в лингвистич. отношении мотивы. Прежде всего, не
возможность во мн. случаях надежно разграничить южнослав. и
восточнослав. языковые средства, но наряду с этим и отсутствие
строгой установки на изгнание восточнослав. стихии. Поэтому
рядом с восточнославянизмами, не имеющими формальных
примет своего происхождения (грамота, скалва
— весы, тивун,
истьць, думьца
— советник), находятся слова с рус. полногла
сием: огород
— сад, черес, кошелек, голова, золотой и т.п. Избе
жать их было бы нетрудно, если бы соответствующее требование
было таким непреложным, как в XV в., когда переписчики почти
полностью устранили яркие восточнослав. приметы из текстов
В течение XI—XII вв. вост. славяне освоили все те письм.
жанры, которые стали известны им в результате транспланта
ции на Русь южнослав. и западнослав. письменности. Это го
милетика (слова митрополита Илариона, епископа Кирилла
Туровского), литургика (службы Борису и Глебу), агиография
(Киево-Печерский патерик, жития Бориса и Глеба), библейские
переводы (толкования на Апостол, Евангелие, Песнь песней, Ек
клесиаст), переводы соч. из обл. священной истории («История
Иудейской войны» Иосифа Флавия) и т.д. Во всех этих случаях
и жанр, и его языковые приметы задавались соответств. южнос
лав. образцами. Так, для проповеди образцом служили визант.
отцы церкви в южнослав. переводах, для Борисоглебского цик
— агиогр. цикл произведений о св. Вячеславе Чешском и т.п.
Иной оказалась картина, когда вост. славяне по мере распро
странения письменности вышли за жанровые пределы южнос
лав. образцов и начали переводить на письмо старые уст. жанры,
бытовавшие в дохрист. Руси. В XI в. была записана «Русская
правда», основа всего частного и уголовного права вост. славян.
В тексте поразительным образом отсутствуют лингвистич. при
меты обычного права: синтаксич. параллелизм в построении
правовых сентенций, морфологич. рифмовка, аллитерац. стих,
что характерно, напр., для варварских правд соседних герм. на
родов и служит мнемотехнич. целям. Зато достаточно заметное
развитие получили в тексте условные предложения с союзными
словами (оже
— то), что более характерно для кодекса, т.е. письм.
законодательства. Позже получил письм. фиксацию и актовый
материал. В Мстиславовой грамоте 1130 преобладают церков
нослав. формы и визант. образцы, тогда как многочисл. уже гра
моты XIII и XIV вв. сохраняют их влияние лишь во вступ. фор
мулах (в инвокации и интитуляции). Все же формуляр разного
рода грамот по своему характеру стоит несравненно ближе к
речи письм., чем уст. Его устойчивость наводит на мысль о суще
ствовании каких-то образцов. Нужно со всею определенностью
подчеркнуть, что формы письм. речи отражаются в композиции
правовых текстов, в некоторых синтаксич. построениях, но сло
вообразование, лексика, словоупотребление, синтаксис слово
сочетания восходят непосредственно к дописьм. правовой речи.
Ни языч. тексты, ни уст. худ. произведения дохрист. Руси
на письме зафиксированы не были (первые записи фольклора
сделаны, как известно, иностранцами в нач. XVII в., затем по
явились и собств. записи такого рода, тогда как интерес к языч.
древности проявился в России лишь в XVIII в.). Вполне новым
жанром, не имевшим точных образцов в визант.-христ. письмен
Характерной особенностью всех перечисл. оригинальных
восточнослав. жанров от «Русской правды» до летописи, воз
никших за рамками жанрового диапазона христ. южнослав.
письменности, является их рус. яз. или сложная смесь рус. и
Итак, в результате крещения и прихода христ. письменности
на Русь из южнослав. земель здесь образовался Л.
Я., который
отчасти вытеснил старые уст. стабилизованные языковые фор
мы, отчасти поглотил или воспринял их. Этот яз. воплощен в
трех группах текстов, которые отличались друг от друга некото
1) Южнослав. по происхождению тексты (переводные и ори
гинальные), напис. на церковнослав. яз. с восточнослав. орфо
образцам, легко понять. Это и неумение подобрать нужное слово
южнослав. лексикона, и необходимость обозначить специфич.
реалии восточнослав. жизни. Помимо того действуют и более
сложные в лингвистич. отношении мотивы. Прежде всего, не
возможность во мн. случаях надежно разграничить южнослав. и
восточнослав. языковые средства, но наряду с этим и отсутствие
строгой установки на изгнание восточнослав. стихии. Поэтому
рядом с восточнославянизмами, не имеющими формальных
примет своего происхождения (грамота, скалва
— весы, тивун,
истьць, думьца
— советник), находятся слова с рус. полногла
сием: огород
— сад, черес, кошелек, голова, золотой и т.п. Избе
жать их было бы нетрудно, если бы соответствующее требование
было таким непреложным, как в XV в., когда переписчики почти
полностью устранили яркие восточнослав. приметы из текстов
В течение XI—XII вв. вост. славяне освоили все те письм.
жанры, которые стали известны им в результате транспланта
ции на Русь южнослав. и западнослав. письменности. Это го
милетика (слова митрополита Илариона, епископа Кирилла
Туровского), литургика (службы Борису и Глебу), агиография
(Киево-Печерский патерик, жития Бориса и Глеба), библейские
переводы (толкования на Апостол, Евангелие, Песнь песней, Ек
клесиаст), переводы соч. из обл. священной истории («История
Иудейской войны» Иосифа Флавия) и т.д. Во всех этих случаях
и жанр, и его языковые приметы задавались соответств. южнос
лав. образцами. Так, для проповеди образцом служили визант.
отцы церкви в южнослав. переводах, для Борисоглебского цик
— агиогр. цикл произведений о св. Вячеславе Чешском и т.п.
Иной оказалась картина, когда вост. славяне по мере распро
странения письменности вышли за жанровые пределы южнос
лав. образцов и начали переводить на письмо старые уст. жанры,
бытовавшие в дохрист. Руси. В XI в. была записана «Русская
правда», основа всего частного и уголовного права вост. славян.
В тексте поразительным образом отсутствуют лингвистич. при
меты обычного права: синтаксич. параллелизм в построении
правовых сентенций, морфологич. рифмовка, аллитерац. стих,
что характерно, напр., для варварских правд соседних герм. на
родов и служит мнемотехнич. целям. Зато достаточно заметное
развитие получили в тексте условные предложения с союзными
словами (оже
— то), что более характерно для кодекса, т.е. письм.
законодательства. Позже получил письм. фиксацию и актовый
материал. В Мстиславовой грамоте 1130 преобладают церков
нослав. формы и визант. образцы, тогда как многочисл. уже гра
моты XIII и XIV вв. сохраняют их влияние лишь во вступ. фор
мулах (в инвокации и интитуляции). Все же формуляр разного
рода грамот по своему характеру стоит несравненно ближе к
речи письм., чем уст. Его устойчивость наводит на мысль о суще
ствовании каких-то образцов. Нужно со всею определенностью
подчеркнуть, что формы письм. речи отражаются в композиции
правовых текстов, в некоторых синтаксич. построениях, но сло
вообразование, лексика, словоупотребление, синтаксис слово
сочетания восходят непосредственно к дописьм. правовой речи.
Ни языч. тексты, ни уст. худ. произведения дохрист. Руси
на письме зафиксированы не были (первые записи фольклора
сделаны, как известно, иностранцами в нач. XVII в., затем по
явились и собств. записи такого рода, тогда как интерес к языч.
древности проявился в России лишь в XVIII в.). Вполне новым
жанром, не имевшим точных образцов в визант.-христ. письмен
Характерной особенностью всех перечисл. оригинальных
восточнослав. жанров от «Русской правды» до летописи, воз
никших за рамками жанрового диапазона христ. южнослав.
письменности, является их рус. яз. или сложная смесь рус. и
Итак, в результате крещения и прихода христ. письменности
на Русь из южнослав. земель здесь образовался Л.
Я., который
отчасти вытеснил старые уст. стабилизованные языковые фор
мы, отчасти поглотил или воспринял их. Этот яз. воплощен в
трех группах текстов, которые отличались друг от друга некото
1) Южнослав. по происхождению тексты (переводные и ори
гинальные), напис. на церковнослав. яз. с восточнослав. орфо
2) Восточнослав. тексты (переводные и оригинальные в жан
ровом диапазоне первой группы), напис. на церковнослав. яз. с
восточнослав. орфографией и примесью восточнослав. языково
3) Восточнослав. по происхождению тексты (только ориги
нальные за пределами жанрового диапазона первой группы), на
пис. на рус. (деловом) яз. или смеси рус. и церковнослав.
Все тексты первой и второй группы имеют обществ. назна
чение, поэтому были распространены и дошли до нас в значит.
числе списков каждый. В третьей группе богатой рукописной
традицией обладает только «Русская правда». Актовый мате
риал известен всегда только в одном списке
— в оригинале (с
него снималась копия лишь для того, чтобы заменить обвет
шавший оригинал, который в этом случае подлежал уничтоже
нию). Особое текстологич. положение занимает летопись, каж
дый список которой
— это новый свод, новая ред. (лишь в XVI
и XVII вв. появились списки-копии какого-либо летописного
В древнерус. языковой обл. XI—XIII вв. выделяется пять
крупных диалектных зон: киевская, галицко-волынская,
смоленско-полоцкая, новгородская, ростово-суздальская. Линг
вистич. различия между ними заключаются в наборе фонетико-
орфографич. черт, по которым нередко удается установить ме
сто написания рукописи. Между тем надежно выявл. различий
в грамматике и лексике неизвестно, так что нет оснований для
отнесения восточнослав. по происхождению текстов к той или
др. диалектной зоне. Диалектные черты проступают ярче в гра
мотах. Здесь часть социально-юридич. терминологии может
быть локализована как западнорус. или новгородская (для чего,
Нет оснований полагать, что в этот древнейший период
истории Л.
Я. существовал авторитетный языковый центр, на
который ориентировались бы прочие обл. Руси. Таким центром
иногда называют Киев и даже допускают, что в нем сформиро
валось восточнослав. койне, т.е. интердиалектный обиходный
яз. (гипотеза Шахматова). Но для образования койне нужны
др. ист. условия, прежде всего высокая степень полит. и эконом.
централизации и значит. интенсивность всех социально-эконом.
и полит. процессов. Интердиалект служит основой формирова
ния нац. Л.
Я. и складывается на пороге нац. эпохи (как это было
в Москве в XVI в.). Нет также никаких причин думать, что в
XI—XIII вв. большое развитие получило канцелярское делопро
изводство и что в этой сфере осуществлялось влияние Киева на
Единство Л.
Я. в эту эпоху поддерживалось двумя фактора
ми: 1) единством письм. образцов (южнослав. текстов) и 2) от
носительной независимостью письм. яз. от яз. обиходного. Про
цессы изменений, постоянно происходящие в последнем, в очень
малой степени отражаются в яз. текстов. Один и тот же корпус
текстов сохраняет свою актуальность и неизменность в течение
нескольких веков, а стабильности яз. способствует также и то,
Первую группу текстов нельзя вывести за пределы Л.
Древней Руси, как это нередко делается, на том основании, что
они явились сюда уже в готовом виде. Против этого говорит
то, что, во-первых, эти тексты обслуживали наиболее важные
коммуникативные сферы на Руси (вероучение, богослужение и
т.п.), а во-вторых, играли роль лингвистич. образцов, а источни
ки нормы, в отличие от механизма порождения кодекса, не мо
Берестяные грамоты и надписи на предметах (эпиграфика,
граффити) должны быть исключены из источников Л.
Я. по
функциональному основанию. Эти тексты обиходного (бытово
го) назначения, а Л.
Я. средневековья не использовался для этой
цели. Как показал А.А.
Зализняк (см.:
Юмзм Б.К.
ЖЯкзжмюй А.А.
Новгородские грамоты на бересте. М., 1986), для берестяных
грамот характерна даже особая орфографич. система.
Постороннему наблюдателю структура Л.
Я. Древней Руси
может представляться как письм. двуязычие (билингвизм).
Но изнутри такое распределение коммуникативных функций
по разным лингвистич. системам воспринимается как сложное
Более четкое функциональное назначение рус. делового яз.
для целей практич. законодательства и экономики рядом с ши
2) Восточнослав. тексты (переводные и оригинальные в жан
ровом диапазоне первой группы), напис. на церковнослав. яз. с
восточнослав. орфографией и примесью восточнослав. языково
3) Восточнослав. по происхождению тексты (только ориги
нальные за пределами жанрового диапазона первой группы), на
пис. на рус. (деловом) яз. или смеси рус. и церковнослав.
Все тексты первой и второй группы имеют обществ. назна
чение, поэтому были распространены и дошли до нас в значит.
числе списков каждый. В третьей группе богатой рукописной
традицией обладает только «Русская правда». Актовый мате
риал известен всегда только в одном списке
— в оригинале (с
него снималась копия лишь для того, чтобы заменить обвет
шавший оригинал, который в этом случае подлежал уничтоже
нию). Особое текстологич. положение занимает летопись, каж
дый список которой
— это новый свод, новая ред. (лишь в XVI
и XVII вв. появились списки-копии какого-либо летописного
В древнерус. языковой обл. XI—XIII вв. выделяется пять
крупных диалектных зон: киевская, галицко-волынская,
смоленско-полоцкая, новгородская, ростово-суздальская. Линг
вистич. различия между ними заключаются в наборе фонетико-
орфографич. черт, по которым нередко удается установить ме
сто написания рукописи. Между тем надежно выявл. различий
в грамматике и лексике неизвестно, так что нет оснований для
отнесения восточнослав. по происхождению текстов к той или
др. диалектной зоне. Диалектные черты проступают ярче в гра
мотах. Здесь часть социально-юридич. терминологии может
быть локализована как западнорус. или новгородская (для чего,
Нет оснований полагать, что в этот древнейший период
истории Л.
Я. существовал авторитетный языковый центр, на
который ориентировались бы прочие обл. Руси. Таким центром
иногда называют Киев и даже допускают, что в нем сформиро
валось восточнослав. койне, т.е. интердиалектный обиходный
яз. (гипотеза Шахматова). Но для образования койне нужны
др. ист. условия, прежде всего высокая степень полит. и эконом.
централизации и значит. интенсивность всех социально-эконом.
и полит. процессов. Интердиалект служит основой формирова
ния нац. Л.
Я. и складывается на пороге нац. эпохи (как это было
в Москве в XVI в.). Нет также никаких причин думать, что в
XI—XIII вв. большое развитие получило канцелярское делопро
изводство и что в этой сфере осуществлялось влияние Киева на
Единство Л.
Я. в эту эпоху поддерживалось двумя фактора
ми: 1) единством письм. образцов (южнослав. текстов) и 2) от
носительной независимостью письм. яз. от яз. обиходного. Про
цессы изменений, постоянно происходящие в последнем, в очень
малой степени отражаются в яз. текстов. Один и тот же корпус
текстов сохраняет свою актуальность и неизменность в течение
нескольких веков, а стабильности яз. способствует также и то,
Первую группу текстов нельзя вывести за пределы Л.
Древней Руси, как это нередко делается, на том основании, что
они явились сюда уже в готовом виде. Против этого говорит
то, что, во-первых, эти тексты обслуживали наиболее важные
коммуникативные сферы на Руси (вероучение, богослужение и
т.п.), а во-вторых, играли роль лингвистич. образцов, а источни
ки нормы, в отличие от механизма порождения кодекса, не мо
Берестяные грамоты и надписи на предметах (эпиграфика,
граффити) должны быть исключены из источников Л.
Я. по
функциональному основанию. Эти тексты обиходного (бытово
го) назначения, а Л.
Я. средневековья не использовался для этой
цели. Как показал А.А.
Зализняк (см.:
Юмзм Б.К.
ЖЯкзжмюй А.А.
Новгородские грамоты на бересте. М., 1986), для берестяных
грамот характерна даже особая орфографич. система.
Постороннему наблюдателю структура Л.
Я. Древней Руси
может представляться как письм. двуязычие (билингвизм).
Но изнутри такое распределение коммуникативных функций
по разным лингвистич. системам воспринимается как сложное
Более четкое функциональное назначение рус. делового яз.
для целей практич. законодательства и экономики рядом с ши
роким и размытым на границах диапазоном яз. церковнослав.
скоро привело к тому, что церковнослав. яз. стал выступать как
универсальное лингвистич. средство. Именно поэтому разроз
ненные остатки языч. терминологии были включены в состав
церковнослав. яз., а языч. предание о сотворении человека напи
сано в летописи под 1071, во всяком случае по намерениям авто
ра, на церковнослав. яз. Этим обстоятельством порождено рас
простр. представление, что церковнослав. яз. являлся единств.
Я. в Древней Руси.
В силу своего утилитарного назначения церк. письменность
не знает худ. жанров, хотя мн. ее жанрам элемент худ. вырази
тельности присущ в высокой степени (гимнография, гомиле
тика), и очень мало найдется текстов, совершенно лишенных
эстетич. начала. Кроме обычных в таких случаях поэтич. и вер
сификац. приемов в христ. лит-ре широкое развитие получила
поэтика цитаты и аллюзии (этикетный стиль). В основе ее ле
жит постоянно возникающая необходимость обращения к Свя
Судя по фольклору ист. эпохи, уст. худ. творчеству дохрист.
Руси не могли быть чужды и худ. беллетристич. жанры или про
изведения. Им, однако, не нашлось места в новой системе жан
ров, на письмо они положены не были, их яз. в своем цельном
виде не получил новой функциональной нагрузки. Возникло
религиозно-идеологич. и стилистич. противостояние письм. и
уст. словесности. В тех случаях, когда последняя удостоивалась
письм. фиксации, избирались формы, далекие от дипломатич.
точности (как это было с «Русской правдой»).
Уст. словесность продолжала свое существование и в эпоху
христианства, влияние ее на письменность осуществлялось в
словесно-эстетич. формах. Большая часть худ. элементов в син
таксисе, значит. часть метафорики совпадают в фольклоре и в
книжной поэтике, поскольку имеют общий исток в экспрессии
диалогич. речи. К тому же в худ. организации Псалтири и неко
торых др. библейских текстов отражены типологически сходные
черты поэтики ближневост. фольклора. Своеобразная и непо
вторимая часть восточнослав. уст. худ. творчества заключалась
прежде всего в яз., поэтому его воздействие на церковнослав.,
по намерениям авторов, тексты выражалось скоплением вос
точнослав. элемента в эмоционально насыщ. пассажах или же
просто его систематич. применением там, где по требованиям
В ряде текстов, отразивших в себе приемы устно-лит. эстети
ки, кроме С. находятся «
Ркнбн н онвзадкз Птррйни ждлкз
», «
бн ГЯмззкЯ ЖЯснцмзйЯ
», многие пассажи в переводах
Зтгдирйни бнимъ
ЗнрзуЯ УкЯбзю
, «
ГдбвдмздбЯ гдюмзю
», «
бдрсз на Айзпд Опдлтгпнл
», в библейских апокрифах, переве
денных с евр. оригиналов (Исход Моисея, Соломон и Китоврас,
Суды Соломона), и даже в толкованиях на библейские книги
Таким образом, при всем своем своеобразии С. является ти
пичным представителем худ.-эстетич. тенденций, господство
вавших в Л.
Я. средневековья. Оно относится к третьей группе
письм. текстов на Руси: являясь оригинальным в жанровом и
содержат. отношении произведением, оно написано на яз., пред
ставляющем собою смесь церковнослав. и рус. форм, книжной и
3. ОпнцзсЯисд упЯвлдмс ймзвз А.А. Тродмрйнвн «
пЯсйзи нцдпй
зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ (XI—XIX бб.)», б йнснпнл зж
кнедмЯ снцйЯ жпдмзю ьснвн ЯбснпЯ мЯ южъйнбтэ рзстЯхзэ б
Птрз. РнонрсЯбысд бжвкюгъ А.А. АкдйрддбЯ з А.А. Тродмрйнвн.
§ 3. ФЯпЯйсдп нсмнчдмзи лдегт хдпйнбмнркЯбюмрйзл з
птр
Мы проследили, как сформировалась церковнославянско-
русская диглоссия в Киевской Руси. Определение языковой си
туации Киевской Руси как диглоссии означает прежде все
го, что
церковнославянский язык не был разговорным, а рус
ский язык
Роль церковнославянского языка как литературного язы
ка Древней Руси была подчеркнута А.А. Шахматовым. Од
Шахматов рассматривал языковую ситуацию Киевской Руси
как ситуацию церковнославянско-русского двуязы
чия. Это
вполне естественно, поскольку ситуация диглоссии как специ
роким и размытым на границах диапазоном яз. церковнослав.
скоро привело к тому, что церковнослав. яз. стал выступать как
универсальное лингвистич. средство. Именно поэтому разроз
ненные остатки языч. терминологии были включены в состав
церковнослав. яз., а языч. предание о сотворении человека напи
сано в летописи под 1071, во всяком случае по намерениям авто
ра, на церковнослав. яз. Этим обстоятельством порождено рас
простр. представление, что церковнослав. яз. являлся единств.
Я. в Древней Руси.
В силу своего утилитарного назначения церк. письменность
не знает худ. жанров, хотя мн. ее жанрам элемент худ. вырази
тельности присущ в высокой степени (гимнография, гомиле
тика), и очень мало найдется текстов, совершенно лишенных
эстетич. начала. Кроме обычных в таких случаях поэтич. и вер
сификац. приемов в христ. лит-ре широкое развитие получила
поэтика цитаты и аллюзии (этикетный стиль). В основе ее ле
жит постоянно возникающая необходимость обращения к Свя
Судя по фольклору ист. эпохи, уст. худ. творчеству дохрист.
Руси не могли быть чужды и худ. беллетристич. жанры или про
изведения. Им, однако, не нашлось места в новой системе жан
ров, на письмо они положены не были, их яз. в своем цельном
виде не получил новой функциональной нагрузки. Возникло
религиозно-идеологич. и стилистич. противостояние письм. и
уст. словесности. В тех случаях, когда последняя удостоивалась
письм. фиксации, избирались формы, далекие от дипломатич.
точности (как это было с «Русской правдой»).
Уст. словесность продолжала свое существование и в эпоху
христианства, влияние ее на письменность осуществлялось в
словесно-эстетич. формах. Большая часть худ. элементов в син
таксисе, значит. часть метафорики совпадают в фольклоре и в
книжной поэтике, поскольку имеют общий исток в экспрессии
диалогич. речи. К тому же в худ. организации Псалтири и неко
торых др. библейских текстов отражены типологически сходные
черты поэтики ближневост. фольклора. Своеобразная и непо
вторимая часть восточнослав. уст. худ. творчества заключалась
прежде всего в яз., поэтому его воздействие на церковнослав.,
по намерениям авторов, тексты выражалось скоплением вос
точнослав. элемента в эмоционально насыщ. пассажах или же
просто его систематич. применением там, где по требованиям
В ряде текстов, отразивших в себе приемы устно-лит. эстети
ки, кроме С. находятся «
Ркнбн н онвзадкз Птррйни ждлкз
», «
бн ГЯмззкЯ ЖЯснцмзйЯ
», многие пассажи в переводах
Зтгдирйни бнимъ
ЗнрзуЯ УкЯбзю
, «
ГдбвдмздбЯ гдюмзю
», «
бдрсз на Айзпд Опдлтгпнл
», в библейских апокрифах, переве
денных с евр. оригиналов (Исход Моисея, Соломон и Китоврас,
Суды Соломона), и даже в толкованиях на библейские книги
Таким образом, при всем своем своеобразии С. является ти
пичным представителем худ.-эстетич. тенденций, господство
вавших в Л.
Я. средневековья. Оно относится к третьей группе
письм. текстов на Руси: являясь оригинальным в жанровом и
содержат. отношении произведением, оно написано на яз., пред
ставляющем собою смесь церковнослав. и рус. форм, книжной и
3. ОпнцзсЯисд упЯвлдмс ймзвз А.А. Тродмрйнвн «
пЯсйзи нцдпй
зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ (XI—XIX бб.)», б йнснпнл зж
кнедмЯ снцйЯ жпдмзю ьснвн ЯбснпЯ мЯ южъйнбтэ рзстЯхзэ б
Птрз. РнонрсЯбысд бжвкюгъ А.А. АкдйрддбЯ з А.А. Тродмрйнвн.
§ 3. ФЯпЯйсдп нсмнчдмзи лдегт хдпйнбмнркЯбюмрйзл з
птр
Мы проследили, как сформировалась церковнославянско-
русская диглоссия в Киевской Руси. Определение языковой си
туации Киевской Руси как диглоссии означает прежде все
го, что
церковнославянский язык не был разговорным, а рус
ский язык
Роль церковнославянского языка как литературного язы
ка Древней Руси была подчеркнута А.А. Шахматовым. Од
Шахматов рассматривал языковую ситуацию Киевской Руси
как ситуацию церковнославянско-русского двуязы
чия. Это
вполне естественно, поскольку ситуация диглоссии как специ
фическая языковая ситуация в то время не была еще открыта:
трудно было представить себе возможность стабильного сосу
ществования двух языковых систем (в рамках одного языкового
коллектива), четко противопо
ставленных друг другу как в фор
мальном, так и в функцио
нальном отношении,
— сосуществова
ние такого рода должно было казаться аномальным явлением.
Между тем, двуязы
чие, в отличие от диглоссии, имеет в прин
ципе промежуточ
ный, переходный, нестабильный характер...
Определив сосуществование церковнославянского и русского
языков в Древней Руси как ситуацию двуязычия, Шахма
вполне последовательно с точки зрения логики
— предположил
более или менее быструю ассимиляцию церков
языка на русской почве. В контексте двуязы
чия естественно
было предположить, что образованные люди Киевской Руси
(«прошедшие школы, основывавшиеся на Ру
си в XI в.») гово
рили по-церковнославянски (Шахматов, 1916, с. 82; ср. также:
Лант, 1975, с. 275); по Шахматову, язык «книжнообразованных
классов», т.е. церковнославян
ский, со временем превращается
в общее койне, к которому восходит по своему происхождению
современный русский ли
тературный язык (Шахматов, 1941,
60—70). В результате на несколько веков оказался отодвину
тым тот процесс, который на великорусской территории про
исходит только со второй половины XVII в., когда имеет место
разрушение церковнославянско-русской диглоссии и переход
ее в церковно-славянско-русское двуязычие (подробно об этом
будет сказа
но ниже). До этого история русского литературного
— это история церковнославянского языка русской редак
Если церковнославянский язык не может служить в услови
ях диглоссии средством разговорного общения, то рус
ский язык
не имеет ничего общего с книжной (литературной) языковой
нормой: тексты на русском (древнерусском) языке
— в част
ности, памятники юридической, деловой, бытовой письменно
— находятся вне сферы литературного языка и вне литера
туры, они не обработаны с точки зрения соот
ветствия языковой
норме. В определенной языковой ситуа
— в частности, в той,
какая имела место в Киевской Ру
— именно применение до
статочно строго нормированного литературного языка, т.е. того
языка, которому специально обучались грамотные люди, может
служить критерием для суждения о принадлежности памятни
ка письменности к кру
гу «литературных» (с точки зрения со
ответствующей эпохи) произведений. Иначе говоря: именно со
блюдение норм ли
тературного языка позволяет в этих условиях
определить отношение рассматриваемого текста к «литературе».
тие «литературного языка» выступает тогда как первичное
по отношению к «литературе». Возможна и иная ситуация, когда,
напротив, литературный язык ориентируется на упот
ребление в
контексте литературы. В этом случае понятие «литературы» яв
ляется первичным по отношению к «лите
ратурному» языку»
именно такая ситуация, в частности, характерна для России с
Определение языковой ситуации Древней Руси как ди
глоссии ставит историка русского литературного языка перед не
обходимостью пересмотреть ряд проблем, которые тради
решались, исходя из презумпции церковнославянско-русского
двуязычия. К таким проблемам относится прежде всего вопрос
о взаимном влиянии церковнославянского и рус
ского языков
и вопрос о критериях выбора между двумя язы
ками в процессе
4. ОпнцзсЯисд упЯвлдмс ймзвз А.А. Тродмрйнвн «Зрснпзю птррйнвн
кзсдпЯстпмнвн южъйЯ (X—XIX бб.)». Рунплткзптисд, йЯй нсмнрзсрю
Ябснп й йнмхдохзюл А.А. ЧЯфлЯснбЯ, Р.О. Намнпрйнвн з Б.Б. БзмнвпЯ
§ 4.2.
. ЧЯфлЯснбЯ.
Концепция А.А. Шах
матова, изложенная в ряде его работ, в самых общих чертах сво
дится к следующему. Русские усвоили церковнославянский (или,
по Шах
матову, «древнеболгарский») язык, перенесенный на Русь
как язык церкви и духовного просвещения. Он быстро претворил
ся в русский национальный язык. Другими словами, он стал раз
говорным язы
ком культурной элиты, так сказать, древнерусской
интеллигенции, на основании которого и образовалось разговор
ное койне Киевской Руси, распространившееся в дальнейшем в
фическая языковая ситуация в то время не была еще открыта:
трудно было представить себе возможность стабильного сосу
ществования двух языковых систем (в рамках одного языкового
коллектива), четко противопо
ставленных друг другу как в фор
мальном, так и в функцио
нальном отношении,
— сосуществова
ние такого рода должно было казаться аномальным явлением.
Между тем, двуязы
чие, в отличие от диглоссии, имеет в прин
ципе промежуточ
ный, переходный, нестабильный характер...
Определив сосуществование церковнославянского и русского
языков в Древней Руси как ситуацию двуязычия, Шахма
вполне последовательно с точки зрения логики
— предположил
более или менее быструю ассимиляцию церков
языка на русской почве. В контексте двуязы
чия естественно
было предположить, что образованные люди Киевской Руси
(«прошедшие школы, основывавшиеся на Ру
си в XI в.») гово
рили по-церковнославянски (Шахматов, 1916, с. 82; ср. также:
Лант, 1975, с. 275); по Шахматову, язык «книжнообразованных
классов», т.е. церковнославян
ский, со временем превращается
в общее койне, к которому восходит по своему происхождению
современный русский ли
тературный язык (Шахматов, 1941,
60—70). В результате на несколько веков оказался отодвину
тым тот процесс, который на великорусской территории про
исходит только со второй половины XVII в., когда имеет место
разрушение церковнославянско-русской диглоссии и переход
ее в церковно-славянско-русское двуязычие (подробно об этом
будет сказа
но ниже). До этого история русского литературного
— это история церковнославянского языка русской редак
Если церковнославянский язык не может служить в услови
ях диглоссии средством разговорного общения, то рус
ский язык
не имеет ничего общего с книжной (литературной) языковой
нормой: тексты на русском (древнерусском) языке
— в част
ности, памятники юридической, деловой, бытовой письменно
— находятся вне сферы литературного языка и вне литера
туры, они не обработаны с точки зрения соот
ветствия языковой
норме. В определенной языковой ситуа
— в частности, в той,
какая имела место в Киевской Ру
— именно применение до
статочно строго нормированного литературного языка, т.е. того
языка, которому специально обучались грамотные люди, может
служить критерием для суждения о принадлежности памятни
ка письменности к кру
гу «литературных» (с точки зрения со
ответствующей эпохи) произведений. Иначе говоря: именно со
блюдение норм ли
тературного языка позволяет в этих условиях
определить отношение рассматриваемого текста к «литературе».
тие «литературного языка» выступает тогда как первичное
по отношению к «литературе». Возможна и иная ситуация, когда,
напротив, литературный язык ориентируется на упот
ребление в
контексте литературы. В этом случае понятие «литературы» яв
ляется первичным по отношению к «лите
ратурному» языку»
именно такая ситуация, в частности, характерна для России с
Определение языковой ситуации Древней Руси как ди
глоссии ставит историка русского литературного языка перед не
обходимостью пересмотреть ряд проблем, которые тради
решались, исходя из презумпции церковнославянско-русского
двуязычия. К таким проблемам относится прежде всего вопрос
о взаимном влиянии церковнославянского и рус
ского языков
и вопрос о критериях выбора между двумя язы
ками в процессе
4. ОпнцзсЯисд упЯвлдмс ймзвз А.А. Тродмрйнвн «Зрснпзю птррйнвн
кзсдпЯстпмнвн южъйЯ (X—XIX бб.)». Рунплткзптисд, йЯй нсмнрзсрю
Ябснп й йнмхдохзюл А.А. ЧЯфлЯснбЯ, Р.О. Намнпрйнвн з Б.Б. БзмнвпЯ
§ 4.2.
. ЧЯфлЯснбЯ.
Концепция А.А. Шах
матова, изложенная в ряде его работ, в самых общих чертах сво
дится к следующему. Русские усвоили церковнославянский (или,
по Шах
матову, «древнеболгарский») язык, перенесенный на Русь
как язык церкви и духовного просвещения. Он быстро претворил
ся в русский национальный язык. Другими словами, он стал раз
говорным язы
ком культурной элиты, так сказать, древнерусской
интеллигенции, на основании которого и образовалось разговор
ное койне Киевской Руси, распространившееся в дальнейшем в
качестве национального языка. Этот язык, по мнению Шахмато
ва, после столетий постепен
ной русификации и до сих пор оста
ется основой русского литера
турного языка, который в своем
лексическом составе по крайней мере наполовину является цер
ковнославянским (Шахматов, 1941, с. 69, 90, 236; ср. Шахматов,
Не со всем здесь можно согласиться. В некоторых отноше
ниях концепция Шахматова представляется сейчас анахрониче
ской и не всегда обоснованной. В частности, вызывают возраже
ния следу
Неприемлемым представляется тезис, согласно которому
ковнославянский язык достаточно быстро стал разговор
ным язы
ком определенного социума. Напротив, следует думать,
что с при
нятием церковнославянского языка в качестве языка
литературного образовалось противопоставление литературного
и нелитературного языка и устойчиво сохранялась дистанция
между ними. Нет реши
тельно никаких оснований предполагать,
что, получив образование, русский книжник переставал употре
блять тот живой древнерус
ский язык, с которым он сталкивался
в быту. Между тем, Шахма
тов именно полагал, что «все лица,
прошедшие школы, основы
вавшиеся на Руси в XI в.», говори
ли на «древнеболгарском языке» (Шахматов, 1916, с. 82). Несо
мненно, это было не так. Характерное распределение сфер влия
ния, когда определенные документы
— деловые, юридические и
т.п.
— пишутся на русском, а не церков
нославянском языке, сви
детельствует о том, что эти языки не сме
шиваются и у книжных
людей, т.е. у той образованной части древ
нерусского общества,
которую имел в виду Шахматов. Таким об
разом, церковносла
вянский и русский языки распределяют сферы влияния, как это
С известным приближением можно сказать, что цер
ский язык в общем связан с книжным, письменным на
чалом, а русский язык
— с некнижным, разговорным началом.
Необходимо оговориться: церковнославянский язык был по
имуществу пись
менным (что вообще характерно при диглос
сии) не в том смысле, что он вообще не имел отношения к звуча
щей речи. Он звучал при богослужении, на нем произносились
поведи и т.д. Существо
вала особая произносительная нор
— норма книжного произно
шения. Однако эта норма была
принципиально ориентирована на чтение, она осваивалась при
обучении азбуке, книжное произно
шение было побуквенным,
непосредственно соотносясь с орфо
графией. Таким образом, да
же и в этом случае
— в случае функци
онирования в сфере звуча
щей речи
— явно выступает средостение письменной речи. Если
церковнославянские тексты непосредственно произносились, а
не читались, они произносились так, как если бы они читались
ср. выражение «говорить как по писаному», отра
жающее си
цию древнерусской диглоссии). Итак, в сфере цер
вянского языка имеет место явный примат письменного начала.
Точно так же в сфере русского языка представлен явный примат
устного, разговорного начала. Тексты, написанные на рус
языке, в большей или меньшей степени соотносятся с уст
разговорной речью Древней Руси и в общем отражают ее (прав
с определенными отклонениями, степень которых неодинако
Если признать, что в Древней Руси имела место ситуация ди
глоссии, то вызывает сомнения и социолингвистический аспект
концепции Шахматова. По Шахматову, язык культурной элиты,
т.е. княжеского окружения, со временем превратился в общее
не (Шахматов, 1916, с. 82). Однако социолингвистическое
ение общества не характерно для диглоссии (§ 2.2.2). На
против, в этих условиях надо ожидать единой нормы языковой
сти для разных слоев общества. Вместе с тем, при
диглоссии соци
альная иерархия не отражается и в разговор
ном языке, поскольку он лишен культурной значимости, т.е. нет
оснований говорить о славянизации разговорного языка как со
Шахматов подчеркнул значение церковнославянского язы
ка для истории русского литературного языка и постулировал
нославянскую основу русского литературного языка (на
всех этапах его истории). Вместе с тем, не будучи знакомым
— что
но для того времени, когда он писал свои работы,
— с
ей литературных языков, он не мог учесть возможности
церковнославянско-русской диглоссии как стабильной языко

качестве национального языка. Этот язык, по мнению Шахмато
ва, после столетий постепен
ной русификации и до сих пор оста
ется основой русского литера
турного языка, который в своем
лексическом составе по крайней мере наполовину является цер
ковнославянским (Шахматов, 1941, с. 69, 90, 236; ср. Шахматов,
Не со всем здесь можно согласиться. В некоторых отноше
ниях концепция Шахматова представляется сейчас анахрониче
ской и не всегда обоснованной. В частности, вызывают возраже
ния следу
Неприемлемым представляется тезис, согласно которому
ковнославянский язык достаточно быстро стал разговор
ным язы
ком определенного социума. Напротив, следует думать,
что с при
нятием церковнославянского языка в качестве языка
литературного образовалось противопоставление литературного
и нелитературного языка и устойчиво сохранялась дистанция
между ними. Нет реши
тельно никаких оснований предполагать,
что, получив образование, русский книжник переставал употре
блять тот живой древнерус
ский язык, с которым он сталкивался
в быту. Между тем, Шахма
тов именно полагал, что «все лица,
прошедшие школы, основы
вавшиеся на Руси в XI в.», говори
ли на «древнеболгарском языке» (Шахматов, 1916, с. 82). Несо
мненно, это было не так. Характерное распределение сфер влия
ния, когда определенные документы
— деловые, юридические и
т.п.
— пишутся на русском, а не церков
нославянском языке, сви
детельствует о том, что эти языки не сме
шиваются и у книжных
людей, т.е. у той образованной части древ
нерусского общества,
которую имел в виду Шахматов. Таким об
разом, церковносла
вянский и русский языки распределяют сферы влияния, как это
С известным приближением можно сказать, что цер
ский язык в общем связан с книжным, письменным на
чалом, а русский язык
— с некнижным, разговорным началом.
Необходимо оговориться: церковнославянский язык был по
имуществу пись
менным (что вообще характерно при диглос
сии) не в том смысле, что он вообще не имел отношения к звуча
щей речи. Он звучал при богослужении, на нем произносились
поведи и т.д. Существо
вала особая произносительная нор
— норма книжного произно
шения. Однако эта норма была
принципиально ориентирована на чтение, она осваивалась при
обучении азбуке, книжное произно
шение было побуквенным,
непосредственно соотносясь с орфо
графией. Таким образом, да
же и в этом случае
— в случае функци
онирования в сфере звуча
щей речи
— явно выступает средостение письменной речи. Если
церковнославянские тексты непосредственно произносились, а
не читались, они произносились так, как если бы они читались
ср. выражение «говорить как по писаному», отра
жающее си
цию древнерусской диглоссии). Итак, в сфере цер
вянского языка имеет место явный примат письменного начала.
Точно так же в сфере русского языка представлен явный примат
устного, разговорного начала. Тексты, написанные на рус
языке, в большей или меньшей степени соотносятся с уст
разговорной речью Древней Руси и в общем отражают ее (прав
с определенными отклонениями, степень которых неодинако
Если признать, что в Древней Руси имела место ситуация ди
глоссии, то вызывает сомнения и социолингвистический аспект
концепции Шахматова. По Шахматову, язык культурной элиты,
т.е. княжеского окружения, со временем превратился в общее
не (Шахматов, 1916, с. 82). Однако социолингвистическое
ение общества не характерно для диглоссии (§ 2.2.2). На
против, в этих условиях надо ожидать единой нормы языковой
сти для разных слоев общества. Вместе с тем, при
диглоссии соци
альная иерархия не отражается и в разговор
ном языке, поскольку он лишен культурной значимости, т.е. нет
оснований говорить о славянизации разговорного языка как со
Шахматов подчеркнул значение церковнославянского язы
ка для истории русского литературного языка и постулировал
нославянскую основу русского литературного языка (на
всех этапах его истории). Вместе с тем, не будучи знакомым
— что
но для того времени, когда он писал свои работы,
— с
ей литературных языков, он не мог учесть возможности
церковнославянско-русской диглоссии как стабильной языко

вой ситуа
ции: устойчивое сосуществование двух языковых си
стем (в рамках одного языкового коллектива), четко противопо
ставленных друг другу как в формальном, так и в функциональ
ном отношении, не могло не казаться аномальным явлением.
Соответственно, Шах
матов рассматривал языковую ситуацию
Древней Руси как ситуа
цию церковнославянско-русского двуя
зычия; между тем, двуязы
чие в отличие от диглоссии имеет в
принципе промежуточный, переходный, нестабильный харак
тер (§ 2.2). Определив сосуществование церковнославянского и
русского языков в Древней Руси как ситуацию двуязычия, Шах
— вполне последовательно с точки зрения логики
— пред
положил более или менее быструю ассимиляцию церковнос
лавянского языка на русской почве. В ре
зультате на несколько
веков оказался отодвинутым тот процесс, который на великорус
ской территории происходит только со вто
рой половины XVII
когда имеет место разрушение церковно-славянско-русской ди
глоссии и переход ее в церковнославянско-русское двуязычие
(§ 18). До этого история русского литературного языка
— это
история церковнославянского языка русской редак
ции (кото
Невозможно согласиться с мнением Шахматова, что история
русского литературного языка сводится к процессу постепенной
и последовательной русификации церковнославянского языка.
Этот вывод основывается в значительной степени на рассмотре
нии сло
варного материала, но даже и в этом аспекте он неверен.
ривая славянизмы в современном русском литератур
ном языке, Шахматов приходит к выводу: «Из предложенно
го обзора церков
нославянизмов в современном литературном
языке видно, что в словарном составе он по крайней мере напо
ловину, если не боль
ше, остался церковнославянским» (Шахма
тов, 1941, с. 90). Это несомненное упрощение: процесс развития
был явно более слож
ным. Славянизмы в русском литературном
языке отнюдь не обяза
тельно унаследованы от древнейшего (ис
ходного) состояния: на разных этапах появляются новые славя
низмы, не заимствованные, а вновь созданные (они появляются
и сейчас, ср. такие слова, как
жгпЯбннфпЯмдмзд, фкЯгнсдфмзйЯ, зр
и т.п.).
В истории русского литературного языка наблюдаются во
обще два встречных процесса: процесс русификации и обратный
процесс славянизации. Разные этапы истории русского литера
турного языка связаны с преимущественной актуализацией той
или иной тенден
ции. Последнее обстоятельство и обусловило,
видимо, контргипотезу о происхождении русского литератур
ного языка, утверждавшую его собственно русские истоки,
§ 4.3.
нмхдохзю Р.О.
С.П. Обнорский попы
тался оспорить устоявшееся в науке мнение о том, что книж
литературный язык так или иначе возник в процессе усвое
церковнославянской письменности. На основании анализа язы
ка «Русской Правды» Обнорский пришел к выводу, что «русский
литературный язык старшей эпохи был в собственном смысле
рус
ским во всем своем остове. Этот русский литературный язык
шей формации был чужд каких бы то ни было воздействий
со стороны болгарско-византийской культуры», которая позд
нее ока
зала на него сильное влияние. «Оболгарение русского
ного языка следует представлять как длительный
процесс, шед
ший с веками сгезсепдо» (Обнорский, 1934/1960,
с. 144). Эту по
пытку пересмотра традиционной точки зрения
приходится признать несостоятельной. Прежде всего «Русская
Правда» вообще нахо
дится вне сферы литературного языка и
вне литературы. Это не литературное произведение, если пони
мать литературу с точки зрения того времени, когда она была
записана. Это памятник не
книжного языка (§5.3). Тем не менее,
вопреки Обнорскому, и здесь наблюдается, хотя бы и в слабой
степени, церковнославянское вли
яние (см. Селищев, 1957/1968,
с. 130—133). Наконец, Обнорскому явно не удалось доказать,
что русский литературный язык оставался какое-то время вне
воздействия со стороны «болгарско-византий
ской» культуры.
Вне его внимания остались многочисленные памят
ники, также
относящиеся к древнейшему периоду, которые явно испытали
Действительно, привлечение к анализу и других памятни
ков древней поры (Слова о полку Игореве, Моления Даниила
вой ситуа
ции: устойчивое сосуществование двух языковых си
стем (в рамках одного языкового коллектива), четко противопо
ставленных друг другу как в формальном, так и в функциональ
ном отношении, не могло не казаться аномальным явлением.
Соответственно, Шах
матов рассматривал языковую ситуацию
Древней Руси как ситуа
цию церковнославянско-русского двуя
зычия; между тем, двуязы
чие в отличие от диглоссии имеет в
принципе промежуточный, переходный, нестабильный харак
тер (§ 2.2). Определив сосуществование церковнославянского и
русского языков в Древней Руси как ситуацию двуязычия, Шах
— вполне последовательно с точки зрения логики
— пред
положил более или менее быструю ассимиляцию церковнос
лавянского языка на русской почве. В ре
зультате на несколько
веков оказался отодвинутым тот процесс, который на великорус
ской территории происходит только со вто
рой половины XVII
когда имеет место разрушение церковно-славянско-русской ди
глоссии и переход ее в церковнославянско-русское двуязычие
(§ 18). До этого история русского литературного языка
— это
история церковнославянского языка русской редак
ции (кото
Невозможно согласиться с мнением Шахматова, что история
русского литературного языка сводится к процессу постепенной
и последовательной русификации церковнославянского языка.
Этот вывод основывается в значительной степени на рассмотре
нии сло
варного материала, но даже и в этом аспекте он неверен.
ривая славянизмы в современном русском литератур
ном языке, Шахматов приходит к выводу: «Из предложенно
го обзора церков
нославянизмов в современном литературном
языке видно, что в словарном составе он по крайней мере напо
ловину, если не боль
ше, остался церковнославянским» (Шахма
тов, 1941, с. 90). Это несомненное упрощение: процесс развития
был явно более слож
ным. Славянизмы в русском литературном
языке отнюдь не обяза
тельно унаследованы от древнейшего (ис
ходного) состояния: на разных этапах появляются новые славя
низмы, не заимствованные, а вновь созданные (они появляются
и сейчас, ср. такие слова, как
жгпЯбннфпЯмдмзд, фкЯгнсдфмзйЯ, зр
и т.п.).
В истории русского литературного языка наблюдаются во
обще два встречных процесса: процесс русификации и обратный
процесс славянизации. Разные этапы истории русского литера
турного языка связаны с преимущественной актуализацией той
или иной тенден
ции. Последнее обстоятельство и обусловило,
видимо, контргипотезу о происхождении русского литератур
ного языка, утверждавшую его собственно русские истоки,
§ 4.3.
нмхдохзю Р.О.
С.П. Обнорский попы
тался оспорить устоявшееся в науке мнение о том, что книж
литературный язык так или иначе возник в процессе усвое
церковнославянской письменности. На основании анализа язы
ка «Русской Правды» Обнорский пришел к выводу, что «русский
литературный язык старшей эпохи был в собственном смысле
рус
ским во всем своем остове. Этот русский литературный язык
шей формации был чужд каких бы то ни было воздействий
со стороны болгарско-византийской культуры», которая позд
нее ока
зала на него сильное влияние. «Оболгарение русского
ного языка следует представлять как длительный
процесс, шед
ший с веками сгезсепдо» (Обнорский, 1934/1960,
с. 144). Эту по
пытку пересмотра традиционной точки зрения
приходится признать несостоятельной. Прежде всего «Русская
Правда» вообще нахо
дится вне сферы литературного языка и
вне литературы. Это не литературное произведение, если пони
мать литературу с точки зрения того времени, когда она была
записана. Это памятник не
книжного языка (§5.3). Тем не менее,
вопреки Обнорскому, и здесь наблюдается, хотя бы и в слабой
степени, церковнославянское вли
яние (см. Селищев, 1957/1968,
с. 130—133). Наконец, Обнорскому явно не удалось доказать,
что русский литературный язык оставался какое-то время вне
воздействия со стороны «болгарско-византий
ской» культуры.
Вне его внимания остались многочисленные памят
ники, также
относящиеся к древнейшему периоду, которые явно испытали
Действительно, привлечение к анализу и других памятни
ков древней поры (Слова о полку Игореве, Моления Даниила
ника, сочинений Владимира Мономаха) заставило Обнор
ского формулировать свои выводы более осторожно. В более
поздней ра
боте, касаясь языка «старшей поры» (ХI—ХII вв.), он
говорит уже не об абсолютном отсутствии церковнославянско
го влияния на русский литературный язык, а об «очень слабой
доле церковно
славянского на него воздействия», замечая при
этом, что «доля церковнославянского воздействия... колеблется
в зависимости от памятника» (Обнорский, 1946, с. 6—7; Обнор
ский, 1947/1960, с. 31). В дальнейшем характеристика русского
литературного языка у Об
норского вообще перестает отличать
ся от традиционной: вопрос, что из чего произошло, приобретает
в достаточной степени схола
стический характер, поскольку все
сходятся на том, что церков
нославянское влияние имело место
и что оно в разной степени проявлялось в разных письменных
Признавая наличие церковнославянского влияния уже в
нейших памятниках русской письменности, Обнорский,
однако, не отказался от своего тезиса «о русской основе наше
го литератур
ного языка, а соответственно о позднейшем стол
кновении с ним церковнославянского языка и о вторичности
процесса проникно
вения в него старославянских [т.е. церков
нославянских] элемен
тов» (Обнорский, 1946, с. 6). Но в этом
случае необходимо при
знать, что дошедшие до нас памятники
вв. не являются древнейшими памятниками литератур
ного языка. Именно это и утверждал Обнорский, по мнению ко
торого «показания старейших наших литературных памятников
обязывают к утверждению русской первичной базы нашего ли
тературного языка и притом зародившегося не в X в., а слагавше
гося на протяжении предше
ствовавших столетий» (Обнорский,
1948/1960, с. 279). Таким обра
зом, вопрос о происхождении
русского литературного языка был отнесен к эпохе, от которой
до нас не дошло почти никаких сви
детельств. Те же данные, на
основании которых можно было бы строить какие-либо предпо
ложения, как раз указывают на то, что письменный язык этого
периода (если таковой существовал) ско
рее всего был именно
§ 4.4. ФЯпЯйсдп бкзюмзю хдпйнбмнркЯбюмрйнвн з птр
рйнвн южъйнб гптв мЯ гптвЯ.
Итак, если Шахматов связыва
историю русского литературного языка с русификацией цер
ковнославянских текстов, то Обнорский связывает ее с славяни
зацией русских текстов. Оба процесса действительно имели ме
сто, но в памятниках разного типа. Таким образом, Шахматов
и Об
норский исходят из разного круга памятников, считают
разные виды текстов представительными для истории литера
Констатируя взаимное влияние церковнославянского и рус
ского языков друг на друга, необходимо подчеркнуть принци
пиально различный характер церковнославянского влияния на
русский язык и русского влияния на церковнославянский язык.
Говоря о противопоставлении церковнославянского и русского
языков, необхо
димо иметь в виду несколько условный характер
употребления этих терминов: если под церковнославянским
языком понимается не
которая единая норма, то под русским
языком понимается в сущ
ности совокупность различных вос
Русское влияние на церковнославянский язык проявля
ется в том, что отдельные языковые признаки усваивались
вянским языком русской редакции, т.е. входили в
норму этого языка. Естественно, что влияние такого рода было
ограниченным, по
скольку ему противодействовал языковой
консерватизм книжной нормы. Русская языковая стихия прохо
дила, таким образом, через фильтр церковнославянской нормы,
которая в одних случаях до
пускала проникновение русских эле
ментов, а в других
— противо
действовала влиянию разговорного
языка на книжный. Так, на
пример, написание
(а не
) в со
ответствии с общеславянским
входит в норму русского цер
ковнославянского языка XII—XIV вв.; напротив, написание

) в соответствии с обще
представляет собой
явное отклонение от книжной нормы (§ 7.2; § 8.1.3). Таким об
разом, русское влияние на церков
нославянский язык, вопреки
Шахматову, не приводит к ассимиляции церковнославян
ского языка, но сводится лишь к его адаптации на русской
почве; в процессе этой адаптации и образуется специальная нор
ника, сочинений Владимира Мономаха) заставило Обнор
ского формулировать свои выводы более осторожно. В более
поздней ра
боте, касаясь языка «старшей поры» (ХI—ХII вв.), он
говорит уже не об абсолютном отсутствии церковнославянско
го влияния на русский литературный язык, а об «очень слабой
доле церковно
славянского на него воздействия», замечая при
этом, что «доля церковнославянского воздействия... колеблется
в зависимости от памятника» (Обнорский, 1946, с. 6—7; Обнор
ский, 1947/1960, с. 31). В дальнейшем характеристика русского
литературного языка у Об
норского вообще перестает отличать
ся от традиционной: вопрос, что из чего произошло, приобретает
в достаточной степени схола
стический характер, поскольку все
сходятся на том, что церков
нославянское влияние имело место
и что оно в разной степени проявлялось в разных письменных
Признавая наличие церковнославянского влияния уже в
нейших памятниках русской письменности, Обнорский,
однако, не отказался от своего тезиса «о русской основе наше
го литератур
ного языка, а соответственно о позднейшем стол
кновении с ним церковнославянского языка и о вторичности
процесса проникно
вения в него старославянских [т.е. церков
нославянских] элемен
тов» (Обнорский, 1946, с. 6). Но в этом
случае необходимо при
знать, что дошедшие до нас памятники
вв. не являются древнейшими памятниками литератур
ного языка. Именно это и утверждал Обнорский, по мнению ко
торого «показания старейших наших литературных памятников
обязывают к утверждению русской первичной базы нашего ли
тературного языка и притом зародившегося не в X в., а слагавше
гося на протяжении предше
ствовавших столетий» (Обнорский,
1948/1960, с. 279). Таким обра
зом, вопрос о происхождении
русского литературного языка был отнесен к эпохе, от которой
до нас не дошло почти никаких сви
детельств. Те же данные, на
основании которых можно было бы строить какие-либо предпо
ложения, как раз указывают на то, что письменный язык этого
периода (если таковой существовал) ско
рее всего был именно
§ 4.4. ФЯпЯйсдп бкзюмзю хдпйнбмнркЯбюмрйнвн з птр
рйнвн южъйнб гптв мЯ гптвЯ.
Итак, если Шахматов связыва
историю русского литературного языка с русификацией цер
ковнославянских текстов, то Обнорский связывает ее с славяни
зацией русских текстов. Оба процесса действительно имели ме
сто, но в памятниках разного типа. Таким образом, Шахматов
и Об
норский исходят из разного круга памятников, считают
разные виды текстов представительными для истории литера
Констатируя взаимное влияние церковнославянского и рус
ского языков друг на друга, необходимо подчеркнуть принци
пиально различный характер церковнославянского влияния на
русский язык и русского влияния на церковнославянский язык.
Говоря о противопоставлении церковнославянского и русского
языков, необхо
димо иметь в виду несколько условный характер
употребления этих терминов: если под церковнославянским
языком понимается не
которая единая норма, то под русским
языком понимается в сущ
ности совокупность различных вос
Русское влияние на церковнославянский язык проявля
ется в том, что отдельные языковые признаки усваивались
вянским языком русской редакции, т.е. входили в
норму этого языка. Естественно, что влияние такого рода было
ограниченным, по
скольку ему противодействовал языковой
консерватизм книжной нормы. Русская языковая стихия прохо
дила, таким образом, через фильтр церковнославянской нормы,
которая в одних случаях до
пускала проникновение русских эле
ментов, а в других
— противо
действовала влиянию разговорного
языка на книжный. Так, на
пример, написание
(а не
) в со
ответствии с общеславянским
входит в норму русского цер
ковнославянского языка XII—XIV вв.; напротив, написание

) в соответствии с обще
представляет собой
явное отклонение от книжной нормы (§ 7.2; § 8.1.3). Таким об
разом, русское влияние на церков
нославянский язык, вопреки
Шахматову, не приводит к ассимиляции церковнославян
ского языка, но сводится лишь к его адаптации на русской
почве; в процессе этой адаптации и образуется специальная нор
ма русского церковнославянского язы
ка, четко противопостав
ленная при этом языку некнижному.
Если русское влияние на церковнославянский язык было
ниченным, то церковнославянское влияние на русский
язык ни
чем не сдерживалось, поскольку для русского языка
не существо
вало никакой кодифицированной нормы. Соответ
ственно, русская речь свободно заимствует церковнославянские
элементы, после чего окказиональные заимствования в речи мо
гут закрепляться в языке. Итак, при взаимодействии церковно
славянского и русского язы
ков в обоих случаях
— как в случае
церковнославянского, так и в случае русского влияния
— имеют
место окказиональные заимствования: окказиональные русиз
мы в церковнославянской речи (тексте) и окказиональные сла
вянизмы в русской речи (тексте). Однако в случае церковносла
вянского языка явления такого рода (постольку, поскольку они
не адаптируются местной редакцией) остаются отклонениями от
нормы и по существу не имеют отно
шения к норме как таковой.
Можно сказать, что они остаются явлениями речи, а не языка,
т.е. воспринимаются как осо
бенность (свойство) тех или иных
конкретных текстов, но не цер
ковнославянских текстов вообще.
Между тем, в случае русского языка
— в силу его некодифици
— окказиональные заимствования легко усваивают
ся языком и становятся фактами языка, а не речи. Отсюда мы
имеем очень сильное влияние книж
ного языка на разговорный
при диглоссии при относительно сла
бом влиянии в обратном
Церковнославянское влияние на разговорный язык отрази
лось, по-видимому, в русских говорах, где широко представле
ны непол
ногласные формы... Разумеется, не всегда воз
отличить древние заимствования из церковнославянского язы
ка от более поздних, однако в ряде случаев имеет место харак
терное расхождение значений между аналогичными по форме
славянскими и диалектными словами, которое может
указывать на древность заимствования; ср., например, такое
расхождение между церковнослав.
и рус.
(в рус
ском языке слово приобрета
ет отрицательное значение);
в специфически русском значе
нии встречается уже у Афанасия
Никитина, но надо полагать, что письменной фиксации предше
ствовал более или менее длительный процесс освоения данного
слова в разговорной речи (ср. еще рус
ский глагол
рить» при церковнослав.
лять», а также такие
собственно русские образования отсюда, как
акЯеы, акЯемни
т.п.). Не исключено, что расхождение значений отражает в дан
ном случае разные пути контактов восточных и юж
ных славян:
с положительным значением, несомненно, пришло
к нам книжным путем, через тексты, тогда как отрицатель
значение может объясняться ранними контактами с болгарски
В некоторых случаях до нас дошло церковнославянское сло
во и не дошло коррелирующее с ним русское, которое мы можем
становить лишь исходя из фонетических соответствий; если
полагать, что такое слово было в русском языке, необходи
мо при
знать, что оно полностью вытеснено славянизмом. Так,
полагают, что славянизм
полностью вытеснил исконно-
русское
(Ковтун, 1977, с. 76—77); аналогичным образом
может быть, вытеснил исконно-русское
Реконструируемые русские формы не встречаются при этом ни
в литературном, ни в диалектном языке; не зафиксированы они
и в памятниках пись
менности. Слово
встречающееся в
древнерусских текстах, не зарегистрировано в великорусских
диалектах, т.е. исконная рус
ская форма вытеснена здесь славя
(ср., однако, укр.
«погода»). Точно так же
вытеснил, по-ви
димому, русскую форму
которая представлена, между тем, в древнейшей письменности
Наконец, мы располагаем и прямым свидетельством о
нославянском влиянии на разговорную речь Киевской
Руси. Такое свидетельство содержится в «Теогонии» Иоанна
Цеца (середины XII в.), где приводится русская фраза в грече
Примеры русского влияния на церковнославянский язык,
крепляющегося в книжной норме, мы находим прежде все
го в области фонетики и орфографии, отчасти в грамматике и,
нец, в лексике. Что касается церковнославянского влия
ма русского церковнославянского язы
ка, четко противопостав
ленная при этом языку некнижному.
Если русское влияние на церковнославянский язык было
ниченным, то церковнославянское влияние на русский
язык ни
чем не сдерживалось, поскольку для русского языка
не существо
вало никакой кодифицированной нормы. Соответ
ственно, русская речь свободно заимствует церковнославянские
элементы, после чего окказиональные заимствования в речи мо
гут закрепляться в языке. Итак, при взаимодействии церковно
славянского и русского язы
ков в обоих случаях
— как в случае
церковнославянского, так и в случае русского влияния
— имеют
место окказиональные заимствования: окказиональные русиз
мы в церковнославянской речи (тексте) и окказиональные сла
вянизмы в русской речи (тексте). Однако в случае церковносла
вянского языка явления такого рода (постольку, поскольку они
не адаптируются местной редакцией) остаются отклонениями от
нормы и по существу не имеют отно
шения к норме как таковой.
Можно сказать, что они остаются явлениями речи, а не языка,
т.е. воспринимаются как осо
бенность (свойство) тех или иных
конкретных текстов, но не цер
ковнославянских текстов вообще.
Между тем, в случае русского языка
— в силу его некодифици
— окказиональные заимствования легко усваивают
ся языком и становятся фактами языка, а не речи. Отсюда мы
имеем очень сильное влияние книж
ного языка на разговорный
при диглоссии при относительно сла
бом влиянии в обратном
Церковнославянское влияние на разговорный язык отрази
лось, по-видимому, в русских говорах, где широко представле
ны непол
ногласные формы... Разумеется, не всегда воз
отличить древние заимствования из церковнославянского язы
ка от более поздних, однако в ряде случаев имеет место харак
терное расхождение значений между аналогичными по форме
славянскими и диалектными словами, которое может
указывать на древность заимствования; ср., например, такое
расхождение между церковнослав.
и рус.
(в рус
ском языке слово приобрета
ет отрицательное значение);
в специфически русском значе
нии встречается уже у Афанасия
Никитина, но надо полагать, что письменной фиксации предше
ствовал более или менее длительный процесс освоения данного
слова в разговорной речи (ср. еще рус
ский глагол
рить» при церковнослав.
лять», а также такие
собственно русские образования отсюда, как
акЯеы, акЯемни
т.п.). Не исключено, что расхождение значений отражает в дан
ном случае разные пути контактов восточных и юж
ных славян:
с положительным значением, несомненно, пришло
к нам книжным путем, через тексты, тогда как отрицатель
значение может объясняться ранними контактами с болгарски
В некоторых случаях до нас дошло церковнославянское сло
во и не дошло коррелирующее с ним русское, которое мы можем
становить лишь исходя из фонетических соответствий; если
полагать, что такое слово было в русском языке, необходи
мо при
знать, что оно полностью вытеснено славянизмом. Так,
полагают, что славянизм
полностью вытеснил исконно-
русское
(Ковтун, 1977, с. 76—77); аналогичным образом
может быть, вытеснил исконно-русское
Реконструируемые русские формы не встречаются при этом ни
в литературном, ни в диалектном языке; не зафиксированы они
и в памятниках пись
менности. Слово
встречающееся в
древнерусских текстах, не зарегистрировано в великорусских
диалектах, т.е. исконная рус
ская форма вытеснена здесь славя
(ср., однако, укр.
«погода»). Точно так же
вытеснил, по-ви
димому, русскую форму
которая представлена, между тем, в древнейшей письменности
Наконец, мы располагаем и прямым свидетельством о
нославянском влиянии на разговорную речь Киевской
Руси. Такое свидетельство содержится в «Теогонии» Иоанна
Цеца (середины XII в.), где приводится русская фраза в грече
Примеры русского влияния на церковнославянский язык,
крепляющегося в книжной норме, мы находим прежде все
го в области фонетики и орфографии, отчасти в грамматике и,
нец, в лексике. Что касается церковнославянского влия
ния на рус
ский язык, то оно проявляется прежде всего в лек
сике. Лексика, однако, наименее показательна при различении
книжного и не
книжного языка, поскольку лексический уровень
характеризуется вообще большей проницаемостью, чем другие
языковые уровни. В самом деле, если в отношении фонетиче
ской и грамматической нормы носитель языка при овладении
литературным языком так или иначе ориентируется на прави
ла, то в отношении лекси
ческой нормы ему преимущественно
приходится ориентироваться на тексты: здесь по необходимо
сти имеет место подход начет
чика, когда лишь начитанность в
текстах дает возможность судить о встречаемости или невстре
чаемости в книжном языке того или иного слова или формы (по
этому, кстати, обучение непременно предполагало заучивание
наизусть определенного корпуса текстов
— в частности, Псалты
ри и т.п.). Отсюда определяется относитель
ная ненормирован
ность лексического уровня в древнейший пери
од, почти полное
отсутствие функционального противопоставле
ния русского
и церковнославянского языков на лексическом уровне. Нор
ма, вообще говоря, может здесь проявляться только в отноше
нии отдельных слов, на которые обращается особое внимание
и которые могли бы быть заданы списком (ср. соответствия
— вкЯвнкэ, шдйЯ
— кЯмзсЯ),
но она не может рас
пространяться на весь пласт лексики в силу естественной огра
ниченности чело
веческой памяти. Лексический уровень в целом
остается недиффе
ренцированным в плане противопоставления
русского и церков
нославянского языков (и это делает бессмыс
ленным обращение к нему при решении вопроса о характере
языка того или иного текста). В самом деле, легко привести при
меры таких текстов, ко
торые должны быть охарактеризованы
как церковнославянские (на основании формальных, граммати
ческих критериев), хотя их лексический состав никак не соот
ветствует такой характеристике. А.В. Исаченко приводил в этой
связи следующий текст с церковно
славянской грамматикой, но
инородной лексикой: «Автомобилю же въ гараж
сущу, разнерв
ничахъ ся вельми и отидохъ остановц
трамвая. Ни единому же
приходящу, призвахъ таксомоторъ и вл
зше отвезенъ быхъ, амо
же нужду им
яхъ» (Хютль-Ворт, 1978, с. 188). Это искусственно
сконструированный пример, однако близкие по типу примеры
могут быть приведены и из реальных текстов. Так, в «Фацети
ях», церковнославянском переводном памятнике конца XVII
читаем: «Аз от толикия страсти весь обосрахся» (Держави
1962, с. 134); как видим, русская лексема употреблена при на
Итак, на лексическом уровне в принципе отсутствуют сис
ные противопоставления между церковнославянским и рус
ским языками, т.е., иначе говоря, противопоставление языков в
вом сознании осуществляется не за счет лексических оп
позиций. Русский книжник при создании церковнославянского
текста мо
жет легко заимствовать лексические элементы из свое
го живого языка (в каких-то случаях преобразуя, а в каких-то
случаях и не преобразуя их по церковнославянским морфоноло
гическим моде
лям, см. § 10.2)
— церковнославянский характер
текста однознач
но определяется фонетическими и грамматиче
скими признаками, тогда как в отношении лексики пишущий
пользуется свободой выбора. Отсюда очевидно, насколько не
целесообразны попытки охарактеризовать язык памятника,
определяя в нем соотношение «церковнославянских» и «рус
ских» лексем, т.е. генетических сла
вянизмов и генетических ру
Полемика Шахматова и Обнорского поставила вопрос о
исхождении современного русского литературного языка,
о том, восходит ли он к русскому или к церковнославянскому
языку. Эту дилемму иногда пытаются разрешить обращением к
словарному ма
териалу современного литературного языка, под
счетами соотно
шения в нем лексических русизмов и славяниз
мов. Как мы уже го
ворили, эта проблема может быть поставлена
только в плане соот
ношения современного литературного языка
с состоянием конца XVII—XVIII в. (а не с языковым состоянием
древнейшего перио
да). Но в любом случае этот вопрос не реша
ется обращением к лексике. Свобода выбора в лексике создает
лексическую вариатив
ность, которая в период формирования
нового литературного язы
ка (XVIII—XIX вв.) может получать
функциональную нагрузку, т.е. как генетические русизмы, так
и генетические славянизмы усваи
ваются литературным язы
ния на рус
ский язык, то оно проявляется прежде всего в лек
сике. Лексика, однако, наименее показательна при различении
книжного и не
книжного языка, поскольку лексический уровень
характеризуется вообще большей проницаемостью, чем другие
языковые уровни. В самом деле, если в отношении фонетиче
ской и грамматической нормы носитель языка при овладении
литературным языком так или иначе ориентируется на прави
ла, то в отношении лекси
ческой нормы ему преимущественно
приходится ориентироваться на тексты: здесь по необходимо
сти имеет место подход начет
чика, когда лишь начитанность в
текстах дает возможность судить о встречаемости или невстре
чаемости в книжном языке того или иного слова или формы (по
этому, кстати, обучение непременно предполагало заучивание
наизусть определенного корпуса текстов
— в частности, Псалты
ри и т.п.). Отсюда определяется относитель
ная ненормирован
ность лексического уровня в древнейший пери
од, почти полное
отсутствие функционального противопоставле
ния русского
и церковнославянского языков на лексическом уровне. Нор
ма, вообще говоря, может здесь проявляться только в отноше
нии отдельных слов, на которые обращается особое внимание
и которые могли бы быть заданы списком (ср. соответствия
— вкЯвнкэ, шдйЯ
— кЯмзсЯ),
но она не может рас
пространяться на весь пласт лексики в силу естественной огра
ниченности чело
веческой памяти. Лексический уровень в целом
остается недиффе
ренцированным в плане противопоставления
русского и церков
нославянского языков (и это делает бессмыс
ленным обращение к нему при решении вопроса о характере
языка того или иного текста). В самом деле, легко привести при
меры таких текстов, ко
торые должны быть охарактеризованы
как церковнославянские (на основании формальных, граммати
ческих критериев), хотя их лексический состав никак не соот
ветствует такой характеристике. А.В. Исаченко приводил в этой
связи следующий текст с церковно
славянской грамматикой, но
инородной лексикой: «Автомобилю же въ гараж
сущу, разнерв
ничахъ ся вельми и отидохъ остановц
трамвая. Ни единому же
приходящу, призвахъ таксомоторъ и вл
зше отвезенъ быхъ, амо
же нужду им
яхъ» (Хютль-Ворт, 1978, с. 188). Это искусственно
сконструированный пример, однако близкие по типу примеры
могут быть приведены и из реальных текстов. Так, в «Фацети
ях», церковнославянском переводном памятнике конца XVII
читаем: «Аз от толикия страсти весь обосрахся» (Держави
1962, с. 134); как видим, русская лексема употреблена при на
Итак, на лексическом уровне в принципе отсутствуют сис
ные противопоставления между церковнославянским и рус
ским языками, т.е., иначе говоря, противопоставление языков в
вом сознании осуществляется не за счет лексических оп
позиций. Русский книжник при создании церковнославянского
текста мо
жет легко заимствовать лексические элементы из свое
го живого языка (в каких-то случаях преобразуя, а в каких-то
случаях и не преобразуя их по церковнославянским морфоноло
гическим моде
лям, см. § 10.2)
— церковнославянский характер
текста однознач
но определяется фонетическими и грамматиче
скими признаками, тогда как в отношении лексики пишущий
пользуется свободой выбора. Отсюда очевидно, насколько не
целесообразны попытки охарактеризовать язык памятника,
определяя в нем соотношение «церковнославянских» и «рус
ских» лексем, т.е. генетических сла
вянизмов и генетических ру
Полемика Шахматова и Обнорского поставила вопрос о
исхождении современного русского литературного языка,
о том, восходит ли он к русскому или к церковнославянскому
языку. Эту дилемму иногда пытаются разрешить обращением к
словарному ма
териалу современного литературного языка, под
счетами соотно
шения в нем лексических русизмов и славяниз
мов. Как мы уже го
ворили, эта проблема может быть поставлена
только в плане соот
ношения современного литературного языка
с состоянием конца XVII—XVIII в. (а не с языковым состоянием
древнейшего перио
да). Но в любом случае этот вопрос не реша
ется обращением к лексике. Свобода выбора в лексике создает
лексическую вариатив
ность, которая в период формирования
нового литературного язы
ка (XVIII—XIX вв.) может получать
функциональную нагрузку, т.е. как генетические русизмы, так
и генетические славянизмы усваи
ваются литературным язы
ком, и лексическое противопоставление церковнославянского
и русского реализуется, таким образом, в рам
ках литературного
языка, отнюдь не определяя его церковнославян
ский или рус
ский характер. Функциональная нагрузка славянизмов в совре
менном русском литературном языке может реализоваться как
противопоставление поэтического и непоэтического, бытово
— небытового, официального
— повседневного. Характерным
примером такого функционального использования может слу
жить соотношение сложносокращенных слов и их несокращен
ных экви
— нередко в аббревиатурах (которые носят
официально-канцелярский характер) используются неполно
гласные формы, тогда как в несокращенных эквивалентах им со
ответствуют формы полногласные, ср.
ВкЯбфкЯгопнл
— ВкЯбмнд
топЯбкдмзд фнкнгзкымни опнлъчкдммнрсз, ВкЯбгпдбкзслЯч
ВкЯбмнд топЯбкдмзд гдпдбннапЯ
аЯсъбЯэшзф з кзсдимъф лЯчзм
(Исаченко, 1974, с. 266). Отметим еще, что в современном рус
ском литературном языке возможно объединение полногласных
(«русских») и неполногласных («церковнославянских») форм в
одной парадигме, как это имеет место в па
радигме степеней срав
нения, ср.
гнпнвни, гнпнед, гпЯеЯичзи
и т.п. Наконец, церков
нославянские и русские признаки могут сочетаться в пределах
одной лексемы, ср. формы типа
где полногласие
приставки позволяет рассматривать соответствующее слово как
русизм, тогда как отражение
в виде
заставляет трактовать
его как славянизм. Совершенно ясно, что подсчет лексем в этих
усло
виях не характеризует даже словарного состава в плане его
сенности с церковнославянским или русским языком.
§ 4.5.
нмхдохзю Б.Б. БзмнвпЯгнбЯ.
В.В. Виноградо
была высказана компромиссная точка зрения, в какой-то мере
объединяющая концепции Шахматова и Обнорского. Виногра
дов предлагает говорить о двух типах древнерусского литератур
ного языка: «книжно-славянском» и «народно-литературном»
(или «ли
тературно обработанном народно-письменном»). Оба
эти типа, по мнению Виноградова, обнаруживают уже в XI—
вв. признаки стилистической дифференциации, связанные
с различием сфер их функционального и жанрового примене
ния. «Письменно-дело
вая речь, влияя на развитие литературно-
народного языка и сбли
жаясь с ним в обработанных произве
дениях деловой прозы (гра
мотах, отписках и т.п.), одним краем
касается литературного языка, а другим уходит в гущу народно-
разговорной диалектной речи» (Виноградов, 1958, с. 111, ср. с.
37, 60, 66—67). Важно подчерк
нуть, что Виноградов, в отличие
от Шахматова и Обнорского, го
ворит не столько о происхо
ждении русского литератур
ного языка, сколько о языковой
ситуации Древней Руси. Однако рассмотрение языковой ситуа
ции не может ограничиваться про
стой констатацией существо
вания разных функциональных язы
ковых вариантов (типов).
Оно предполагает установление собствен
но языковых критери
ев выделения соответствующих вариантов, при котором можно
адекватным образом определить отношения между ними, по
нять, как они распределяют свои функции и как они могут вза
имодействовать друг с другом. В.В. Виноградов не дает ответа
на эти вопросы, отсылая нас к некому корпусу лите
текстов, языковая однородность которых предполагает
ся само
собой разумеющейся. Понятие типа литературного языка, ко
торое в принципе должно обладать четким лингвистическим
определением, ставится тем самым в зависимость от неизбежно
расплывчатого и исторически изменчивого понятия «литера
дйхзю 2
Гпдбмдптррйзи кзсдпЯстпмъи южъй
Как уже упоминалось, древнерусский литературный язык
возник в ХI в. Поскольку территорией его распространения
было древнерусское государство во главе с Киевом, его называ
ют также языком Киевской Руси.
Устойчивое языковое един
ство, так называемое древнеки
евское койне, рас
пространяется по другим территориям Древ
ней Руси, становится единым разговорным языком для всего
населения Киевского госу
дарства. Разговорная речь в большей
ком, и лексическое противопоставление церковнославянского
и русского реализуется, таким образом, в рам
ках литературного
языка, отнюдь не определяя его церковнославян
ский или рус
ский характер. Функциональная нагрузка славянизмов в совре
менном русском литературном языке может реализоваться как
противопоставление поэтического и непоэтического, бытово
— небытового, официального
— повседневного. Характерным
примером такого функционального использования может слу
жить соотношение сложносокращенных слов и их несокращен
ных экви
— нередко в аббревиатурах (которые носят
официально-канцелярский характер) используются неполно
гласные формы, тогда как в несокращенных эквивалентах им со
ответствуют формы полногласные, ср.
ВкЯбфкЯгопнл
— ВкЯбмнд
топЯбкдмзд фнкнгзкымни опнлъчкдммнрсз, ВкЯбгпдбкзслЯч
ВкЯбмнд топЯбкдмзд гдпдбннапЯ
аЯсъбЯэшзф з кзсдимъф лЯчзм
(Исаченко, 1974, с. 266). Отметим еще, что в современном рус
ском литературном языке возможно объединение полногласных
(«русских») и неполногласных («церковнославянских») форм в
одной парадигме, как это имеет место в па
радигме степеней срав
нения, ср.
гнпнвни, гнпнед, гпЯеЯичзи
и т.п. Наконец, церков
нославянские и русские признаки могут сочетаться в пределах
одной лексемы, ср. формы типа
где полногласие
приставки позволяет рассматривать соответствующее слово как
русизм, тогда как отражение
в виде
заставляет трактовать
его как славянизм. Совершенно ясно, что подсчет лексем в этих
усло
виях не характеризует даже словарного состава в плане его
сенности с церковнославянским или русским языком.
§ 4.5.
нмхдохзю Б.Б. БзмнвпЯгнбЯ.
В.В. Виноградо
была высказана компромиссная точка зрения, в какой-то мере
объединяющая концепции Шахматова и Обнорского. Виногра
дов предлагает говорить о двух типах древнерусского литератур
ного языка: «книжно-славянском» и «народно-литературном»
(или «ли
тературно обработанном народно-письменном»). Оба
эти типа, по мнению Виноградова, обнаруживают уже в XI—
вв. признаки стилистической дифференциации, связанные
с различием сфер их функционального и жанрового примене
ния. «Письменно-дело
вая речь, влияя на развитие литературно-
народного языка и сбли
жаясь с ним в обработанных произве
дениях деловой прозы (гра
мотах, отписках и т.п.), одним краем
касается литературного языка, а другим уходит в гущу народно-
разговорной диалектной речи» (Виноградов, 1958, с. 111, ср. с.
37, 60, 66—67). Важно подчерк
нуть, что Виноградов, в отличие
от Шахматова и Обнорского, го
ворит не столько о происхо
ждении русского литератур
ного языка, сколько о языковой
ситуации Древней Руси. Однако рассмотрение языковой ситуа
ции не может ограничиваться про
стой констатацией существо
вания разных функциональных язы
ковых вариантов (типов).
Оно предполагает установление собствен
но языковых критери
ев выделения соответствующих вариантов, при котором можно
адекватным образом определить отношения между ними, по
нять, как они распределяют свои функции и как они могут вза
имодействовать друг с другом. В.В. Виноградов не дает ответа
на эти вопросы, отсылая нас к некому корпусу лите
текстов, языковая однородность которых предполагает
ся само
собой разумеющейся. Понятие типа литературного языка, ко
торое в принципе должно обладать четким лингвистическим
определением, ставится тем самым в зависимость от неизбежно
расплывчатого и исторически изменчивого понятия «литера
дйхзю 2
Гпдбмдптррйзи кзсдпЯстпмъи южъй
Как уже упоминалось, древнерусский литературный язык
возник в ХI в. Поскольку территорией его распространения
было древнерусское государство во главе с Киевом, его называ
ют также языком Киевской Руси.
Устойчивое языковое един
ство, так называемое древнеки
евское койне, рас
пространяется по другим территориям Древ
ней Руси, становится единым разговорным языком для всего
населения Киевского госу
дарства. Разговорная речь в большей
или меньшей мере взаимодействует с языком церковных книг в
Древнерусский литературный язык обладал развитой грам
матической системой, богатством лексического состава: напри
мер, состав предметно-бытовой лексики был весьма разнообра
зен (бисьръ, сапогъ, обувь, платъ, покровъ, т
сто, мука, отъруби,
кысель, хл
бъ, вариво, квасъ, яблъко, ор
хъ, сыръ, овьчина,
В зависимости от типа текста, его содержания выделяются
три разновидности памятников: церковные, деловые и свет
Естественно, что в православном Киевском госу
дарстве пер
вые преобладали. Даже А.И.Горшков, сторонник теории восточ
нославянского происхождения древнерусского литературного
языка, признает, что «основная масса» древнерусских произве
— церковные. Широко распространены были проповеди,
жития (например, «Житие Феодосия Печерского», «Житие Бо
риса и Глеба»), апокрифы (например, «Хождение Богородицы
В церковных памятниках преобладают особенности юж
нославянской речи, среди которых особенно заметны фоне
тические (
большой и малый
обозначавшие носовые звуки,
, начальное
на месте древнейших сочета
ний *tj
, *kt',
на месте
неполногласие), а также флексия
в третьем лице ед. и мн. числа наст. и простого буд. време
ни глагола (в древнерусском языке:
) и
нестяженная форма
имперфекта; используется сугубо церковнославянская лексика:
брашьно (еда), алъкати, аще, витати, выя, глаголати, десница,
перси, пища, пр
дътеча, събор и др.. Для церковных текстов
характерно наличие сложных слов
— калек с греческого (бла
готворение, злов
рие, многоглаголание, законопр
идолослужение, челов
колюбие и т.д.), а также калек семанти
ческих, некоторые из которых далее войдут в современный рус
ский литературный язык (так, лексема
, имевшая значение
‘мнение’, стала обозначать ‘хвала, честь’, а лексема
имевшая значение ‘торговля’, приобретает значение ‘всеобщеее
В деловых памятниках, наоборот, преобладают особенности
нославянской речи, среди которых особенно заметны фо
нетические (полногласие,
пн, кн
в начале слова, начальное
н, ц
на месте древних сочетаний
*tj, *kt'
на месте сочетания
употребляется восточнославянская лексика: горожанинъ, про
Язык светских памятников обладал особенностями, харак
терными и для деловых, и для церковных памятников. Хотя до
нас не дошло ни одного светского древнерус
ского памятника в
оригинале, лингвистический анализ дает нам все основания от
носить произведения, сохранившиеся в списках более позднего
времени, прежде всего времени существования Московского го
сударства, к древнерусскому периоду. Это такие произведения,
как «Слово о полку Игореве», «Повесть временных лет», «Поу
чение» Владимира Мономаха, «Моление Даниила Заточ
Произведения светской древнерусской литературы созданы
на древнерусском литературном языке, представлявшем собою
сложное единство элементов устной восточнославянской речи и
церковнославянского языка на фоне общеславянских языковых
ниц. Частотность русских или церковнославянских элемен
тов в этих произведениях зависела от жанра, темы, традиции
преобладания в древнерусском языке восточнославянской или
южнославянской формы слова из су
ществующих вариантов
(например, преобладание
на месте древнего сочетения
, но
Основу языка древнерусских памятников составляли
вянские элементы. Грамматическая структура в основ
ном совпадала у древнерусского и церковнославянского языков
(падежные формы, спрягае
мые формы глагола и др.), много об
щего было и в лексике, унаследован
ной от праславянского язы
Для летописей особенно характерна языковая неоднород
ность, смешение элементов церковнославянского и русского
языков, которое проявляется в противопоставленности и целых
глав, написанных на каком-либо языке, и различных фрагмен
тов. Так, в «Повести временных лет» в одном и том же микро
тексте употребляются слова единому и на озер
, градокъ и в
или меньшей мере взаимодействует с языком церковных книг в
Древнерусский литературный язык обладал развитой грам
матической системой, богатством лексического состава: напри
мер, состав предметно-бытовой лексики был весьма разнообра
зен (бисьръ, сапогъ, обувь, платъ, покровъ, т
сто, мука, отъруби,
кысель, хл
бъ, вариво, квасъ, яблъко, ор
хъ, сыръ, овьчина,
В зависимости от типа текста, его содержания выделяются
три разновидности памятников: церковные, деловые и свет
Естественно, что в православном Киевском госу
дарстве пер
вые преобладали. Даже А.И.Горшков, сторонник теории восточ
нославянского происхождения древнерусского литературного
языка, признает, что «основная масса» древнерусских произве
— церковные. Широко распространены были проповеди,
жития (например, «Житие Феодосия Печерского», «Житие Бо
риса и Глеба»), апокрифы (например, «Хождение Богородицы
В церковных памятниках преобладают особенности юж
нославянской речи, среди которых особенно заметны фоне
тические (
большой и малый
обозначавшие носовые звуки,
, начальное
на месте древнейших сочета
ний *tj
, *kt',
на месте
неполногласие), а также флексия
в третьем лице ед. и мн. числа наст. и простого буд. време
ни глагола (в древнерусском языке:
) и
нестяженная форма
имперфекта; используется сугубо церковнославянская лексика:
брашьно (еда), алъкати, аще, витати, выя, глаголати, десница,
перси, пища, пр
дътеча, събор и др.. Для церковных текстов
характерно наличие сложных слов
— калек с греческого (бла
готворение, злов
рие, многоглаголание, законопр
идолослужение, челов
колюбие и т.д.), а также калек семанти
ческих, некоторые из которых далее войдут в современный рус
ский литературный язык (так, лексема
, имевшая значение
‘мнение’, стала обозначать ‘хвала, честь’, а лексема
имевшая значение ‘торговля’, приобретает значение ‘всеобщеее
В деловых памятниках, наоборот, преобладают особенности
нославянской речи, среди которых особенно заметны фо
нетические (полногласие,
пн, кн
в начале слова, начальное
н, ц
на месте древних сочетаний
*tj, *kt'
на месте сочетания
употребляется восточнославянская лексика: горожанинъ, про
Язык светских памятников обладал особенностями, харак
терными и для деловых, и для церковных памятников. Хотя до
нас не дошло ни одного светского древнерус
ского памятника в
оригинале, лингвистический анализ дает нам все основания от
носить произведения, сохранившиеся в списках более позднего
времени, прежде всего времени существования Московского го
сударства, к древнерусскому периоду. Это такие произведения,
как «Слово о полку Игореве», «Повесть временных лет», «Поу
чение» Владимира Мономаха, «Моление Даниила Заточ
Произведения светской древнерусской литературы созданы
на древнерусском литературном языке, представлявшем собою
сложное единство элементов устной восточнославянской речи и
церковнославянского языка на фоне общеславянских языковых
ниц. Частотность русских или церковнославянских элемен
тов в этих произведениях зависела от жанра, темы, традиции
преобладания в древнерусском языке восточнославянской или
южнославянской формы слова из су
ществующих вариантов
(например, преобладание
на месте древнего сочетения
, но
Основу языка древнерусских памятников составляли
вянские элементы. Грамматическая структура в основ
ном совпадала у древнерусского и церковнославянского языков
(падежные формы, спрягае
мые формы глагола и др.), много об
щего было и в лексике, унаследован
ной от праславянского язы
Для летописей особенно характерна языковая неоднород
ность, смешение элементов церковнославянского и русского
языков, которое проявляется в противопоставленности и целых
глав, написанных на каком-либо языке, и различных фрагмен
тов. Так, в «Повести временных лет» в одном и том же микро
тексте употребляются слова единому и на озер
, градокъ и в
; восточнославян
ское слово вороб
и и его книжный
В повествовательных текстах, рассказывающих о проис
шествиях, исторических событиях, быте, войнах, правовых ин
ститутах и социальных отношениях восточных славян, о много
единиц восточнославянской речи. Обратим внимание на упо
требление начального О, сочетания ЛО- и полногласия в отрыв
В л
то 6370. И изгнаша варягы за море, и не даша имъ дани, и по
чаша сами в соб
волод
ти. И не б
в нихъ правды, и въста родъ на
род, и быша усобиц
в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша:
«Поищемъ сами в соб
князя, иже бы волод
лъ нами и рядилъ по ряду,
по праву.» Идоша за море к варягом, к руси. Сице бо звахуть ты варягы
русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, ин
и готе, тако и си. Ркоша
птрз
чюдь, словен
, кривичи и вся: «Земля
наша велика и обилна, а наряда въ ней н
тъ. Да поидете княжить и
ть нами». И изъбрашася трие брата с роды своими, и пояша по
всю русь, и придоша къ слов
номъ п
е. И срубиша город Ла
догу. И с
де стар
йший в Ладоз
Рюрикъ, а другий, Синеусъ на Б
, а трет
й Труворъ въ Изборьсц
. И от т
хъ варягъ прозвася Ру
ская земля. По дъвою же л
ту умре Синеусъ и братъ его Труворъ. И
прия Рюрикъ власть всю одинъ, и пришед къ Ильмерю, и сруби город
надъ Волховом, и прозваша и
Новъгород, и с
ту, княжа, и раздая
мужемъ своимъ волости и городы рубити: овому Полътескъ, овому Ро
стовъ, другому Б
лоозеро. И по т
мь городомъ суть находниц
варя
зи; п
в Нов
словен
, и в Полотьск
кривичи,
меряне, Б
весь, Муром
мурома. И т
ми вс
ми об
Аще выв
ржена лодья будет в
тромъ великом на землю чюжю, и
обрящються тамо иже от нас руси, да аще кто идеть снабьд
ти лодью
с рухломъ своимъ и отсылати пакы на землю крестьяньску, да про
водимъ ю сквоз
всяко страшно м
сто, дондеже придеть в бестраш
но м
сто. Аще
таковая лодья
от буря, или боронения земнаго
боронима, не можеть
въ своя си м
ста, спотружаемъся
бцемъ бо тоя лодья мы, русь, и допровадимъ с куплею ихъ поздо
рову. Ти аще ключится близъ земли Гр
цькы, аще ли ключится такоже
проказа лодьи руст
й, да проводимъ ю в Рускую земьлю, и да продають
рухло тоя лодья, и аще что можеть продати от лодья, воволочимъ имъ
мы, русь. Да егда ходимъ
<...> Гр
кы или с куплею, или в солбу къ
, да пустимъ я съ честью проданое рухло лодья ихъ.
Аще ли ключится кому от тоя лодья в ней убьену быти или бьену быти
от нас, руси, или взяти что любо, да повиньни будуть то створшии пре
Можно предположить, что уже в древнерусских текстах сла
вянизмы выполняли стилистические функции, использовались
для обозначения высоких понятий, создания риторического сти
ля: так, в повествовании о крещении княгини Ольги частотны
церковнославянизмы: Она же, поклонивши главу, стояше, аки
губа напаяема, внимающи ученья; и Поклонивши ся патриарху,
глаголющи: «Молитвами твои
ми, владыко, да схранена буду от
Тем не менее, следует обратить внимание на то, что в одном
контексте в летописи могут быть употреблены как южносла
вянские, так и восточнославянские единицы (например, пол
ногласные и неполногласные, как в приведенных ниже фраг
Се же
дивно есть, яко от волъхвования сбывается чарод
Якоже бысть во царство Деметьяново, н
кый волхвъ, именемъ Аполо
ня Тянинъ, знаемъ бяше, шествуя и творя всюду, в городех и в сел
совьская чюдеса творя. От Рима бо пришедъ въ Узантию, умоленъ
бысть от живущих ту, створити сия: отгна множьство змий и скоропия
изъ града, яко не вьрежатися челов
комъ от нихъ, ярость коньскую об
уздавъ, егда схожахуся бояр
. Тако же и въ Антиохию пришедъ и умо
ленъ бывъ от них, томимомъ бо антиохомъ от скорпий и от комаровъ,
створи скорпий м
дянъ и погребе и
в земли, и малъ столпъ мраморянъ
постави надъ
. И повел
трость д
ржати челов
комъ, и ходити по
городу, звати, тростемъ трясомомъ: «Бес комара граду». Тако изъщезо
ша изъ града комари и скорпия. И спросиша же и пакы
н мЯкдеЯшдлы
мЯ впЯг
сптр
, въздохну, списа
дщиц
сия: «Увы тебе, оканьный
; восточнославян
ское слово вороб
и и его книжный
В повествовательных текстах, рассказывающих о проис
шествиях, исторических событиях, быте, войнах, правовых ин
ститутах и социальных отношениях восточных славян, о много
единиц восточнославянской речи. Обратим внимание на упо
требление начального О, сочетания ЛО- и полногласия в отрыв
В л
то 6370. И изгнаша варягы за море, и не даша имъ дани, и по
чаша сами в соб
волод
ти. И не б
в нихъ правды, и въста родъ на
род, и быша усобиц
в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша:
«Поищемъ сами в соб
князя, иже бы волод
лъ нами и рядилъ по ряду,
по праву.» Идоша за море к варягом, к руси. Сице бо звахуть ты варягы
русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, ин
и готе, тако и си. Ркоша
птрз
чюдь, словен
, кривичи и вся: «Земля
наша велика и обилна, а наряда въ ней н
тъ. Да поидете княжить и
ть нами». И изъбрашася трие брата с роды своими, и пояша по
всю русь, и придоша къ слов
номъ п
е. И срубиша город Ла
догу. И с
де стар
йший в Ладоз
Рюрикъ, а другий, Синеусъ на Б
, а трет
й Труворъ въ Изборьсц
. И от т
хъ варягъ прозвася Ру
ская земля. По дъвою же л
ту умре Синеусъ и братъ его Труворъ. И
прия Рюрикъ власть всю одинъ, и пришед къ Ильмерю, и сруби город
надъ Волховом, и прозваша и
Новъгород, и с
ту, княжа, и раздая
мужемъ своимъ волости и городы рубити: овому Полътескъ, овому Ро
стовъ, другому Б
лоозеро. И по т
мь городомъ суть находниц
варя
зи; п
в Нов
словен
, и в Полотьск
кривичи,
меряне, Б
весь, Муром
мурома. И т
ми вс
ми об
Аще выв
ржена лодья будет в
тромъ великом на землю чюжю, и
обрящються тамо иже от нас руси, да аще кто идеть снабьд
ти лодью
с рухломъ своимъ и отсылати пакы на землю крестьяньску, да про
водимъ ю сквоз
всяко страшно м
сто, дондеже придеть в бестраш
но м
сто. Аще
таковая лодья
от буря, или боронения земнаго
боронима, не можеть
въ своя си м
ста, спотружаемъся
бцемъ бо тоя лодья мы, русь, и допровадимъ с куплею ихъ поздо
рову. Ти аще ключится близъ земли Гр
цькы, аще ли ключится такоже
проказа лодьи руст
й, да проводимъ ю в Рускую земьлю, и да продають
рухло тоя лодья, и аще что можеть продати от лодья, воволочимъ имъ
мы, русь. Да егда ходимъ
<...> Гр
кы или с куплею, или в солбу къ
, да пустимъ я съ честью проданое рухло лодья ихъ.
Аще ли ключится кому от тоя лодья в ней убьену быти или бьену быти
от нас, руси, или взяти что любо, да повиньни будуть то створшии пре
Можно предположить, что уже в древнерусских текстах сла
вянизмы выполняли стилистические функции, использовались
для обозначения высоких понятий, создания риторического сти
ля: так, в повествовании о крещении княгини Ольги частотны
церковнославянизмы: Она же, поклонивши главу, стояше, аки
губа напаяема, внимающи ученья; и Поклонивши ся патриарху,
глаголющи: «Молитвами твои
ми, владыко, да схранена буду от
Тем не менее, следует обратить внимание на то, что в одном
контексте в летописи могут быть употреблены как южносла
вянские, так и восточнославянские единицы (например, пол
ногласные и неполногласные, как в приведенных ниже фраг
Се же
дивно есть, яко от волъхвования сбывается чарод
Якоже бысть во царство Деметьяново, н
кый волхвъ, именемъ Аполо
ня Тянинъ, знаемъ бяше, шествуя и творя всюду, в городех и в сел
совьская чюдеса творя. От Рима бо пришедъ въ Узантию, умоленъ
бысть от живущих ту, створити сия: отгна множьство змий и скоропия
изъ града, яко не вьрежатися челов
комъ от нихъ, ярость коньскую об
уздавъ, егда схожахуся бояр
. Тако же и въ Антиохию пришедъ и умо
ленъ бывъ от них, томимомъ бо антиохомъ от скорпий и от комаровъ,
створи скорпий м
дянъ и погребе и
в земли, и малъ столпъ мраморянъ
постави надъ
. И повел
трость д
ржати челов
комъ, и ходити по
городу, звати, тростемъ трясомомъ: «Бес комара граду». Тако изъщезо
ша изъ града комари и скорпия. И спросиша же и пакы
н мЯкдеЯшдлы
мЯ впЯг
сптр
, въздохну, списа
дщиц
сия: «Увы тебе, оканьный
городе, яко потрясешися много, од
ржимъ будеши огнемъ,
...Великый князь рускый и боярѣ его да
посылають на то въ Гр
кы к
великымъ цесаремъ гр
цкым корабля, елико хотять, съ послы своими и
гостьми, якоже имъ уставлено есть. Ношаху слы печати златы, а гостие
серебряны...И приходящимъ имъ, да витають у святаго Мамы, да по
слеть царство
, да испишеть имена ихъ, и тогда възмуть м
свое, сли сл
бное свое, а гостье м
сячное свое, п
рвое от града Киева,
и пакы ис Чернигова и ис Переяславля и прочии городи. И да входять
В текстах книжного, учительски-проповеднического харак
тера значительное место занимают церковнославянские едини
По семъ же дьяволъ в болша прелщения във
рже челов
кы, и нача
ша кумиры творити, ови древяныа и м
дяныя, а друзии мороморяны,
златы и сребряны, и кланяхуться имъ, и привожаху сыны своя и дьще
ри своя и закалаху предъ ними, и б
вся земля оскв
рнена. И начал
никъ же бяше кумиротворению Серухъ, творяше бо кумиры въ имена
мерътвыхъ челов
къ, бывшимъ ов
мъ цесаремъ, другымъ храбрымъ, и
Апостолом же учащим по вселенней в
ровати Богу, их же учение и
мы, греци, приахом, и вся вселеннаа в
рует учению их. Нарекль же есть
Богъ един день, в он же хощет судити, пришедый, живым и мертвым и
въздати комуждо по д
лом их: праведному царство небесное, и красоту
неизреченную, веселие без конца, и не умирати в в
кы, а гр
мука огненна, и червь неусыпаемый, и муц
не будет конца. Сице же
будут мучениа, иже не в
руют Господу нашему Иисус Христу: мучи
ми будут въ огни, иже ся не крестит». И се рекь, показа ему запону,
на нейже б
написано судище Господне, показываше же ему одесную
праведныа въ веселии
в рай, а ошуюю
— гр
шныа, идущих
въ муку. Вълодимер же, въздохнувь рече: «Добро сим одесную, горе же
сим ошуюю». Он же рече: «Аще хощеши одесную стати, то крестися».
Вълодимеръ же положи на сердци своем, рекь: «Пожду еще мало», хотя
испытати о вс
х в
рах. Вълодимер же, сему дары многы въдавь, отпу
Параллельное употребление церковнославянских и восточ
славянских единиц характерно также для текста «Поучения»
Владимира Моно
маха: И
дучи к Прилуку городу;
...
хощемъ и
пожрети и кровь его прольяти вскор
, а господь нашь, влад
я и
животомъ, и смертью, согр
шенья наша выше главы нашея тер
Церковнославянским элементам противопостав
лены древ
нерусские, а также слова местных говоров и в «Молении Дании
ла Заточника»: ...и начнемъ бити в сребреныя арганы возвитие
В «Молении Даниила Заточника» неоднократно встречают
ся лексемы, употребленные и в «Слове о полку Игореве: б
хытръ, далече, черленыи, дубие и др. Много обиходной русской
лексики орати, с
яти, жати, жерновъ, жито, зерно, коза, липие,
метла. Мы видим типично древнерусские значения лексем брань
(и ‘война’, и ‘укоры, упреки’), власть (‘право, возможность пове
левать’ и ‘страна, владение’), казнити (‘подвергать наказанию’)
и др., характерную для древнерусского языку широту значения
некоторых лексем (например, добръ, добрыи
— ‘делающий до
бро’, ‘разумный, мудрый’, ‘доблестный’, ‘хороший, высокого ка
Поскольку одна из главных задач автора «Моления»
— по
каз образованности автора, Даниил Заточ
ник постоянно цити
рует библейские и древнерусские книги («Повесть об Акире
Премудром», сборник «Пчела», «Изборник 1073
г.», «Изборник
г.»), использует библейские образы: просящему у теб
дай,
толкущему отверзи, да не лишенъ будеши царствия небеснаго; и
расыпася животъ мои, аки ханаонскыи царь буестию и покрыи
Однако бытовая лексика также служит для создания поэ
тических образов: не
дал еcмь отъ п
ска масла, ни отъ козла
млека, ни безумнаго мудрости глаголаща. Како возглаголетъ,
я лубенъ умъ, полстенъ языкъ, мысли, яко отрепи из греб
нии (не ел масла из песка, не пил молока от козла, не видел
безумного, говоря
щего мудрости.
— Как заговорит об умном,
имея ум из коры, язык из войлока, мысли, как очесы от греб
городе, яко потрясешися много, од
ржимъ будеши огнемъ,
...Великый князь рускый и боярѣ его да
посылають на то въ Гр
кы к
великымъ цесаремъ гр
цкым корабля, елико хотять, съ послы своими и
гостьми, якоже имъ уставлено есть. Ношаху слы печати златы, а гостие
серебряны...И приходящимъ имъ, да витають у святаго Мамы, да по
слеть царство
, да испишеть имена ихъ, и тогда възмуть м
свое, сли сл
бное свое, а гостье м
сячное свое, п
рвое от града Киева,
и пакы ис Чернигова и ис Переяславля и прочии городи. И да входять
В текстах книжного, учительски-проповеднического харак
тера значительное место занимают церковнославянские едини
По семъ же дьяволъ в болша прелщения във
рже челов
кы, и нача
ша кумиры творити, ови древяныа и м
дяныя, а друзии мороморяны,
златы и сребряны, и кланяхуться имъ, и привожаху сыны своя и дьще
ри своя и закалаху предъ ними, и б
вся земля оскв
рнена. И начал
никъ же бяше кумиротворению Серухъ, творяше бо кумиры въ имена
мерътвыхъ челов
къ, бывшимъ ов
мъ цесаремъ, другымъ храбрымъ, и
Апостолом же учащим по вселенней в
ровати Богу, их же учение и
мы, греци, приахом, и вся вселеннаа в
рует учению их. Нарекль же есть
Богъ един день, в он же хощет судити, пришедый, живым и мертвым и
въздати комуждо по д
лом их: праведному царство небесное, и красоту
неизреченную, веселие без конца, и не умирати в в
кы, а гр
мука огненна, и червь неусыпаемый, и муц
не будет конца. Сице же
будут мучениа, иже не в
руют Господу нашему Иисус Христу: мучи
ми будут въ огни, иже ся не крестит». И се рекь, показа ему запону,
на нейже б
написано судище Господне, показываше же ему одесную
праведныа въ веселии
в рай, а ошуюю
— гр
шныа, идущих
въ муку. Вълодимер же, въздохнувь рече: «Добро сим одесную, горе же
сим ошуюю». Он же рече: «Аще хощеши одесную стати, то крестися».
Вълодимеръ же положи на сердци своем, рекь: «Пожду еще мало», хотя
испытати о вс
х в
рах. Вълодимер же, сему дары многы въдавь, отпу
Параллельное употребление церковнославянских и восточ
славянских единиц характерно также для текста «Поучения»
Владимира Моно
маха: И
дучи к Прилуку городу;
...
хощемъ и
пожрети и кровь его прольяти вскор
, а господь нашь, влад
я и
животомъ, и смертью, согр
шенья наша выше главы нашея тер
Церковнославянским элементам противопостав
лены древ
нерусские, а также слова местных говоров и в «Молении Дании
ла Заточника»: ...и начнемъ бити в сребреныя арганы возвитие
В «Молении Даниила Заточника» неоднократно встречают
ся лексемы, употребленные и в «Слове о полку Игореве: б
хытръ, далече, черленыи, дубие и др. Много обиходной русской
лексики орати, с
яти, жати, жерновъ, жито, зерно, коза, липие,
метла. Мы видим типично древнерусские значения лексем брань
(и ‘война’, и ‘укоры, упреки’), власть (‘право, возможность пове
левать’ и ‘страна, владение’), казнити (‘подвергать наказанию’)
и др., характерную для древнерусского языку широту значения
некоторых лексем (например, добръ, добрыи
— ‘делающий до
бро’, ‘разумный, мудрый’, ‘доблестный’, ‘хороший, высокого ка
Поскольку одна из главных задач автора «Моления»
— по
каз образованности автора, Даниил Заточ
ник постоянно цити
рует библейские и древнерусские книги («Повесть об Акире
Премудром», сборник «Пчела», «Изборник 1073
г.», «Изборник
г.»), использует библейские образы: просящему у теб
дай,
толкущему отверзи, да не лишенъ будеши царствия небеснаго; и
расыпася животъ мои, аки ханаонскыи царь буестию и покрыи
Однако бытовая лексика также служит для создания поэ
тических образов: не
дал еcмь отъ п
ска масла, ни отъ козла
млека, ни безумнаго мудрости глаголаща. Како возглаголетъ,
я лубенъ умъ, полстенъ языкъ, мысли, яко отрепи из греб
нии (не ел масла из песка, не пил молока от козла, не видел
безумного, говоря
щего мудрости.
— Как заговорит об умном,
имея ум из коры, язык из войлока, мысли, как очесы от греб
Вообще «Моление Даниила Заточника» демонстрирует вы
сокую степень развития образного строя древнерусского языка:
Исторгни мя от скудости моея, яко серну от тенета, аки утя, но
Однако наиболее ярко фонетические, грамматические и лек
сические нормы древнерусского языка отразились в замечатель
ном произведении древнерусской литературы
— «Слове о полку
Игореве», подлинность которого окончательно была установле
на только во второй половине ХХ в. Соответствия в памятниках
XII—XIII вв., цитата из «Слова...» в новгородском «Апостоле»
г., употребление позже ушедших из языка тюркизмов, рас
крытие «темных мест», отраженные в произведении особенности
мифологии, исторические и географические данные и, наконец,
исследования диалектологов, в частности В.А. Козырева, на
шедшего в лексике современных брянских говоров более 150
ответствий лексике «Слова...» (причем большую часть
— око
ло 90
— составляют лексемы, которые отмечены только в этом
памятнике), неопровержимо свидетельствуют о том, что перед
— памятник древнерусского языка.
Комплексное рассмотрение языковых особенностей «Слова
о полку Игореве», проведенное в книге А.А. Зализняка «Слово
о полку Игореве»: взгляд лингвиста», также безоговорочно под
В «Слове...» отражены морфологические нормы древнерус
ского литературного языка, среди которых необходимо отме
1) звательный падеж (О Днепре Словутицю!; О в
трило! чему, господине, насильно в
еши? О Русская земле!);
2) форма двойственного числа (Се бо два сокола сл
съ отня стола злата поискати града Тьмутороканя, два солнца
ркоста, оба багряная стлъпа погасоста, и въ мор
погрузи
ста, и съ нима молодая м
сяца, Олегъ и Святъславъ, тъмою ся
3) неопределенная форма глагола с суффиксом -
(послу
4) форма второго лица единственного числа глагола с окон
5) использование трех наиболее распространенных в древ
нерусском языке форм прошедшего времени из четырех (плю
аориста (Тогда Игорь възр
на светлое солнце..., Тогда
въступи Игорь князь въ златъ стремень и по
ха по чистому
полю, Съ зарания въ пятъкъ потопташа поганыя плъкы по
ловецкыя и, рассушясь стр
лами по полю, помчаша красныя
имперфекта (Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ
грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше; изъ Кыева
дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ
перфекта (Тии бо два храбрая Святъславлича, Игорь и
Всеволодъ, уже лжу убудиста которою ту бяше успилъ отецъ
ихъ Святъславь грозный великый Киевскый грозою, бяшеть
притрепалъ своими сильными плъкы и харалужными мечи;
Ты пробилъ еси каменныя горы сквоз
землю Половецкую.
Ты лел
ялъ еси на себ
Святославли носады до плъку Кобя
6) формы дательного, творительного и местного падежей
множественного числа имен существительных разных типов
склонения (они же сами княземъ славу рокотаху; мосты мости
ти по болотомъ; начяти старыми словесы; шизымъ орломъ подъ
7) формы имен существительных с согласными
ж, х, р
на ме
сте задненебных соглас
ных перед
и
(следы палатализации
задненебных согласных): (Полечю,
— рече,
— зегзицею по Дуна
еви, омочю бебрянъ рукавъвъ Каял
, утру князю кровавыя
его раны на жестоц
мъ его т
; сего бо нын
сташа стязи Рю
риковы, а друзии
— Давидовы; На седьмомъ в
Трояни връже
любу.)
Синтаксическая структура «Слова о полку Игореве» в полной
мере соответствует норме древнерусского языка. Собиратель
ные имена существительные сочетаются с формой множествен
ного числа глагола (храб
рая дружина рыкаютъ), одушевленные
имена существитель
ные в винительном надеже не совпадают с
формой родительного па
дежа (не буря соколы занесе чресъ поля
Вообще «Моление Даниила Заточника» демонстрирует вы
сокую степень развития образного строя древнерусского языка:
Исторгни мя от скудости моея, яко серну от тенета, аки утя, но
Однако наиболее ярко фонетические, грамматические и лек
сические нормы древнерусского языка отразились в замечатель
ном произведении древнерусской литературы
— «Слове о полку
Игореве», подлинность которого окончательно была установле
на только во второй половине ХХ в. Соответствия в памятниках
XII—XIII вв., цитата из «Слова...» в новгородском «Апостоле»
г., употребление позже ушедших из языка тюркизмов, рас
крытие «темных мест», отраженные в произведении особенности
мифологии, исторические и географические данные и, наконец,
исследования диалектологов, в частности В.А. Козырева, на
шедшего в лексике современных брянских говоров более 150
ответствий лексике «Слова...» (причем большую часть
— око
ло 90
— составляют лексемы, которые отмечены только в этом
памятнике), неопровержимо свидетельствуют о том, что перед
— памятник древнерусского языка.
Комплексное рассмотрение языковых особенностей «Слова
о полку Игореве», проведенное в книге А.А. Зализняка «Слово
о полку Игореве»: взгляд лингвиста», также безоговорочно под
В «Слове...» отражены морфологические нормы древнерус
ского литературного языка, среди которых необходимо отме
1) звательный падеж (О Днепре Словутицю!; О в
трило! чему, господине, насильно в
еши? О Русская земле!);
2) форма двойственного числа (Се бо два сокола сл
съ отня стола злата поискати града Тьмутороканя, два солнца
ркоста, оба багряная стлъпа погасоста, и въ мор
погрузи
ста, и съ нима молодая м
сяца, Олегъ и Святъславъ, тъмою ся
3) неопределенная форма глагола с суффиксом -
(послу
4) форма второго лица единственного числа глагола с окон
5) использование трех наиболее распространенных в древ
нерусском языке форм прошедшего времени из четырех (плю
аориста (Тогда Игорь възр
на светлое солнце..., Тогда
въступи Игорь князь въ златъ стремень и по
ха по чистому
полю, Съ зарания въ пятъкъ потопташа поганыя плъкы по
ловецкыя и, рассушясь стр
лами по полю, помчаша красныя
имперфекта (Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ
грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше; изъ Кыева
дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ
перфекта (Тии бо два храбрая Святъславлича, Игорь и
Всеволодъ, уже лжу убудиста которою ту бяше успилъ отецъ
ихъ Святъславь грозный великый Киевскый грозою, бяшеть
притрепалъ своими сильными плъкы и харалужными мечи;
Ты пробилъ еси каменныя горы сквоз
землю Половецкую.
Ты лел
ялъ еси на себ
Святославли носады до плъку Кобя
6) формы дательного, творительного и местного падежей
множественного числа имен существительных разных типов
склонения (они же сами княземъ славу рокотаху; мосты мости
ти по болотомъ; начяти старыми словесы; шизымъ орломъ подъ
7) формы имен существительных с согласными
ж, х, р
на ме
сте задненебных соглас
ных перед
и
(следы палатализации
задненебных согласных): (Полечю,
— рече,
— зегзицею по Дуна
еви, омочю бебрянъ рукавъвъ Каял
, утру князю кровавыя
его раны на жестоц
мъ его т
; сего бо нын
сташа стязи Рю
риковы, а друзии
— Давидовы; На седьмомъ в
Трояни връже
любу.)
Синтаксическая структура «Слова о полку Игореве» в полной
мере соответствует норме древнерусского языка. Собиратель
ные имена существительные сочетаются с формой множествен
ного числа глагола (храб
рая дружина рыкаютъ), одушевленные
имена существитель
ные в винительном надеже не совпадают с
формой родительного па
дежа (не буря соколы занесе чресъ поля
широкая; а всядемъ, братие, на свои бръзыя комони), употре
бляются специфические конструкции «дательный принадлеж
ности» (Ярославна рано плачетъ Путивлю городу на заборол
и «родительной части» (да позримъ синего Дону), используются
словосочетания с беспредложным управлением, не характерным
для современного русского языка (копие приломити конець поля
половецкого; и полет
соколомъ подъ мьглами, избивая гуси и
лебеди завтроку, и об
ду, и ужин
и, напротив, с предложным
управлением, также не характерным для словосочетаний совре
менного языка (И рече Гзакъ къ Кончакови).
В «Слове...» употребляется большое количество простых
предложений (Игорь
детъ по Боричеву къ свят
й Богородици
Пирогощей.; Игореви князю Богъ путь кажетъ изъ земли Поло
вецкой на землю Рускую, къ отню злату столу. Погасоша вечеру
зари. Игорь спитъ, Игорь бдитъ, Игорь мыслию поля м
отъ Великаго Дону до Малаго Донца;
Длъго ночь мрькнетъ.
Заря св
тъ запала. Мъгла поля покрыла
Частотны бессоюзные
сложные предложения (А не сорокы втроскоташа
— на сл
здитъ Гзакъ съ Кончакомъ. Тогда врани не граахуть, га
лици помлъкоша, сорокы не троскоташа, полозие ползоша толь
ко. Дятлове тектомъ путь къ р
кажутъ, соловии веселыми
сньми св
тъ пов
даютъ.; Комони ржуть за Сулою
— звенить
слава въ КыевЬ; Д
вици поютъ на Дунаи
— вьются голоси чрезъ
море до Киева.; Трубы трубять въ Нов
— стоять стязи въ
В союзных сложных предложениях используются
русские союзы
Я кэан, Яед, йнкз:
...съ вами, русици, хощу гла
ву свою приложити, а любо испити шеломомъ Дону; Млъвитъ
Гзакъ Кончакови: «Аже соколъ къ гн
зду летитъ,
— соколича
своими злачеными стр
лами». Рече Кончакъ ко
: «Аже соколъ къ гн
зду летитъ, а в
соколца опутаев
крас
ною дивицею». И рече Гзакъ къ Кончакови: «Аще его опутаев
красною д
вицею, ни нама будетъ сокольца, ни нама красны
Лексическое богатство памятника поистине удивительно.
Анализ лексики «Слова о полку Игореве» показывает, что зна
чительная часть слов этого памятника сохранилась в словарном
составе русского литературного языка до сих пор. Это слова, обо
значающие явления природы, названия птиц, животных, расте
ний (небо, земля, солнце, м
сяць, в
тръ, буря, гроза, молния,
дождь, облако, р
ка, море, озеро, ручей, болото, трава, дерево,
волкъ, лисица, дятелъ, ле
бедь, воронъ, соколъ, соловей, сорока,
С другой стороны, в памятнике, естественно, употребляются
собственно древнерусские лексемы, (комонь
— конь, кресити
воскресить, яруга
— овраг, туга
— тоска, котора
— распря, чага
Содержанием произведения обусловлено большое количе
ство военной лексики (дружина, рать, вой, стр
локъ, лукъ
сабля, стр
ла, битися, побеждати, стр
ляти), а также устойчивых
словосочетаний фразеологического типа (копие приломити
вступить в битву, главу приложити
— погибнуть в бою, испити
шеломомъ Дону
— выпить воды из реки, текущей по вражеской
земле, то есть победить врага, падоша стязи
— потерпеть пора
Сельскохозяйственная и охотничья лексика представлена
как в прямом, так и в переносном значении (Тогда по Руской
земли р
тко ратаев
кикахуть, нъ часто врани граяхуть..., Чръна
земля подъ копыты костьми была пос
яна, а кровию польяна;
тугою взыдоша по Руской земли!, На Немиз
снопы стелютъ го
ловами, молотятъ чепи харалужными, на тоц
животъ кладутъ,
ютъ душу отъ т
ла; По русской земли прострошася половци,
аки пардуже гн
здо, Коли соколъ въ мытехъ бываетъ, высоко
птацъ възбиваетъ, не дастъ гн
зда своего въ обиду; О, далече
В «Слове...» в полной мере использованы синонимические
и деривационные возможности древнерусского языка (речи
— молвити; мъгла
— тьма; туга
— печаль
— тоска;
Текст «Слова...» демонстрирует, что в древнерусском лите
ратурном языке использовались как церковнославянские, так и
собственно русские, восточнославянские формы слов: началь
и
, полногласие и неполногласие (причем в одном и том
же слове), различное написание сочетаний редуцированных с
и
на месте древнейших сочетаний *
, *
' (
широкая; а всядемъ, братие, на свои бръзыя комони), употре
бляются специфические конструкции «дательный принадлеж
ности» (Ярославна рано плачетъ Путивлю городу на заборол
и «родительной части» (да позримъ синего Дону), используются
словосочетания с беспредложным управлением, не характерным
для современного русского языка (копие приломити конець поля
половецкого; и полет
соколомъ подъ мьглами, избивая гуси и
лебеди завтроку, и об
ду, и ужин
и, напротив, с предложным
управлением, также не характерным для словосочетаний совре
менного языка (И рече Гзакъ къ Кончакови).
В «Слове...» употребляется большое количество простых
предложений (Игорь
детъ по Боричеву къ свят
й Богородици
Пирогощей.; Игореви князю Богъ путь кажетъ изъ земли Поло
вецкой на землю Рускую, къ отню злату столу. Погасоша вечеру
зари. Игорь спитъ, Игорь бдитъ, Игорь мыслию поля м
отъ Великаго Дону до Малаго Донца;
Длъго ночь мрькнетъ.
Заря св
тъ запала. Мъгла поля покрыла
Частотны бессоюзные
сложные предложения (А не сорокы втроскоташа
— на сл
здитъ Гзакъ съ Кончакомъ. Тогда врани не граахуть, га
лици помлъкоша, сорокы не троскоташа, полозие ползоша толь
ко. Дятлове тектомъ путь къ р
кажутъ, соловии веселыми
сньми св
тъ пов
даютъ.; Комони ржуть за Сулою
— звенить
слава въ КыевЬ; Д
вици поютъ на Дунаи
— вьются голоси чрезъ
море до Киева.; Трубы трубять въ Нов
— стоять стязи въ
В союзных сложных предложениях используются
русские союзы
Я кэан, Яед, йнкз:
...съ вами, русици, хощу гла
ву свою приложити, а любо испити шеломомъ Дону; Млъвитъ
Гзакъ Кончакови: «Аже соколъ къ гн
зду летитъ,
— соколича
своими злачеными стр
лами». Рече Кончакъ ко
: «Аже соколъ къ гн
зду летитъ, а в
соколца опутаев
крас
ною дивицею». И рече Гзакъ къ Кончакови: «Аще его опутаев
красною д
вицею, ни нама будетъ сокольца, ни нама красны
Лексическое богатство памятника поистине удивительно.
Анализ лексики «Слова о полку Игореве» показывает, что зна
чительная часть слов этого памятника сохранилась в словарном
составе русского литературного языка до сих пор. Это слова, обо
значающие явления природы, названия птиц, животных, расте
ний (небо, земля, солнце, м
сяць, в
тръ, буря, гроза, молния,
дождь, облако, р
ка, море, озеро, ручей, болото, трава, дерево,
волкъ, лисица, дятелъ, ле
бедь, воронъ, соколъ, соловей, сорока,
С другой стороны, в памятнике, естественно, употребляются
собственно древнерусские лексемы, (комонь
— конь, кресити
воскресить, яруга
— овраг, туга
— тоска, котора
— распря, чага
Содержанием произведения обусловлено большое количе
ство военной лексики (дружина, рать, вой, стр
локъ, лукъ
сабля, стр
ла, битися, побеждати, стр
ляти), а также устойчивых
словосочетаний фразеологического типа (копие приломити
вступить в битву, главу приложити
— погибнуть в бою, испити
шеломомъ Дону
— выпить воды из реки, текущей по вражеской
земле, то есть победить врага, падоша стязи
— потерпеть пора
Сельскохозяйственная и охотничья лексика представлена
как в прямом, так и в переносном значении (Тогда по Руской
земли р
тко ратаев
кикахуть, нъ часто врани граяхуть..., Чръна
земля подъ копыты костьми была пос
яна, а кровию польяна;
тугою взыдоша по Руской земли!, На Немиз
снопы стелютъ го
ловами, молотятъ чепи харалужными, на тоц
животъ кладутъ,
ютъ душу отъ т
ла; По русской земли прострошася половци,
аки пардуже гн
здо, Коли соколъ въ мытехъ бываетъ, высоко
птацъ възбиваетъ, не дастъ гн
зда своего въ обиду; О, далече
В «Слове...» в полной мере использованы синонимические
и деривационные возможности древнерусского языка (речи
— молвити; мъгла
— тьма; туга
— печаль
— тоска;
Текст «Слова...» демонстрирует, что в древнерусском лите
ратурном языке использовались как церковнославянские, так и
собственно русские, восточнославянские формы слов: началь
и
, полногласие и неполногласие (причем в одном и том
же слове), различное написание сочетаний редуцированных с
и
на месте древнейших сочетаний *
, *
' (
св
тъ св
— ты, Игорю!;
же изрони
жемчюжну душу изъ
ла чресъ
жерелие; Тъй
клюками подпръся о кони, и скочи къ
Кыеву, и дотчеся
стола Киевскаго.; Дремлетъ въ пол
Ольгово
здо. Далече залет
ло! Не было онъ обид
порожде
но ни соколу, ни кречету, ни теб
, чръный
, поганый по
ловчине!; ...наведе своя
на землю Полов
за землю Руськую; Всю
съ вечера бусови
мрькнетъ; Не л
по ли ны бяшетъ, братие, начяти
старыми словесы трудныхъ пов
стий о
Игорев
; Гзакъ
житъ с
; тамо лежатъ поганыя
поло
хощу главу
свою приложити, а любо испити шеломомь
Дону; Ярославна рано плачетъ въ Путивл
на
, аркучи:
Ярославна рано плачеть Путивлю
Тьмуторокан
Однако слова «власть» и «страна» употребляются только в
церковнославянской форме (А уже не вижду власти сильного и
богатого, и многовои брата моего Ярослава; половцы идуть отъ
Дона, и отъ моря, и отъ вс
хъ стронь рускыя плъкы оступиша;
Влиянием устного народного творчества во многом обуслов
лена художественная система памятника, в том числе метафо
ры, например, сопоставление сева и молотьбы, а также пира

с битвой (Чръна земля подъ копыты костьми была пос
яна, а
кровию польяна; тугою взыдоша по Руской земли!, На Немиз
снопы стелютъ головами, молотятъ чепи харалужными, на тоц
животъ кладутъ, в
ютъ душу отъ т
ла; Ту ся брата разлучиста
на брез
быстрой Каялы; ту кроваваго вина не доста, ту пиръ
докончаша храбрии русичи: сваты попоиша, а сами полегоша
за землю Русскую)/ Фольклорную основу имеют также посто
янные эпитеты (бръзыи комони), отрицательный параллелизм
(Боянъ же, братие, не 10 соколовь на стадо лебед
й пущаше,
нъ своя в
щиа пръсты на живая струны въскладаше; Не буря
соколы занесе чресъ поля широкая), творительный сравнения
(А Игорь князь поскочи горнастаемъ къ тростию, и б
лымъ го
големъ на воду, възвръжеся на бръзъ комонь, и скочи съ него
босымъ влъкомъ, и потече къ лугу Донца, и полет
соколомъ
подъ мьглами; Быти грому великому, итти дождю стр
лами съ
Вообще образная система «Слова...» чрезвычайно богата.
Употребляются уже упомянутые метафоры (А мои ти куряни
доми къмети: подъ трубами повити, подъ шеломы възлел
конець копия въскръмлени; истягну умь кр
постию своею и
поостри сердца своего мужествомъ), метафоры-символы (Дру
гаго дни велми рано кровавыя зори св
тъ пов
даютъ, чръныя
тучя съ моря идутъ, хотятъ прикрыти 4 солнца, а въ нихъ тре
пещуть синии млънии), сравнения (...храбрая дружина рыкаютъ
акы тури; Сами скачють, акы с
рыи влъци въ пол
...)/ Можно
предположить, что, в отличие от других произведний древне
русской литературы, в тексте используются элементы цвето
писи (Чрьленъ стягъ, б
ла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено
— храброму Святьславличю!) и звукописи (Солнце ему
тъмою путь заступаше, нощь стонущи ему грозою птичь убуди,
Таким образом, можно сказать, что древнерусский литератур
ный язык в полной мере отразился в «Слове...», а «Слово...» опти
мально демонстрирует, каков был этот древнерусский язык.
1. ОпнцзсЯисд § 2—3 вкЯбъ II тцдамзйЯ Д.В.
нбЯкдбрйни «Зрснпзю
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ». Одпдцзркзсд, йЯйнбъ аъкз нрнадммн
рсз гпдбмдптррйзф гдкнбъф з хдпйнбмъф оЯлюсмзйнб.
§ 2. ЯЗЫК ДРЕВНЕРУССКИХ ДЕЛОВЫХ ПАМЯТНИКОВ
В деловых памятниках представлены многие особенности
на месте древнейших сочетаний
*tj, *kt': фнцэ, опзфнгюцз,
св
тъ св
— ты, Игорю!;
же изрони
жемчюжну душу изъ
ла чресъ
жерелие; Тъй
клюками подпръся о кони, и скочи къ
Кыеву, и дотчеся
стола Киевскаго.; Дремлетъ въ пол
Ольгово
здо. Далече залет
ло! Не было онъ обид
порожде
но ни соколу, ни кречету, ни теб
, чръный
, поганый по
ловчине!; ...наведе своя
на землю Полов
за землю Руськую; Всю
съ вечера бусови
мрькнетъ; Не л
по ли ны бяшетъ, братие, начяти
старыми словесы трудныхъ пов
стий о
Игорев
; Гзакъ
житъ с
; тамо лежатъ поганыя
поло
хощу главу
свою приложити, а любо испити шеломомь
Дону; Ярославна рано плачетъ въ Путивл
на
, аркучи:
Ярославна рано плачеть Путивлю
Тьмуторокан
Однако слова «власть» и «страна» употребляются только в
церковнославянской форме (А уже не вижду власти сильного и
богатого, и многовои брата моего Ярослава; половцы идуть отъ
Дона, и отъ моря, и отъ вс
хъ стронь рускыя плъкы оступиша;
Влиянием устного народного творчества во многом обуслов
лена художественная система памятника, в том числе метафо
ры, например, сопоставление сева и молотьбы, а также пира

с битвой (Чръна земля подъ копыты костьми была пос
яна, а
кровию польяна; тугою взыдоша по Руской земли!, На Немиз
снопы стелютъ головами, молотятъ чепи харалужными, на тоц
животъ кладутъ, в
ютъ душу отъ т
ла; Ту ся брата разлучиста
на брез
быстрой Каялы; ту кроваваго вина не доста, ту пиръ
докончаша храбрии русичи: сваты попоиша, а сами полегоша
за землю Русскую)/ Фольклорную основу имеют также посто
янные эпитеты (бръзыи комони), отрицательный параллелизм
(Боянъ же, братие, не 10 соколовь на стадо лебед
й пущаше,
нъ своя в
щиа пръсты на живая струны въскладаше; Не буря
соколы занесе чресъ поля широкая), творительный сравнения
(А Игорь князь поскочи горнастаемъ къ тростию, и б
лымъ го
големъ на воду, възвръжеся на бръзъ комонь, и скочи съ него
босымъ влъкомъ, и потече къ лугу Донца, и полет
соколомъ
подъ мьглами; Быти грому великому, итти дождю стр
лами съ
Вообще образная система «Слова...» чрезвычайно богата.
Употребляются уже упомянутые метафоры (А мои ти куряни
доми къмети: подъ трубами повити, подъ шеломы възлел
конець копия въскръмлени; истягну умь кр
постию своею и
поостри сердца своего мужествомъ), метафоры-символы (Дру
гаго дни велми рано кровавыя зори св
тъ пов
даютъ, чръныя
тучя съ моря идутъ, хотятъ прикрыти 4 солнца, а въ нихъ тре
пещуть синии млънии), сравнения (...храбрая дружина рыкаютъ
акы тури; Сами скачють, акы с
рыи влъци въ пол
...)/ Можно
предположить, что, в отличие от других произведний древне
русской литературы, в тексте используются элементы цвето
писи (Чрьленъ стягъ, б
ла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено
— храброму Святьславличю!) и звукописи (Солнце ему
тъмою путь заступаше, нощь стонущи ему грозою птичь убуди,
Таким образом, можно сказать, что древнерусский литератур
ный язык в полной мере отразился в «Слове...», а «Слово...» опти
мально демонстрирует, каков был этот древнерусский язык.
1. ОпнцзсЯисд § 2—3 вкЯбъ II тцдамзйЯ Д.В.
нбЯкдбрйни «Зрснпзю
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ». Одпдцзркзсд, йЯйнбъ аъкз нрнадммн
рсз гпдбмдптррйзф гдкнбъф з хдпйнбмъф оЯлюсмзйнб.
§ 2. ЯЗЫК ДРЕВНЕРУССКИХ ДЕЛОВЫХ ПАМЯТНИКОВ
В деловых памятниках представлены многие особенности
на месте древнейших сочетаний
*tj, *kt': фнцэ, опзфнгюцз,
на месте древнейшего сочетания
*dj: мтеЯ, бнеы, опн
Многие исследователи XIX в. (М.А. Максимович, Ф.И. Бус
лаев, И.И. Срезневский) отмечали стойкое написание русски
ми книж
никами слов с фонетическими особенностями живой
ской речи. Сочетание
свойственное старо
славянскому языку (одна из южнославянских языковых осо
бенностей), редко употреб
ляется в древнерусских памятниках,
и даже в церковной литературе писцы часто писали
В письме М.А. Максимовича к М.П. Погодину находим ин
ресные сведения об этом: «Я это ска
зал ... для объяснения,
чему у нас на Руси в древнее время так нелюбимо было это
пока, наконец, к нему не привыкли.
Вспомни, что и в молитве «Отче наш», вместо
гЯегы мЯлщ гымыры
(как в «Остромировом Евангелии»), ... писано:
а в спис
ГЯи ед;
в древнейшем же списке Екзархова Бо
6) восточнославянская лексика:
7) синтаксические конструкции устной речи со слабой свя
зью отдельных фрагментов речевого целого, паратаксисом, осо
бой связью частей текста
— «цепным нанизыванием предложе
ний», когда в грам
матическую связь «однородного следования»
вступают предложения, разнородные «по отношению к катего
рии времени, модальности и лица». Например, в «Грамоте князя
Большинство филологов самым ранним деловым памятни
ком считает «Русскую правду».
«Русская правда»
— оригинальный русский юридический
ник XI в. (свод русских законов, составленный Яросла
вом и его сыном, открытый В.Н. Татищевым в 1738 г. в одном
из списков Новгородской летописи XIII в). Это была краткая
ция памятника. В дальнейшем нашли списки пространной
и сокращенной редакции (всего обнаружено 110 списков, что
говорит о широком распространении «Русской правды» в древ
ности). Многих исследователей привлекает русский облик па
мятника и особенно его лексический состав. Перечисляя нака
зания, угрожающие нарушителям закона, авторы юридических
документов строго разграничивают виновных и пострадавших
по социальным признакам:
ймюжы, анкюпзмщ
йтодхы, нв
(глава, управитель княжеской вотчины),
висимая от землевладельца работающая на него масса людей,
куда входят
— полностью зависимые от землевладельца,
— заключившие договор с владельцем земли,
имеющие средства производства, «
и
— должники,
отрабатывающие свой долг землевладельцам). Текст «Русской
правды» показывает также, что на Руси в XI в. еще не перевелись
А бщ рлдпг
з бщ фнкно
5 впзбымщ, Яшд пнаЯ...
— 12;
тбдгдсы цэеы фнкнощ зкз пнат, окЯсзсы длт жЯ назгт 2 впзбм
тексте «Русской правды» имеется еще один термин, пока
зательный для общественных отношений Древней Руси:
человек, вышедший из своего прежнего состояния, социального
положения (выкупившийся холоп, разорившийся купец и т.п.):
Ашд зжвнз атгдсы, кэан ркнбдмзмщ, сн 40 впзбымщ онкнезсз жЯ
В «Русской правде» употребляются термины, свидетель
ствующие о существовании общины в Киевском государстве:
имеет несколько значений. Первоначально, ве
роятно, это была мера участков земли
— бдпбзд,
затем участок земли, территория, на которой
живут люди одной общины:
Сн бзпыбмтэ окЯсзсз, бщ цыди ед
бдпбз внкнбЯ кдезсы.
Кроме того, термин
означал и самое
снпЯю кз бдпбы мЯцмдсы окЯсзсз гзйтэ бзпт, йнкзйн
сзсы ст бзпт.
В тексте много терминов, относящихся к правовому инсти
туту Древней Руси:
бзгнйщ, онрктфщ
за убийство,
гзйЯю бзпЯ
собранная заранее членами общины
сумма денег, из которой в нужный момент можно брать деньги и
Бытовая лексика памятника дает полное представление о
русском языке, часть словарного состава которого со
хранилась до сих пор:
внкбЯемю (внкнбЯемю, внкбЯезмЯ)
на месте древнейшего сочетания
*dj: мтеЯ, бнеы, опн
Многие исследователи XIX в. (М.А. Максимович, Ф.И. Бус
лаев, И.И. Срезневский) отмечали стойкое написание русски
ми книж
никами слов с фонетическими особенностями живой
ской речи. Сочетание
свойственное старо
славянскому языку (одна из южнославянских языковых осо
бенностей), редко употреб
ляется в древнерусских памятниках,
и даже в церковной литературе писцы часто писали
В письме М.А. Максимовича к М.П. Погодину находим ин
ресные сведения об этом: «Я это ска
зал ... для объяснения,
чему у нас на Руси в древнее время так нелюбимо было это
пока, наконец, к нему не привыкли.
Вспомни, что и в молитве «Отче наш», вместо
гЯегы мЯлщ гымыры
(как в «Остромировом Евангелии»), ... писано:
а в спис
ГЯи ед;
в древнейшем же списке Екзархова Бо
6) восточнославянская лексика:
7) синтаксические конструкции устной речи со слабой свя
зью отдельных фрагментов речевого целого, паратаксисом, осо
бой связью частей текста
— «цепным нанизыванием предложе
ний», когда в грам
матическую связь «однородного следования»
вступают предложения, разнородные «по отношению к катего
рии времени, модальности и лица». Например, в «Грамоте князя
Большинство филологов самым ранним деловым памятни
ком считает «Русскую правду».
«Русская правда»
— оригинальный русский юридический
ник XI в. (свод русских законов, составленный Яросла
вом и его сыном, открытый В.Н. Татищевым в 1738 г. в одном
из списков Новгородской летописи XIII в). Это была краткая
ция памятника. В дальнейшем нашли списки пространной
и сокращенной редакции (всего обнаружено 110 списков, что
говорит о широком распространении «Русской правды» в древ
ности). Многих исследователей привлекает русский облик па
мятника и особенно его лексический состав. Перечисляя нака
зания, угрожающие нарушителям закона, авторы юридических
документов строго разграничивают виновных и пострадавших
по социальным признакам:
ймюжы, анкюпзмщ
йтодхы, нв
(глава, управитель княжеской вотчины),
висимая от землевладельца работающая на него масса людей,
куда входят
— полностью зависимые от землевладельца,
— заключившие договор с владельцем земли,
имеющие средства производства, «
и
— должники,
отрабатывающие свой долг землевладельцам). Текст «Русской
правды» показывает также, что на Руси в XI в. еще не перевелись
А бщ рлдпг
з бщ фнкно
5 впзбымщ, Яшд пнаЯ...
— 12;
тбдгдсы цэеы фнкнощ зкз пнат, окЯсзсы длт жЯ назгт 2 впзбм
тексте «Русской правды» имеется еще один термин, пока
зательный для общественных отношений Древней Руси:
человек, вышедший из своего прежнего состояния, социального
положения (выкупившийся холоп, разорившийся купец и т.п.):
Ашд зжвнз атгдсы, кэан ркнбдмзмщ, сн 40 впзбымщ онкнезсз жЯ
В «Русской правде» употребляются термины, свидетель
ствующие о существовании общины в Киевском государстве:
имеет несколько значений. Первоначально, ве
роятно, это была мера участков земли
— бдпбзд,
затем участок земли, территория, на которой
живут люди одной общины:
Сн бзпыбмтэ окЯсзсз, бщ цыди ед
бдпбз внкнбЯ кдезсы.
Кроме того, термин
означал и самое
снпЯю кз бдпбы мЯцмдсы окЯсзсз гзйтэ бзпт, йнкзйн
сзсы ст бзпт.
В тексте много терминов, относящихся к правовому инсти
туту Древней Руси:
бзгнйщ, онрктфщ
за убийство,
гзйЯю бзпЯ
собранная заранее членами общины
сумма денег, из которой в нужный момент можно брать деньги и
Бытовая лексика памятника дает полное представление о
русском языке, часть словарного состава которого со
хранилась до сих пор:
внкбЯемю (внкнбЯемю, внкбЯезмЯ)
бнжщ, йно
мЯ, р
мн, втлмн, гпнбЯ, йЯгы, бдгпн, внпнфщ, едпгы,
Богато представлена в памятнике лексика, обозначающая
ный мир:
аЯпЯмщ, аъйщ, б
йчЯ зкз б
втры,
йнжЯ, йнждкщ, йнаъкЯ, йнпнбЯ, йтпЯ, кдадгы, нбхЯ, рбзмыю, тсйЯ
т.п.
Можно отметить ряд словообразовательных гнезд среди
русской терминологической лексики:
бзпЯ, бзпмЯю, бз
пнбмЯю, бзп
мнд, бзпмзйщ; внпнгщ, внпнгмю
внпнгмзйщ, вн
пнгмзхЯ, внпнеЯмзмщ, внкнбЯ
(месть за убийство и само убийство),
пюгщ, пюгзсз,
Фонетический облик деловых документов, в том числе и
«Русской правды», свидетельствует о преобладании в них эле
ментов живой восточнославянской речи. Прежде всего обраща
ет на себя внимание обилие полногласных форм. В «Русской
бнпнсЯ, бнпнсзсз, внкнбЯ, внпнгщ, гдпдбн, жнкнсн, йнпн
В тексте «Русской правды» находим сочетания
пн, кн
в на
На месте древнейших сочетаний
*tj, *kt'
употребляется пре
Старославянских форм и книжных слов в различных ре
дакциях «Русской правды» мало, но они имеются:
смзйщ, акЯвнг
(встречается и в форме
бкЯгъйЯ, бпЯегЯ, гшдпы, гтчдвтарсбн, жкЯснкэазд, оЯйз, мнш
В грамотах XIII—XV вв. также немного старославянских
форм слова и книжной лексики, что объясняется тематикой де
ловых документов. Старославянские формы в основном харак
терны для трафаретных зачинов, традиционных формул:
Рд Яжщ
ЛырсзркЯбщ; Рд Яжщ ймюжы НкдйрЯмгпщ
и т.п., но в самом тексте гра
мот, как и в «Русской правде», преобладают русские формы, ис
пользуется бытовая, социально-экономическая и общественно-
политическая лек
сика, характеризующая быт и нравы Древней
Руси. Например, в грамоте князя Мстислава и его сына Всево
лода 1130 г.:
бзпЯ, опнгЯеЯ
(виды штрафа за преступления),
(выкуп за невесту),
нрдмымдд онкэгзд
(осенняя дань); в
грамоте смоленского князя Мстислава 1229 г.:
впзбмЯ, гптезмЯ, йтодхы, онрктфщ, фнкнощ;
в грамоте Александра
Невского 1262 г.:
онрЯгмзйщ, сърюхйзз, йтмЯ.
Фонетический об
лик большинства слов в грамотах русский:
Бнкнгзлзпы, гдпдбн,
и т.п.
Таким образом, памятники делового письма хорошо отража
ют обенности живой восточнославянской речи, что подтвержда
ет мнение многих лингвистов и литературоведов о том, что они
ляют собою «литературную обработку норм допись
менного восточнославянского устного языка».
§ 3. ЯЗЫК ДРЕВНЕРУССКИХ ЦЕРКОВНЫХ ПАМЯТНИКОВ
Церковная литература составляет большую часть книг XI—
ХIII вв., дошедших до нас. С принятием христианства Киевская
Русь приняла и язык христианской книжности
— старославян
ский, в основе которого был солунский диалект болгарской речи
(южнославянской). На старославянский язык в IX в. первоучи
тели славян Кирилл и Мефодий перевели греческие библейские
и обря
довые книги. Как уже было сказано, это был общелитера
турный язык славян, но варьировался он в зависимости от кон
тактов с местной речью, в результате чего возникли различные
редакции старославянского языка: болгарский, сербский, рус
ский. Старославянский язык «местного извода» принято назы
На церковнославянском языке было очень много книг на
Руси, пришедших из Византии, Болгарии, Сербии; церковно-
учительных, агиоографических, церковно-научных (географи
ческих, естественнонаучных, исторических), патриотических,
Первый восточнославянский датированный памятник, до
шедший до нас,
— «Остромирово Евангелие» 1056—1057 гг.,
переписанное дьяком Григорием для новгородского посадни
ка Остромира, к XII в. относятся «Мстиславово Евангелие» и
«Юрьевское Евангелие». Сохранились рукописи псалтырей
(тексты богослужений) XI в. и XII в., «Новгородские служеб
ные минеи» 1095—1097 гг., апокрифы (о Данииле, Андрее Пер
бнжщ, йно
мЯ, р
мн, втлмн, гпнбЯ, йЯгы, бдгпн, внпнфщ, едпгы,
Богато представлена в памятнике лексика, обозначающая
ный мир:
аЯпЯмщ, аъйщ, б
йчЯ зкз б
втры,
йнжЯ, йнждкщ, йнаъкЯ, йнпнбЯ, йтпЯ, кдадгы, нбхЯ, рбзмыю, тсйЯ
т.п.
Можно отметить ряд словообразовательных гнезд среди
русской терминологической лексики:
бзпЯ, бзпмЯю, бз
пнбмЯю, бзп
мнд, бзпмзйщ; внпнгщ, внпнгмю
внпнгмзйщ, вн
пнгмзхЯ, внпнеЯмзмщ, внкнбЯ
(месть за убийство и само убийство),
пюгщ, пюгзсз,
Фонетический облик деловых документов, в том числе и
«Русской правды», свидетельствует о преобладании в них эле
ментов живой восточнославянской речи. Прежде всего обраща
ет на себя внимание обилие полногласных форм. В «Русской
бнпнсЯ, бнпнсзсз, внкнбЯ, внпнгщ, гдпдбн, жнкнсн, йнпн
В тексте «Русской правды» находим сочетания
пн, кн
в на
На месте древнейших сочетаний
*tj, *kt'
употребляется пре
Старославянских форм и книжных слов в различных ре
дакциях «Русской правды» мало, но они имеются:
смзйщ, акЯвнг
(встречается и в форме
бкЯгъйЯ, бпЯегЯ, гшдпы, гтчдвтарсбн, жкЯснкэазд, оЯйз, мнш
В грамотах XIII—XV вв. также немного старославянских
форм слова и книжной лексики, что объясняется тематикой де
ловых документов. Старославянские формы в основном харак
терны для трафаретных зачинов, традиционных формул:
Рд Яжщ
ЛырсзркЯбщ; Рд Яжщ ймюжы НкдйрЯмгпщ
и т.п., но в самом тексте гра
мот, как и в «Русской правде», преобладают русские формы, ис
пользуется бытовая, социально-экономическая и общественно-
политическая лек
сика, характеризующая быт и нравы Древней
Руси. Например, в грамоте князя Мстислава и его сына Всево
лода 1130 г.:
бзпЯ, опнгЯеЯ
(виды штрафа за преступления),
(выкуп за невесту),
нрдмымдд онкэгзд
(осенняя дань); в
грамоте смоленского князя Мстислава 1229 г.:
впзбмЯ, гптезмЯ, йтодхы, онрктфщ, фнкнощ;
в грамоте Александра
Невского 1262 г.:
онрЯгмзйщ, сърюхйзз, йтмЯ.
Фонетический об
лик большинства слов в грамотах русский:
Бнкнгзлзпы, гдпдбн,
и т.п.
Таким образом, памятники делового письма хорошо отража
ют обенности живой восточнославянской речи, что подтвержда
ет мнение многих лингвистов и литературоведов о том, что они
ляют собою «литературную обработку норм допись
менного восточнославянского устного языка».
§ 3. ЯЗЫК ДРЕВНЕРУССКИХ ЦЕРКОВНЫХ ПАМЯТНИКОВ
Церковная литература составляет большую часть книг XI—
ХIII вв., дошедших до нас. С принятием христианства Киевская
Русь приняла и язык христианской книжности
— старославян
ский, в основе которого был солунский диалект болгарской речи
(южнославянской). На старославянский язык в IX в. первоучи
тели славян Кирилл и Мефодий перевели греческие библейские
и обря
довые книги. Как уже было сказано, это был общелитера
турный язык славян, но варьировался он в зависимости от кон
тактов с местной речью, в результате чего возникли различные
редакции старославянского языка: болгарский, сербский, рус
ский. Старославянский язык «местного извода» принято назы
На церковнославянском языке было очень много книг на
Руси, пришедших из Византии, Болгарии, Сербии; церковно-
учительных, агиоографических, церковно-научных (географи
ческих, естественнонаучных, исторических), патриотических,
Первый восточнославянский датированный памятник, до
шедший до нас,
— «Остромирово Евангелие» 1056—1057 гг.,
переписанное дьяком Григорием для новгородского посадни
ка Остромира, к XII в. относятся «Мстиславово Евангелие» и
«Юрьевское Евангелие». Сохранились рукописи псалтырей
(тексты богослужений) XI в. и XII в., «Новгородские служеб
ные минеи» 1095—1097 гг., апокрифы (о Данииле, Андрее Пер
возванном, апостолах Петре и Павле, об Илье Пророке), и в том
— любимое на Руси «Хождение богородицы по мукам»
(XII в.), «Изборник 1073 г.» и «Изборник 1076 г.» (сборники вы
писок из библейских книг, сочинений византийских богословов
и проповедников: Иоанна Златоуста, Григория Нисского и др.),
жития («Житие Иоанна Златоуста», «Житие Константина (Ки
Появляются первые русские писатели
— известные деятели
рус
ской церкви: митрополит Иларион, новгородский епископ
Лука, игу
мен Печерского монастыря Феодосий, игумен Силь
вестр, киевский митрополит Клемент Смолятич, епископ Ки
рилл Туровский, епископ Симон, монах Хутынского монастыря
Антоний, оставившие нам прекрасные сочинения на церковно
В этих сочинениях представлены следующие особенности
1) юс большой и малый
обозначавшие носовые звуки:
на месте древнейших сочетаний *tj
, *kt': рб
чсЯ, Ячсд
7) флексия в род. п. ед. ч. и в им.
— вин. п. мн. числа существи
тельных первого склонения
и вин. п. мн. ч. существи
тельных второго склонения
(в древнерусском языке:
бщжжыпзсд мЯ осзх, опз РбюснркЯбк
йм
жз пнтрырйз
8) флексия
в третьем лице ед. и мн. числа наст, и простого
буд. времени глагола (в древнерусском языке:
и т.п.;
9) нестяженная форма имперфекта:
опзбнегЯЯчд, пЯегЯЯ
10) лексика, не характерная для живой восточнославян
ской ре
(тотчас, внезапно),
ЯкйЯсз, Яшд,
бъю, вкЯвнкЯсз, гдрмзхЯ, гнмгдед
(пока не),
(хижина, палатка),
одпрз, озшЯ, опдгсдцЯ, рщанп, рснвмЯ
(улица, площадь),
11) церковнославянский язык
— письменный нормирован
ный язык, представленный в образцовых текстах, где реализует
ся его синтаксическая система: строгое соотношение частей рече
вого целого, гипотаксис, развитая система сложноподчиненных
жений, обилие подчинительных союзов с четкой семанти
кой. На
пример, в притче Кирилла Туровского «О
души и о телеси»:
РкЯгйн ан лдгбдмъи рнсщ з гнапн рЯфЯпщ, нандвн
ед гнап
д ймзвзи пЯжтл: рзю тан ртсы рйпнбзшЯ б
цмъю езжмз.
Ашд ан ргд йсн нап
кщ аъ ждлмнд рйпнбзшд, сн мд аъ мЯ рд гдпж
мткщ, мн дгзмщ снцыэ цдрсмъи йЯлдмы бжюк аъ,
тед адр одцЯкз
озсЯдсырю, юйн гн йнмхЯ анвЯсырсбн злъи. СЯйн нап
съи анед
рсбдммъф ймзвщ рйпнбзшд, опнпнцдрйъф ед з орЯкнлырйъф з Яон
рснкырйъф з рЯлнвн роЯрЯ ФпзрсЯ роЯрдмъф ркнбдр зрсзмымъи р
пЯртедмздлы пЯжтл,
тед мд рна
дгз
мнлт аърсы мЯ роЯрдмзд, мн
з зм
лы лмнвзлщ онрктчЯэшзл двн. Рдлт рктцЯдсрю дтЯввдкырйЯю
опзсцЯ вкЯвнкэшз: «Брюй ймземзйщ, мЯтцзрю хЯпрсбзэ мдадр
мнлт, онгнадмщ дрсы лтет гнлнбзст, зед зжмнрзсщ нс рйпнбзшы
рбнзф бдсфЯю з мнбЯю»
(Ибо сладко
— медвяный сот, и хорошо
сахар, обоих же лучше книжное знание: потому что оно
— сокро
вище вечной жизни. Если бы здесь кто нашел земное сокровище,
то на все и не посягнул бы, но лишь один драго
ценный камень
взял бы
— и вот уже без печали питается, как до самой смер
ти богатство имеющий. Так и нашедший сокровище священных
книг, а также пророческих, и псаломских, и апостоль
ских, и са
мого спасителя Христа сохраненных речей, ум истинный, раз
— уже не себе одному на спасение, но и многим
гим, внимающим ему. Сюда и подходит евангельская притча,
рящая: «Всякий книжник, познавший царство небесное, по
добен мужу
домовитому, который из сокровищ своих раздает и
Через посредство церковнославянского языка русский язык
полнился греческими словами:
ЯксЯпы, Ямвдкщ, зйнмЯ, гыюбнкщ,
згнкщ, йзмнбЯпы, йзсщ, йдкыю, йдгпщ, лпЯлнпщ, лзспнонкзсщ, лн
возванном, апостолах Петре и Павле, об Илье Пророке), и в том
— любимое на Руси «Хождение богородицы по мукам»
(XII в.), «Изборник 1073 г.» и «Изборник 1076 г.» (сборники вы
писок из библейских книг, сочинений византийских богословов
и проповедников: Иоанна Златоуста, Григория Нисского и др.),
жития («Житие Иоанна Златоуста», «Житие Константина (Ки
Появляются первые русские писатели
— известные деятели
рус
ской церкви: митрополит Иларион, новгородский епископ
Лука, игу
мен Печерского монастыря Феодосий, игумен Силь
вестр, киевский митрополит Клемент Смолятич, епископ Ки
рилл Туровский, епископ Симон, монах Хутынского монастыря
Антоний, оставившие нам прекрасные сочинения на церковно
В этих сочинениях представлены следующие особенности
1) юс большой и малый
обозначавшие носовые звуки:
на месте древнейших сочетаний *tj
, *kt': рб
чсЯ, Ячсд
7) флексия в род. п. ед. ч. и в им.
— вин. п. мн. числа существи
тельных первого склонения
и вин. п. мн. ч. существи
тельных второго склонения
(в древнерусском языке:
бщжжыпзсд мЯ осзх, опз РбюснркЯбк
йм
жз пнтрырйз
8) флексия
в третьем лице ед. и мн. числа наст, и простого
буд. времени глагола (в древнерусском языке:
и т.п.;
9) нестяженная форма имперфекта:
опзбнегЯЯчд, пЯегЯЯ
10) лексика, не характерная для живой восточнославян
ской ре
(тотчас, внезапно),
ЯкйЯсз, Яшд,
бъю, вкЯвнкЯсз, гдрмзхЯ, гнмгдед
(пока не),
(хижина, палатка),
одпрз, озшЯ, опдгсдцЯ, рщанп, рснвмЯ
(улица, площадь),
11) церковнославянский язык
— письменный нормирован
ный язык, представленный в образцовых текстах, где реализует
ся его синтаксическая система: строгое соотношение частей рече
вого целого, гипотаксис, развитая система сложноподчиненных
жений, обилие подчинительных союзов с четкой семанти
кой. На
пример, в притче Кирилла Туровского «О
души и о телеси»:
РкЯгйн ан лдгбдмъи рнсщ з гнапн рЯфЯпщ, нандвн
ед гнап
д ймзвзи пЯжтл: рзю тан ртсы рйпнбзшЯ б
цмъю езжмз.
Ашд ан ргд йсн нап
кщ аъ ждлмнд рйпнбзшд, сн мд аъ мЯ рд гдпж
мткщ, мн дгзмщ снцыэ цдрсмъи йЯлдмы бжюк аъ,
тед адр одцЯкз
озсЯдсырю, юйн гн йнмхЯ анвЯсырсбн злъи. СЯйн нап
съи анед
рсбдммъф ймзвщ рйпнбзшд, опнпнцдрйъф ед з орЯкнлырйъф з Яон
рснкырйъф з рЯлнвн роЯрЯ ФпзрсЯ роЯрдмъф ркнбдр зрсзмымъи р
пЯртедмздлы пЯжтл,
тед мд рна
дгз
мнлт аърсы мЯ роЯрдмзд, мн
з зм
лы лмнвзлщ онрктчЯэшзл двн. Рдлт рктцЯдсрю дтЯввдкырйЯю
опзсцЯ вкЯвнкэшз: «Брюй ймземзйщ, мЯтцзрю хЯпрсбзэ мдадр
мнлт, онгнадмщ дрсы лтет гнлнбзст, зед зжмнрзсщ нс рйпнбзшы
рбнзф бдсфЯю з мнбЯю»
(Ибо сладко
— медвяный сот, и хорошо
сахар, обоих же лучше книжное знание: потому что оно
— сокро
вище вечной жизни. Если бы здесь кто нашел земное сокровище,
то на все и не посягнул бы, но лишь один драго
ценный камень
взял бы
— и вот уже без печали питается, как до самой смер
ти богатство имеющий. Так и нашедший сокровище священных
книг, а также пророческих, и псаломских, и апостоль
ских, и са
мого спасителя Христа сохраненных речей, ум истинный, раз
— уже не себе одному на спасение, но и многим
гим, внимающим ему. Сюда и подходит евангельская притча,
рящая: «Всякий книжник, познавший царство небесное, по
добен мужу
домовитому, который из сокровищ своих раздает и
Через посредство церковнославянского языка русский язык
полнился греческими словами:
ЯксЯпы, Ямвдкщ, зйнмЯ, гыюбнкщ,
згнкщ, йзмнбЯпы, йзсщ, йдкыю, йдгпщ, лпЯлнпщ, лзспнонкзсщ, лн
мЯфщ, оЯмзфзгЯ, онощ, оноЯгыю, спЯоджЯ
и др. (вероятно, устным
путем пришли в русский язык слова:
рбдйкЯ, нвтпдх, сдпдл, оЯкЯ
сЯ, йпнбЯсы, унмЯпы, тйртр, нкЯгыю, оЯптр
Через посредство церковнославянского языка в русский
язык вошли кальки с греческих слов, обычно называющих от
влеченные понятия:
аджжЯйнмзд, аджгтчзд, анвнркнбзд, рнвкЯрзд,
Из церковнославянского языка в русский также вошло мно
го от
влеченной лексики, целый ряд имен существительных с
-дмз, -Ямз, -сдкы, -рсб
и др. были созданы русскими
книжниками по словообразовательным моделям церковносла
вянского языка. На
пример, в тексте перевода «Истории иудей
ской войны» Иосифа Фла
зжаздмзд, зжщбкдцдмзд, зжщзрйЯмзд,
оЯгдмзд, онцзсЯмзд, р
цдмзд, тгЯкдмзд
и др., в тексте «Поуче
ния» Владимира Мономаха:
мзд, онвтакдмзд, онйЯюмзд,
онпЯаншдмзд, рлзпдмзд
и др., в «Слове на антипасху» Кирилла
Туровского:
онмнбкдмзд, тгзбкдмзд, трспЯчд
мзд, намнбкдмзд, зж
аЯбкдмзд, пЯжптчдмзд, онопЯмзд, онвтакдмзд, роЯрдмзд, надсшЯ
В текстах переводной церковной литературы XI—XII вв.:
кЯсдкы, бырдгпыезсдкы, дрсдрсбн, едмырсбн, зрйпымрсбн, зрс
Много было создано сложных слов по греческим
тельным моделям:
акЯвнпЯжтлзд, анвнанюжмзбъи,
анвнвкЯрмъи, апЯснмдмЯбзрсдх, гнап
рмымъи, жкнонлзмЯмзд,
пзд, змнрспЯммзйщ, змнюжъцмзйщ, кзфнзлхъ, лзпнрктед
Итак, вначале на Руси переписываются церковные кни
ги, при
везенные из Болгарии или Византии, затем большое
количество греческих и южнославянских книг переводятся
русскими книжника
ми и, наконец, уже в XII в. «зарождается
и быстро развивается оригинальная литература...: агиография,
торжественная проповедь. Эта литература, представляющая
уже самостоятельный вклад во
сточных славян в мировой лите
ратурный процесс, почти сразу же до
стигает высоких образцов,
в особенности в жанре торжественной проповеди, имевшей в
данное время государственное значение»
(проповеди Климен
тия Смолятича, Луки Жидяты, Кирилла Туров
ского, митропо
Наиболее показательно в этом отношении «Слово о законе
и бла
годати» XII в. митрополита Илариона, свидетельствующее
о глубоких познаниях первого русского митрополита в области
истории церкви, духовного ораторского искусства, об умении
проповедника пользо
ваться всеми стилистическими богатства
Тема «Слова»
— прославление князя Владимира, при кото
ром на Русь пришло христианство, христианской религии, бла
годаря которой усилилась мощь Киевского государства, уста
новились его связи с другими христианскими странами, гимн
просвещению, расцвету куль
туры на Руси в XII в. Так, восхваляя
потомка Владимира Ярослава, митрополит говорит о церкви св.
Софии, которую построил в Киеве Ярослав: «дивьна и славьна
мъ округъныимъ странамъ, яко же и ина не обрящется въ
Публицистическое содержание памятника обусловило стиль
изведения, эмоциональную патетическую манеру письма,
широкое использование приемов сопоставления, антитезы,
Противопоставляя христианство язычеству, митрополит Ила
рион противопоставляет и ряд понятий, характерных для этих
религий, с его точки зрения: 1)
акЯвнгЯсы, зрсзмЯ, зжаЯбкдмзд,
намнбкдмзд, оЯйъаъсзд, мдск
мзд, бщрйп
чдмзд, акЯвнб
и 2)
Поэтические ассоциации Илариона многообразны. Ветхий
завет он сравнивает с луною, с рождением сына рабыни, Новый
— с солнцем, рождением свободного человека. Новый за
— роса, благодатный дождь, освещающий землю, источник
всеобщего обновления: «В
ра бо благодатнаа по всей земли рас
простре ся и до нашего языка русьскаго доиде, и законое езеро
пресыще, евангельскыи же источникъ наводнивъ ся, и всю зем
Лексический и синтаксический повтор
— частотный
кий прием в «Слове» Илариона. Так, он использу
ет в роли при
ложения слова и словосочетания:
бдкзйзи, гзбмъи,
мЯфщ, оЯмзфзгЯ, онощ, оноЯгыю, спЯоджЯ
и др. (вероятно, устным
путем пришли в русский язык слова:
рбдйкЯ, нвтпдх, сдпдл, оЯкЯ
сЯ, йпнбЯсы, унмЯпы, тйртр, нкЯгыю, оЯптр
Через посредство церковнославянского языка в русский
язык вошли кальки с греческих слов, обычно называющих от
влеченные понятия:
аджжЯйнмзд, аджгтчзд, анвнркнбзд, рнвкЯрзд,
Из церковнославянского языка в русский также вошло мно
го от
влеченной лексики, целый ряд имен существительных с
-дмз, -Ямз, -сдкы, -рсб
и др. были созданы русскими
книжниками по словообразовательным моделям церковносла
вянского языка. На
пример, в тексте перевода «Истории иудей
ской войны» Иосифа Фла
зжаздмзд, зжщбкдцдмзд, зжщзрйЯмзд,
оЯгдмзд, онцзсЯмзд, р
цдмзд, тгЯкдмзд
и др., в тексте «Поуче
ния» Владимира Мономаха:
мзд, онвтакдмзд, онйЯюмзд,
онпЯаншдмзд, рлзпдмзд
и др., в «Слове на антипасху» Кирилла
Туровского:
онмнбкдмзд, тгзбкдмзд, трспЯчд
мзд, намнбкдмзд, зж
аЯбкдмзд, пЯжптчдмзд, онопЯмзд, онвтакдмзд, роЯрдмзд, надсшЯ
В текстах переводной церковной литературы XI—XII вв.:
кЯсдкы, бырдгпыезсдкы, дрсдрсбн, едмырсбн, зрйпымрсбн, зрс
Много было создано сложных слов по греческим
тельным моделям:
акЯвнпЯжтлзд, анвнанюжмзбъи,
анвнвкЯрмъи, апЯснмдмЯбзрсдх, гнап
рмымъи, жкнонлзмЯмзд,
пзд, змнрспЯммзйщ, змнюжъцмзйщ, кзфнзлхъ, лзпнрктед
Итак, вначале на Руси переписываются церковные кни
ги, при
везенные из Болгарии или Византии, затем большое
количество греческих и южнославянских книг переводятся
русскими книжника
ми и, наконец, уже в XII в. «зарождается
и быстро развивается оригинальная литература...: агиография,
торжественная проповедь. Эта литература, представляющая
уже самостоятельный вклад во
сточных славян в мировой лите
ратурный процесс, почти сразу же до
стигает высоких образцов,
в особенности в жанре торжественной проповеди, имевшей в
данное время государственное значение»
(проповеди Климен
тия Смолятича, Луки Жидяты, Кирилла Туров
ского, митропо
Наиболее показательно в этом отношении «Слово о законе
и бла
годати» XII в. митрополита Илариона, свидетельствующее
о глубоких познаниях первого русского митрополита в области
истории церкви, духовного ораторского искусства, об умении
проповедника пользо
ваться всеми стилистическими богатства
Тема «Слова»
— прославление князя Владимира, при кото
ром на Русь пришло христианство, христианской религии, бла
годаря которой усилилась мощь Киевского государства, уста
новились его связи с другими христианскими странами, гимн
просвещению, расцвету куль
туры на Руси в XII в. Так, восхваляя
потомка Владимира Ярослава, митрополит говорит о церкви св.
Софии, которую построил в Киеве Ярослав: «дивьна и славьна
мъ округъныимъ странамъ, яко же и ина не обрящется въ
Публицистическое содержание памятника обусловило стиль
изведения, эмоциональную патетическую манеру письма,
широкое использование приемов сопоставления, антитезы,
Противопоставляя христианство язычеству, митрополит Ила
рион противопоставляет и ряд понятий, характерных для этих
религий, с его точки зрения: 1)
акЯвнгЯсы, зрсзмЯ, зжаЯбкдмзд,
намнбкдмзд, оЯйъаъсзд, мдск
мзд, бщрйп
чдмзд, акЯвнб
и 2)
Поэтические ассоциации Илариона многообразны. Ветхий
завет он сравнивает с луною, с рождением сына рабыни, Новый
— с солнцем, рождением свободного человека. Новый за
— роса, благодатный дождь, освещающий землю, источник
всеобщего обновления: «В
ра бо благодатнаа по всей земли рас
простре ся и до нашего языка русьскаго доиде, и законое езеро
пресыще, евангельскыи же источникъ наводнивъ ся, и всю зем
Лексический и синтаксический повтор
— частотный
кий прием в «Слове» Илариона. Так, он использу
ет в роли при
ложения слова и словосочетания:
бдкзйзи, гзбмъи,
акЯвнпнгдмщ; рзмы мдск
мзЯ, ръмщ бщрйп
в роли обраще
фпзрснкэацд, гптед опЯбгъ, лзкнрсъмз вм
жгн, мЯрсЯбмз
цд акЯвнб
ряет предикативные метафоры, наполняя
их все новыми и новыми лексическими единицами. Например:
Съ опЯбгнэ а
нак
онрсчн оп
онюрЯмщ, зрсзмнэ на
тсщ, рщлъркнлщ б
мцЯмщ з лзкнрсъмдэ, юйн впзбмнэ з тсбЯпыэ
жкЯснэ, йпЯртюрю. Съ а
, н цдрсмЯ вкЯбн, мЯвъзлы нг
мзд; съ а
Якцымъзлщ йщплзсдкы; съ а
еЯегтшзлщ тспна
тфкЯегдмзд;
съ а
бгнбзхЯлщ онлншмзйщ, съ а
пнбмъзлщ онйнзшд; съ
«Слово о законе благодати»
— образец церковнославянского
языка. «В своем “Слове”,— писал Л.П. Якубинский,
— Иларион,
по характеру языка, продолжает традицию кирилло-мефодиевых
переводов, т.е. “классические” традиции старославянского язы
ка... Иларион, несомненно, учился по византийским образцам...
Однако в изложении Илариона отсутствуют синтаксические
грецизмы; не
смотря на свою греческую выучку, он пишет “чи
стым церковно-славянским языком”, прекрасно чувствуя его
В тексте «Слова» почти нет элементов восточнославянской
речи (исключение:
Бнкнгзлдпщ, пнеырю, сна
, рна
но, вероят
но, это внесено в текст позднее переписчиком). Ср. употребле
ние слов с
на месте древнейшего сочетания
*dj: бзегы цЯгн
рбнд ВднпвзЯ, бзегы тспнат рбнэ, бзегы лзкЯЯвн рбндвн
бзегы з
пмтэ рмнфт сбнэ Дпзмт, бзегы бщмтйъ сбнЯ з опЯбмтйъ...
Церковнославянский язык, или книжно-славянский тип
древнерус
ского литературного языка, пользовался большим
авторитетом у гра
мотных людей Киевской Руси, так как это
был «язык священного писания, язык, на котором общаются с
богом». Важным является то обстоятельство, что это был род
ственный язык, близкий по структуре живой восточнославян
ской речи, понятный древнерусским людям.
2. ОпнцзсЯисд упЯвлдмс ймзвз А.А. ЖЯкзжмюйЯ «Ркнбн н онкйт Звн
пдбд»: бжвкюг кзмвбзрсЯ», онрбюшдммъи гнйЯжЯсдкырсбт онгкзммнрсз
«РкнбЯ н онкйт Звнпдбд», опдегд брдвн б рбюжз р тйЯжЯмздл мЯ мдбнжлне
мнрсы онггдкйз. Бъгдкзсд гнбнгъ ЯбснпЯ, гдлнмрспзптэшзд нсртс
рсбзд бнжлнемнрсз злзсЯхзз гпдбмдптррйнвн сдйрсЯ.
§ 5.
Для нашего разбора полезно вначале бросить общий
взгляд на работу древнего сочинителя и работу имитатора. Ис
пытываемые ими трудности
— совер
шенно разного масштаба.
И тот и другой совершает труд литературного сочинительства.
Но у обычного сочинителя его задача этим и ограничивается, а
тор должен еще откуда-то узнать и принять во внима
ние
множество элементов информации, которые сочи
нителю даны
без всякого труда,
— он знает их просто из своей текущей жиз
ни. Пример: у сочинителя нет опасности вставить в свой текст
цитату из автора, кото
рый еще не родился, или слово, которо
го в его время в языке еще нет; а имитатор от подобных оши
бок совер
шенно не гарантирован. Его может уберечь от этого
только точное знание; и таких элементов знания ему необхо
димо огромное количество. У сочинителя XII века нет ровно
никакой заслуги в том, что он написал свое сочинение языком
этого века, с диалектными осо
бенностями той области, отку
да он был родом, с орфо
графией, принятой в его время в той
среде, к которой он принадлежал, и т.д. Но имитатор, который
хочет достичь того же результата через несколько веков, дол
жен каким-то образом узнать и ни в какой момент не упускать
из виду сотни вещей, о которых сочинитель никогда даже не
Отметим еще одно важное для нас обстоятельство. Очень
сильно различаются по трудности имитация единичных фактов
и имитация системных фактов. На
пример, изображая деревен
скую речь, имитатор может вставлять время от времени несколь
ко запомненных им словечек вроде
— это
довольно просто. Гораздо сложнее правильно воспроизвести
некоторое системное явление, скажем, яканье. Имитатор про
изнесет (или напишет)
аюгЯ, гюпдбмю,
но он вполне может вста
вить в свою речь и
а это уже неверно:
в действительности не участвует в яканье. Ошибки такого рода
акЯвнпнгдмщ; рзмы мдск
мзЯ, ръмщ бщрйп
в роли обраще
фпзрснкэацд, гптед опЯбгъ, лзкнрсъмз вм
жгн, мЯрсЯбмз
цд акЯвнб
ряет предикативные метафоры, наполняя
их все новыми и новыми лексическими единицами. Например:
Съ опЯбгнэ а
нак
онрсчн оп
онюрЯмщ, зрсзмнэ на
тсщ, рщлъркнлщ б
мцЯмщ з лзкнрсъмдэ, юйн впзбмнэ з тсбЯпыэ
жкЯснэ, йпЯртюрю. Съ а
, н цдрсмЯ вкЯбн, мЯвъзлы нг
мзд; съ а
Якцымъзлщ йщплзсдкы; съ а
еЯегтшзлщ тспна
тфкЯегдмзд;
съ а
бгнбзхЯлщ онлншмзйщ, съ а
пнбмъзлщ онйнзшд; съ
«Слово о законе благодати»
— образец церковнославянского
языка. «В своем “Слове”,— писал Л.П. Якубинский,
— Иларион,
по характеру языка, продолжает традицию кирилло-мефодиевых
переводов, т.е. “классические” традиции старославянского язы
ка... Иларион, несомненно, учился по византийским образцам...
Однако в изложении Илариона отсутствуют синтаксические
грецизмы; не
смотря на свою греческую выучку, он пишет “чи
стым церковно-славянским языком”, прекрасно чувствуя его
В тексте «Слова» почти нет элементов восточнославянской
речи (исключение:
Бнкнгзлдпщ, пнеырю, сна
, рна
но, вероят
но, это внесено в текст позднее переписчиком). Ср. употребле
ние слов с
на месте древнейшего сочетания
*dj: бзегы цЯгн
рбнд ВднпвзЯ, бзегы тспнат рбнэ, бзегы лзкЯЯвн рбндвн
бзегы з
пмтэ рмнфт сбнэ Дпзмт, бзегы бщмтйъ сбнЯ з опЯбмтйъ...
Церковнославянский язык, или книжно-славянский тип
древнерус
ского литературного языка, пользовался большим
авторитетом у гра
мотных людей Киевской Руси, так как это
был «язык священного писания, язык, на котором общаются с
богом». Важным является то обстоятельство, что это был род
ственный язык, близкий по структуре живой восточнославян
ской речи, понятный древнерусским людям.
2. ОпнцзсЯисд упЯвлдмс ймзвз А.А. ЖЯкзжмюйЯ «Ркнбн н онкйт Звн
пдбд»: бжвкюг кзмвбзрсЯ», онрбюшдммъи гнйЯжЯсдкырсбт онгкзммнрсз
«РкнбЯ н онкйт Звнпдбд», опдегд брдвн б рбюжз р тйЯжЯмздл мЯ мдбнжлне
мнрсы онггдкйз. Бъгдкзсд гнбнгъ ЯбснпЯ, гдлнмрспзптэшзд нсртс
рсбзд бнжлнемнрсз злзсЯхзз гпдбмдптррйнвн сдйрсЯ.
§ 5.
Для нашего разбора полезно вначале бросить общий
взгляд на работу древнего сочинителя и работу имитатора. Ис
пытываемые ими трудности
— совер
шенно разного масштаба.
И тот и другой совершает труд литературного сочинительства.
Но у обычного сочинителя его задача этим и ограничивается, а
тор должен еще откуда-то узнать и принять во внима
ние
множество элементов информации, которые сочи
нителю даны
без всякого труда,
— он знает их просто из своей текущей жиз
ни. Пример: у сочинителя нет опасности вставить в свой текст
цитату из автора, кото
рый еще не родился, или слово, которо
го в его время в языке еще нет; а имитатор от подобных оши
бок совер
шенно не гарантирован. Его может уберечь от этого
только точное знание; и таких элементов знания ему необхо
димо огромное количество. У сочинителя XII века нет ровно
никакой заслуги в том, что он написал свое сочинение языком
этого века, с диалектными осо
бенностями той области, отку
да он был родом, с орфо
графией, принятой в его время в той
среде, к которой он принадлежал, и т.д. Но имитатор, который
хочет достичь того же результата через несколько веков, дол
жен каким-то образом узнать и ни в какой момент не упускать
из виду сотни вещей, о которых сочинитель никогда даже не
Отметим еще одно важное для нас обстоятельство. Очень
сильно различаются по трудности имитация единичных фактов
и имитация системных фактов. На
пример, изображая деревен
скую речь, имитатор может вставлять время от времени несколь
ко запомненных им словечек вроде
— это
довольно просто. Гораздо сложнее правильно воспроизвести
некоторое системное явление, скажем, яканье. Имитатор про
изнесет (или напишет)
аюгЯ, гюпдбмю,
но он вполне может вста
вить в свою речь и
а это уже неверно:
в действительности не участвует в яканье. Ошибки такого рода
сплошь и рядом встреча
ются в литературных имитациях дере
венской речи. Для непрофессионального читателя, впрочем, они
тор достиг своей цели, т.е. определенной стилизации. Но если бы
дело все-таки дошло до лингвистического контроля, то поддель
То же и в имитации древнего текста. Легче всего вставить
в текст взятые из подлинных памятников не
обычные слова.
Их можно набрать, даже не утруждая себя сплошным чтением
объемистых летописей и т.п.,
— достаточно сделать выписки при
просмотре. Совсем иное дело, когда требуется воспроизвести не
которую грамматическую закономерность, реализованную в вы
бранном памятнике, скажем, установить, по каким пра
вилам в
нем распределены комплексы типа
ркъчЯкщ ecu
и типа
ecu ркъ
и соблюсти эти правила в поддельном тексте. Здесь уже
недостаточно не только беглого просмотра, но даже и полного
прочтения па
— необходимо провести специальное его
следование с данной точки зрения. Количество требуе
труда тут совершенно несопоставимо с заимство
ванием единич
Заметим, что с этой точки зрения позиция почти всех сто
ронников поддельности СПИ имеет следую
щую серьезнейшую
слабость: в вопросах языка они ограничиваются
только лекси
. И потому с легкой душой утверждают, что со стороны языка
у Анонима не было особых проблем, так как все использованные
им необычные древнерусские слова он мог взять из таких-то па
Ниже мы стремимся уделять основное внимание тем аспек
там языка, где как раз наиболее полно проявляет
ся систем
В настоящее время усилиями большого числа иссле
язык СПИ изучен уже достаточно подробно. Общий вывод этих
исследований таков: язык СПИ
— правильный древнерусский
XI—XII веков, на который наложены орфографические, фоне
тические (отчасти также морфологические) особенности, свой
ственные писцам XV—XVI веков вообще и писцам северо-запада
В версии подлинности СПИ эта картина объясняет
ся без
всяких затруднений: текст СПИ был создан в конце XII
— на
чале XIII века и переписан где-то на северо-западе в XV или
веке. Проблема состоит в том, можно ли получить прав
доподобное объяснение этой картины также и в рамках версии
Если Аноним вообще существовал, то он безуслов
но стре
мился к тому, чтобы его произведение было принято за подлин
ное. Он хотел внушить читателям и будущим исследователям,
что это произведение XII века, переписанное (с некоторыми ис
Что касается тезиса Зимина о том, что автор не со
бирался
никого обманывать, то, как уже указано в § 1, такая версия
невероятна: в этом случае огромные уси
лия, положенные им
на то, чтобы изучить и правдопо
добно имитировать не только
язык XII
века, но также и орфографические, фонетические и
морфологические эффекты, которые должны были возник
нуть под пером переписчика XV или XVI века, нельзя объ
яснить уже ничем, кроме прямых психических повреждений.
Эту версию можно в дальнейшем уже более не принимать во
При создании фальсификата перед Анонимом стоя
ли по
крайней мере две разные задачи: литературная и лингвистиче
Литературная часть задачи Анонима состояла в том, чтобы из
материала Задонщины и летописного расска
за о походе 1185
г.
(взятого в основном из Ипатьевской летописи) создать литера
турное произведение, которое общество примет за древнее. Эта
сторона проблемы более всего и обсуждалась литературоведа
ми обоих ла
герей. С нашей точки зрения, в этой сфере имеет
ся целый ряд надежных и чрезвычайно показательных фактов,
ведущих к тем же выводам, что и лингвистиче
ские аргументы,
разбираемые ниже. Но, как уже указа
но, в настоящей работе мы
не касаемся этой стороны дела, а ограничиваемся только линг
Лингвистическая часть задачи Анонима, очевидно, должна
сплошь и рядом встреча
ются в литературных имитациях дере
венской речи. Для непрофессионального читателя, впрочем, они
тор достиг своей цели, т.е. определенной стилизации. Но если бы
дело все-таки дошло до лингвистического контроля, то поддель
То же и в имитации древнего текста. Легче всего вставить
в текст взятые из подлинных памятников не
обычные слова.
Их можно набрать, даже не утруждая себя сплошным чтением
объемистых летописей и т.п.,
— достаточно сделать выписки при
просмотре. Совсем иное дело, когда требуется воспроизвести не
которую грамматическую закономерность, реализованную в вы
бранном памятнике, скажем, установить, по каким пра
вилам в
нем распределены комплексы типа
ркъчЯкщ ecu
и типа
ecu ркъ
и соблюсти эти правила в поддельном тексте. Здесь уже
недостаточно не только беглого просмотра, но даже и полного
прочтения па
— необходимо провести специальное его
следование с данной точки зрения. Количество требуе
труда тут совершенно несопоставимо с заимство
ванием единич
Заметим, что с этой точки зрения позиция почти всех сто
ронников поддельности СПИ имеет следую
щую серьезнейшую
слабость: в вопросах языка они ограничиваются
только лекси
. И потому с легкой душой утверждают, что со стороны языка
у Анонима не было особых проблем, так как все использованные
им необычные древнерусские слова он мог взять из таких-то па
Ниже мы стремимся уделять основное внимание тем аспек
там языка, где как раз наиболее полно проявляет
ся систем
В настоящее время усилиями большого числа иссле
язык СПИ изучен уже достаточно подробно. Общий вывод этих
исследований таков: язык СПИ
— правильный древнерусский
XI—XII веков, на который наложены орфографические, фоне
тические (отчасти также морфологические) особенности, свой
ственные писцам XV—XVI веков вообще и писцам северо-запада
В версии подлинности СПИ эта картина объясняет
ся без
всяких затруднений: текст СПИ был создан в конце XII
— на
чале XIII века и переписан где-то на северо-западе в XV или
веке. Проблема состоит в том, можно ли получить прав
доподобное объяснение этой картины также и в рамках версии
Если Аноним вообще существовал, то он безуслов
но стре
мился к тому, чтобы его произведение было принято за подлин
ное. Он хотел внушить читателям и будущим исследователям,
что это произведение XII века, переписанное (с некоторыми ис
Что касается тезиса Зимина о том, что автор не со
бирался
никого обманывать, то, как уже указано в § 1, такая версия
невероятна: в этом случае огромные уси
лия, положенные им
на то, чтобы изучить и правдопо
добно имитировать не только
язык XII
века, но также и орфографические, фонетические и
морфологические эффекты, которые должны были возник
нуть под пером переписчика XV или XVI века, нельзя объ
яснить уже ничем, кроме прямых психических повреждений.
Эту версию можно в дальнейшем уже более не принимать во
При создании фальсификата перед Анонимом стоя
ли по
крайней мере две разные задачи: литературная и лингвистиче
Литературная часть задачи Анонима состояла в том, чтобы из
материала Задонщины и летописного расска
за о походе 1185
г.
(взятого в основном из Ипатьевской летописи) создать литера
турное произведение, которое общество примет за древнее. Эта
сторона проблемы более всего и обсуждалась литературоведа
ми обоих ла
герей. С нашей точки зрения, в этой сфере имеет
ся целый ряд надежных и чрезвычайно показательных фактов,
ведущих к тем же выводам, что и лингвистиче
ские аргументы,
разбираемые ниже. Но, как уже указа
но, в настоящей работе мы
не касаемся этой стороны дела, а ограничиваемся только линг
Лингвистическая часть задачи Анонима, очевидно, должна
1) создать текст, удовлетворяющий грамматическим и лек
2) сымитировать эффекты орфографического, фоне
го, морфологического и иного характера (вклю
чая ошибки), ко
торыми обычно сопровождалось копи
рование древнего текста
3) сымитировать диалектные эффекты, характерные для се
Мы знаем теперь, что эти конкретные лингвистиче
ские за
дачи решены в тексте СПИ в целом очень хоро
шо. Так что не
может быть и речи о том, чтобы Ано
ним решал их наугад, при
думывая недостающие грам
матические и лексические звенья
просто из головы. Он безусловно должен был обладать в этих
Мыслимых путей только два: а) из грамматик и словарей;
из собственных наблюдений над древними рукописями (или
их изданиями), а также над современ
ными славянскими языка
Первый путь в конце XVIII века (не говоря уже о более ран
нем времени) был в отношении грамматик предельно ограничен
(см. об этом Исаченко 1941), а в
ОТ
ношении словарей еще прак
тически закрыт: десятки слов, использованных в СПИ, не фигу
Но изучение древних рукописей, равно как изуче
ние славян
ских языков и их говоров, в принципе было возможно
— хотя,
конечно, Аноним находился в этом отношении перед лицом си
туации, неизмеримо более трудной, чем теперь, когда и в то и в
другое уже вло
жен труд сотен и тысяч исследователей и резуль
Все сказанное выше, казалось бы, уже само по себе приводит
лингвиста к выводу о том, что версия поддельности СПИ крайне
3. ОпнцзсЯисд рсЯсыз зж «Ьмхзйкнодгзз «РкнбЯ н онкйт Звнпдбд»,
онрбюшдммъд кдйрзйд з лнпункнвзцдрйзл нрнадммнрсюл «РкнбЯ...». Бъ
гдкзсд мЯзанкдд бЯемъд онкнедмзю, йЯрЯэшздрю кдйрзцдрйзф з впЯллЯ
«Р
Л. лит. текста представляет состав и
систему использ. в нем слов с грамматич. и семантич. характери
стиками, распределение отд. лексем и их смысловом единстве и в
стилистич. различиях, в зависимости от функции в конкретных
контекстах. При
кладные задачи описания лексикона предпола
гают решение вопросов, связ. с происхождением, употреблением
в памятнике слов, их воз
можным искажением или намеренной
Состав лексем в С. подвижен и не определен в точности.
насчитывал в нем 905 слов,
Р.О. Намнпрйзи
857 само
стоят. лексич. единиц, а
А.Б. Рнкнбыдб
927. Разли
чия в объеме словника возникают в зависимости от прочтения
«темных мест» или от принципов подсчетом (так, Обнорский
учитывал только полнозначные слова, без союзов, частиц и
пр.). Поскольку некоторые слова использованы неоднократно,
указывается и число словоупотреблений, только полнозначных
слов (1937
т Намнпрйнвн
) или в общем числе (2788 у
А.З. Мзйз
Тщательное описание словарного состава С. (см.:
Словарь. Вып. 1
— 6) дает иные результаты: в С. отме
чено 976 слов при 2680 словоупотреблениях, причем по одному
разу употреблено 614 слов (63% словаря С), по два
— 150, по
— 57, по четыре
— 38 и по пять раз
— 25 слов. Таким обра
зом, слова, употребл. от одного до пяти раз, составляют 91% всей
С. (включая сюда и имена собств.). Однако следует учитывать,
что «Словарь-справочник» опирается на одну из реконструкций
текста, есть в нем и пропуски отдельных словоупотреблений; по
этому его количеств. данные о Л. С. приблизительны.
По частям речи Л. С. распределяется следующим образом (по
подсчетам Обнорского): 380 сущ.
— 1023 употребления
— 58% от
общего числа; 298 глаголов
— 464 словоупотребления, или 24%;
145 прил.
— 368 употреблений, или 19%, 34 наречия
— 82 упо
требле юга, или 4,2%. Как можно видеть, преобладает Л. пред
метного и «действенного» значения (глаголы), тогда как слова,
1) создать текст, удовлетворяющий грамматическим и лек
2) сымитировать эффекты орфографического, фоне
го, морфологического и иного характера (вклю
чая ошибки), ко
торыми обычно сопровождалось копи
рование древнего текста
3) сымитировать диалектные эффекты, характерные для се
Мы знаем теперь, что эти конкретные лингвистиче
ские за
дачи решены в тексте СПИ в целом очень хоро
шо. Так что не
может быть и речи о том, чтобы Ано
ним решал их наугад, при
думывая недостающие грам
матические и лексические звенья
просто из головы. Он безусловно должен был обладать в этих
Мыслимых путей только два: а) из грамматик и словарей;
из собственных наблюдений над древними рукописями (или
их изданиями), а также над современ
ными славянскими языка
Первый путь в конце XVIII века (не говоря уже о более ран
нем времени) был в отношении грамматик предельно ограничен
(см. об этом Исаченко 1941), а в
ОТ
ношении словарей еще прак
тически закрыт: десятки слов, использованных в СПИ, не фигу
Но изучение древних рукописей, равно как изуче
ние славян
ских языков и их говоров, в принципе было возможно
— хотя,
конечно, Аноним находился в этом отношении перед лицом си
туации, неизмеримо более трудной, чем теперь, когда и в то и в
другое уже вло
жен труд сотен и тысяч исследователей и резуль
Все сказанное выше, казалось бы, уже само по себе приводит
лингвиста к выводу о том, что версия поддельности СПИ крайне
3. ОпнцзсЯисд рсЯсыз зж «Ьмхзйкнодгзз «РкнбЯ н онкйт Звнпдбд»,
онрбюшдммъд кдйрзйд з лнпункнвзцдрйзл нрнадммнрсюл «РкнбЯ...». Бъ
гдкзсд мЯзанкдд бЯемъд онкнедмзю, йЯрЯэшздрю кдйрзцдрйзф з впЯллЯ
«Р
Л. лит. текста представляет состав и
систему использ. в нем слов с грамматич. и семантич. характери
стиками, распределение отд. лексем и их смысловом единстве и в
стилистич. различиях, в зависимости от функции в конкретных
контекстах. При
кладные задачи описания лексикона предпола
гают решение вопросов, связ. с происхождением, употреблением
в памятнике слов, их воз
можным искажением или намеренной
Состав лексем в С. подвижен и не определен в точности.
насчитывал в нем 905 слов,
Р.О. Намнпрйзи
857 само
стоят. лексич. единиц, а
А.Б. Рнкнбыдб
927. Разли
чия в объеме словника возникают в зависимости от прочтения
«темных мест» или от принципов подсчетом (так, Обнорский
учитывал только полнозначные слова, без союзов, частиц и
пр.). Поскольку некоторые слова использованы неоднократно,
указывается и число словоупотреблений, только полнозначных
слов (1937
т Намнпрйнвн
) или в общем числе (2788 у
А.З. Мзйз
Тщательное описание словарного состава С. (см.:
Словарь. Вып. 1
— 6) дает иные результаты: в С. отме
чено 976 слов при 2680 словоупотреблениях, причем по одному
разу употреблено 614 слов (63% словаря С), по два
— 150, по
— 57, по четыре
— 38 и по пять раз
— 25 слов. Таким обра
зом, слова, употребл. от одного до пяти раз, составляют 91% всей
С. (включая сюда и имена собств.). Однако следует учитывать,
что «Словарь-справочник» опирается на одну из реконструкций
текста, есть в нем и пропуски отдельных словоупотреблений; по
этому его количеств. данные о Л. С. приблизительны.
По частям речи Л. С. распределяется следующим образом (по
подсчетам Обнорского): 380 сущ.
— 1023 употребления
— 58% от
общего числа; 298 глаголов
— 464 словоупотребления, или 24%;
145 прил.
— 368 употреблений, или 19%, 34 наречия
— 82 упо
требле юга, или 4,2%. Как можно видеть, преобладает Л. пред
метного и «действенного» значения (глаголы), тогда как слова,
описывающие признаки предметов и действий, уступают им по
Л. С. привлекала внимание исследователей, начиная с пер
вых комментир. изд. памятника (см., напр.: Я.Ф.
ВпЯллЯсзм,
Г.М. Гтадмрйзи, Бр. Лзккдп, А.А. Онсдамю
и др.); в этих комм.
наметились и основные направления ее изучения: толкование
значения отд. слов путем сопоставления с параллельными упо
треблениями в др. древнерус. памятниках, классификация Л. по
— выделение поло
низмов, ориентализмов и др.;
сопоставление Л. С. с диалектным лексич. материалом, анализ
различных лексико-семантич. групп, ана
лиз худ. функции Л.
Все эти лексич. группы рассматриваются в отд. статьях:
зжлъ б «Ркнбд», ВЯоЯйръ «РкнбЯ», ГзЯкдйсзжлъ б «Ркнбд», Нпз
Естественно, что без лексич. анализа невозможно было бы
лагать те или иные прочтения так называемых «темных
мест», и этой задаче посвящено немало специальных исследова
Сдлмъд лдрсЯ б «Ркнбд»).
Помимо комментат. задач и анализа худ. средств памятника
ученые обращались и к более или менее систематич. описанию
Л. С. В ряде изд. появляются алфавитные перечни слов с необ
ходимыми грамматич. характеристиками. Барсов предпринял
попытку составления полного словаря С., но довел его только
до буквы М; полные глоссарии С. появились лишь в 60—80-х
гг.:
это «Glossary of the Igor' Tale» Т. Чижевской и шеститомный
«Словарь-справочник “Слова о полку Игореве”», составл.
Проводились сопоставления словарного состава С. с др.
ками рус. средневековья, напр. с летописями, которые
беднее разно
образием слов, особенно в их стилистич. вариантах;
в них преобладают гиперонимы (слова общего, родового значе
ния), тогда как С. присуще употребление большого числа гипо
— в конкретно описательной и образной их содержатель
Интересны сопоставления с Л.
которую скеп
тики называют источником («первоисточником») С. 927 лексе
мам С. в «Задонщине» соответствует всего 667. Если оставить в
стороне имена собств. и служебные слова (т.е. воспользоваться
для сравнения под
счетами Обнорского), можно отметить 133
щих для С. и «Задонщи
ны» сущ., 32 прил., 95 глаголов и 9 наре
чий (всего 269 слов, т.е. ок. 30% знаменат. Л. С.), но сверх того в С.
употребляется еще 159 сущ., 62 прил., 190 глаголов и 26
которых нет в «Задон
щине» (всего 337 слов), тогда как в самой
«Задонщине» всего 59 сущ., не употребл. в С., 26
прил., 123
гола и 12 наречий (всего 220 слов). Есть различия и по формам:
в С. очень много архаич. форм глагола, особенно у причастий, а
в «Задонщине» число таковых незначительно. Во многом рас
хождения в Л. двух памятников объясняются поэтич. заданием:
автор «Задонщины» написал палинодию (воспел победу, а не
поражение), хотя и воспользовался для этого текстом С.
Анализ лексич. системы С. в целом убеждает в том, что син
кретич. многозначность мн. слов в тексте С. при переводе его на
совр. рус. яз. постоянно обедняется; делаются попытки истолко
вать поэтичность памятника указанием на символич. образность,
что верно лишь с точки зрения совр. яз. Выражения «трепещуть
синiи млънiи» или «заря св
гь запала» и под.
— не символы, а
точное описание реальных явлений природы. Аналогичные за
мечания можно сделать по поводу любого места С. (см.
ЛОВЕ
Если даже формулу «темн
брез
» некоторые ис
следователи признают за символ, а не за описание природного
явления, то вообще весь текст С. предстанет как шифро
символический, чего на самом деле в нем нет.
С др. стороны, углубленное изучение Л. С. подводит к идее
«семантического ключа» в тексте памятника
(П.Н. Юйнарнм),
с по
мощью которого можно вскрыть всю систему значений, в
которых представлено и существует (в том числе) и символич.
пространство памятника, а это проявляется не внешне в грам
матич. или даже лексич. элементах текста, а в стилистически
многообразной его форме. Якобсон обратил внимание на фор
мально и содержательно важную функцию «глагольного кода»
в памятниках средневековой Руси; в том же смысле Р. Пиккио
исследовал некоторые типологически важные для древне-рус.
лит-ры понятийно «тематические ключи» типа «слава» (как
ние»...) со многими ритмо-стилистич. комбинациями в
описывающие признаки предметов и действий, уступают им по
Л. С. привлекала внимание исследователей, начиная с пер
вых комментир. изд. памятника (см., напр.: Я.Ф.
ВпЯллЯсзм,
Г.М. Гтадмрйзи, Бр. Лзккдп, А.А. Онсдамю
и др.); в этих комм.
наметились и основные направления ее изучения: толкование
значения отд. слов путем сопоставления с параллельными упо
треблениями в др. древнерус. памятниках, классификация Л. по
— выделение поло
низмов, ориентализмов и др.;
сопоставление Л. С. с диалектным лексич. материалом, анализ
различных лексико-семантич. групп, ана
лиз худ. функции Л.
Все эти лексич. группы рассматриваются в отд. статьях:
зжлъ б «Ркнбд», ВЯоЯйръ «РкнбЯ», ГзЯкдйсзжлъ б «Ркнбд», Нпз
Естественно, что без лексич. анализа невозможно было бы
лагать те или иные прочтения так называемых «темных
мест», и этой задаче посвящено немало специальных исследова
Сдлмъд лдрсЯ б «Ркнбд»).
Помимо комментат. задач и анализа худ. средств памятника
ученые обращались и к более или менее систематич. описанию
Л. С. В ряде изд. появляются алфавитные перечни слов с необ
ходимыми грамматич. характеристиками. Барсов предпринял
попытку составления полного словаря С., но довел его только
до буквы М; полные глоссарии С. появились лишь в 60—80-х
гг.:
это «Glossary of the Igor' Tale» Т. Чижевской и шеститомный
«Словарь-справочник “Слова о полку Игореве”», составл.
Проводились сопоставления словарного состава С. с др.
ками рус. средневековья, напр. с летописями, которые
беднее разно
образием слов, особенно в их стилистич. вариантах;
в них преобладают гиперонимы (слова общего, родового значе
ния), тогда как С. присуще употребление большого числа гипо
— в конкретно описательной и образной их содержатель
Интересны сопоставления с Л.
которую скеп
тики называют источником («первоисточником») С. 927 лексе
мам С. в «Задонщине» соответствует всего 667. Если оставить в
стороне имена собств. и служебные слова (т.е. воспользоваться
для сравнения под
счетами Обнорского), можно отметить 133
щих для С. и «Задонщи
ны» сущ., 32 прил., 95 глаголов и 9 наре
чий (всего 269 слов, т.е. ок. 30% знаменат. Л. С.), но сверх того в С.
употребляется еще 159 сущ., 62 прил., 190 глаголов и 26
которых нет в «Задон
щине» (всего 337 слов), тогда как в самой
«Задонщине» всего 59 сущ., не употребл. в С., 26
прил., 123
гола и 12 наречий (всего 220 слов). Есть различия и по формам:
в С. очень много архаич. форм глагола, особенно у причастий, а
в «Задонщине» число таковых незначительно. Во многом рас
хождения в Л. двух памятников объясняются поэтич. заданием:
автор «Задонщины» написал палинодию (воспел победу, а не
поражение), хотя и воспользовался для этого текстом С.
Анализ лексич. системы С. в целом убеждает в том, что син
кретич. многозначность мн. слов в тексте С. при переводе его на
совр. рус. яз. постоянно обедняется; делаются попытки истолко
вать поэтичность памятника указанием на символич. образность,
что верно лишь с точки зрения совр. яз. Выражения «трепещуть
синiи млънiи» или «заря св
гь запала» и под.
— не символы, а
точное описание реальных явлений природы. Аналогичные за
мечания можно сделать по поводу любого места С. (см.
ЛОВЕ
Если даже формулу «темн
брез
» некоторые ис
следователи признают за символ, а не за описание природного
явления, то вообще весь текст С. предстанет как шифро
символический, чего на самом деле в нем нет.
С др. стороны, углубленное изучение Л. С. подводит к идее
«семантического ключа» в тексте памятника
(П.Н. Юйнарнм),
с по
мощью которого можно вскрыть всю систему значений, в
которых представлено и существует (в том числе) и символич.
пространство памятника, а это проявляется не внешне в грам
матич. или даже лексич. элементах текста, а в стилистически
многообразной его форме. Якобсон обратил внимание на фор
мально и содержательно важную функцию «глагольного кода»
в памятниках средневековой Руси; в том же смысле Р. Пиккио
исследовал некоторые типологически важные для древне-рус.
лит-ры понятийно «тематические ключи» типа «слава» (как
ние»...) со многими ритмо-стилистич. комбинациями в
тексте («скача славно...», имена Ярославна, Святослав и под.),
«чисто поле».., «тьма».., «стяг»...
«гроза»... и под. Семантич. це
почки символов, данных в С., создаются последовательностью
квазисимволов, которые и организуют лексич. наполнение тек
ста, способствуя уяснению коренных его свойств, в том числе и
динамики повествования; ср. движение смысла в усилит. смене
«как бы синонимов»: напасть
— туга тоска
— печаль
— рана
зло (как конечное проявление беды) и т.п., в то время как победа
бедный жребий») воспринимается и этом памятнике еще
ным состоянием, присущим обеим сторонам после
закончившегося сражения («по беде», т.е. после беды). Особенно
выразительны и семантически многослойны слова отвлеч. зна
чения, которые одноврем. воспринимаются и конкретно образно
— «мыслено древо»
— «помыслити»), «первые» как
последние, «задний»
— по
следний по времени (независимость
от абсолютного времени) и пр.
— описание, в котором время вос
принимается еще объективно, в со
ответствии с порядком, пред
ставленным в реальном мире и независимо от взгляда наблюда
Из соответств. наблюдений над текстом С. постепенно вос
создается ментальная структура средневекового сознания, а Л. в
С. предстает как содержательно важная система текста.
Изучение Л. С. в связи с историей рус. слов шло по несколь
ким направлениям. В отношении к семантич. сдвигам основа
тельно изучены
лдсЯунпЯ, лдснмзлзю, нкзхдсбнпдмзд,
а также
употребление различ
ных риторич. фигур и стилистич. тропов,
переосмысление и исполь
зование парафраз, топосов, традиц.
для средневековой лит-ры формул и речевой фразеологии; тща
тельно разобраны и представлены полными списками в критич.
разработке библеизмы, славянизмы, тюркизмы (шире
вообще заимств. славянами Л., даже (квази)
в С., слова, употребл. только в этом памятнике
или «темные места» текста, а также возможные кальки
Специальным исследованиям подвергнуты
логия, собств. имена и топонимы, встреченные в памят
нике, причем по поводу некоторых слов существует обширная
Именно лексич. особенности С. дали аргументы и стали ис
точником для науч. дискуссий о подлинности С. или об отнесен
Изучение Л. С. представило богатый материал для сравнения
средневековых произведений разного жанра, времени создания
и нац. (культурного) типа; то же относится к работам о жанровом
своеобразии С.: напр., между ним и былинами или плачами на
ходят совпадения в словаре, а не в композиции
(Б.М. Одпдсх),
также в ритмике и поэтике, которые своей близостью совпадают
с близостью словаря. Соотношение между памятниками различ
ных эпох легко определяется вариантными заменами в словах;
так, в «Задонщине» употребляются совершенно новые формулы
(«мечи булатные», а не «харалужные», «сабли татарские», а не
«каленые»), тут уже не встречается древнерус. Л. домонг. перио
да (на борони, ратаеве, комонь, къмети, кикахуть, лада, свычая и
Состав Л. С. по ее происхождению также нельзя считать
строго установленным, поскольку за славянизмы иногда при
нимают только неполногласную Л. типа градъ или храбрые
(Обнорский, В. Чапленко и др.), что неверно исторически; за
«местные» слова
— Л. общеслав. происхождения, а тот факт, что
грецизмы (числом 8) или тюркизмы (реально всего 11) С. почти
не сохранились в совр. рус. лит. яз., становится основанием для
суждений о «чисто русском» происхожде
нии текста. С др. сто
роны, и скандинавизмы С.
— настолько древнего происхожде
ния («князь», «гридница», «стяг»), что трудно говорить о таких
словах как о заимствованиях по отношению к кон. XII в. Неист.
подход к изучению Л. С. характерен для мн. историков и литера
туроведов, неспособных различить собственно слово и лексему,
слово и его значение, значение слова и тот контекст, в котором
В XIX в. диалектизмы С. описывались наряду и совместно с
архаизмами и в противоположность книжным (риторич.) эле
ментам и библеизмам. Совр. исследования помогли уточнить
диалектную при
надлежность мн. лексем С. Изучены остатки
архаич. диалектной лексики в Новгород-Северской земле, в
окрестных говорах (Брянской, Курской, Орловской и др. обл.).
тексте («скача славно...», имена Ярославна, Святослав и под.),
«чисто поле».., «тьма».., «стяг»...
«гроза»... и под. Семантич. це
почки символов, данных в С., создаются последовательностью
квазисимволов, которые и организуют лексич. наполнение тек
ста, способствуя уяснению коренных его свойств, в том числе и
динамики повествования; ср. движение смысла в усилит. смене
«как бы синонимов»: напасть
— туга тоска
— печаль
— рана
зло (как конечное проявление беды) и т.п., в то время как победа
бедный жребий») воспринимается и этом памятнике еще
ным состоянием, присущим обеим сторонам после
закончившегося сражения («по беде», т.е. после беды). Особенно
выразительны и семантически многослойны слова отвлеч. зна
чения, которые одноврем. воспринимаются и конкретно образно
— «мыслено древо»
— «помыслити»), «первые» как
последние, «задний»
— по
следний по времени (независимость
от абсолютного времени) и пр.
— описание, в котором время вос
принимается еще объективно, в со
ответствии с порядком, пред
ставленным в реальном мире и независимо от взгляда наблюда
Из соответств. наблюдений над текстом С. постепенно вос
создается ментальная структура средневекового сознания, а Л. в
С. предстает как содержательно важная система текста.
Изучение Л. С. в связи с историей рус. слов шло по несколь
ким направлениям. В отношении к семантич. сдвигам основа
тельно изучены
лдсЯунпЯ, лдснмзлзю, нкзхдсбнпдмзд,
а также
употребление различ
ных риторич. фигур и стилистич. тропов,
переосмысление и исполь
зование парафраз, топосов, традиц.
для средневековой лит-ры формул и речевой фразеологии; тща
тельно разобраны и представлены полными списками в критич.
разработке библеизмы, славянизмы, тюркизмы (шире
вообще заимств. славянами Л., даже (квази)
в С., слова, употребл. только в этом памятнике
или «темные места» текста, а также возможные кальки
Специальным исследованиям подвергнуты
логия, собств. имена и топонимы, встреченные в памят
нике, причем по поводу некоторых слов существует обширная
Именно лексич. особенности С. дали аргументы и стали ис
точником для науч. дискуссий о подлинности С. или об отнесен
Изучение Л. С. представило богатый материал для сравнения
средневековых произведений разного жанра, времени создания
и нац. (культурного) типа; то же относится к работам о жанровом
своеобразии С.: напр., между ним и былинами или плачами на
ходят совпадения в словаре, а не в композиции
(Б.М. Одпдсх),
также в ритмике и поэтике, которые своей близостью совпадают
с близостью словаря. Соотношение между памятниками различ
ных эпох легко определяется вариантными заменами в словах;
так, в «Задонщине» употребляются совершенно новые формулы
(«мечи булатные», а не «харалужные», «сабли татарские», а не
«каленые»), тут уже не встречается древнерус. Л. домонг. перио
да (на борони, ратаеве, комонь, къмети, кикахуть, лада, свычая и
Состав Л. С. по ее происхождению также нельзя считать
строго установленным, поскольку за славянизмы иногда при
нимают только неполногласную Л. типа градъ или храбрые
(Обнорский, В. Чапленко и др.), что неверно исторически; за
«местные» слова
— Л. общеслав. происхождения, а тот факт, что
грецизмы (числом 8) или тюркизмы (реально всего 11) С. почти
не сохранились в совр. рус. лит. яз., становится основанием для
суждений о «чисто русском» происхожде
нии текста. С др. сто
роны, и скандинавизмы С.
— настолько древнего происхожде
ния («князь», «гридница», «стяг»), что трудно говорить о таких
словах как о заимствованиях по отношению к кон. XII в. Неист.
подход к изучению Л. С. характерен для мн. историков и литера
туроведов, неспособных различить собственно слово и лексему,
слово и его значение, значение слова и тот контекст, в котором
В XIX в. диалектизмы С. описывались наряду и совместно с
архаизмами и в противоположность книжным (риторич.) эле
ментам и библеизмам. Совр. исследования помогли уточнить
диалектную при
надлежность мн. лексем С. Изучены остатки
архаич. диалектной лексики в Новгород-Северской земле, в
окрестных говорах (Брянской, Курской, Орловской и др. обл.).
В курско-орловских говорах до сих пор встречаются слова: не
знаемый, галици, комонь, лада, смага, каять, лелеять, щекотать
(щебетать), перетята и пр.; сравнение с древними южнорус. го
ворами увеличивает список известных по С. лексем: (о)болонье,
струга (поток), яруга, холм, роспудити, гнездо, Хорс и пр. Совр.
говоры могут стать источником идентификации Л. С., помогая
выявить сложные случаи словоупотребления в этом памятнике;
так, в брянских говорах
описано 85 слов из числа
употребл. только в С. (их нет в др. средневековых источниках),
более 50 дополнительно подкрепляют уже известный лексич.
материал С., в том числе из «темных мест» и гапаксов; то же от
носится и к идиомам текста (смагу мыкать
— терпеть, ухи закла
— засов задвигать, свычай и обычай
— пожелание счастливой
жизни, трескотать
— стрекотать и пр.). Л. позволяет точнее опре
делить место созда
ния памятника: не Галицко-Волынская земля
(как полагал
А.Р. Нп
а Юж. Русь (
Й
нсйнб, М.А.
совр. говоры подтверждают, что в тексте С. соответствую
щие слова поняты верно: борзый
— быстрый, в
— известен,
— прежний, клюка
— хитрость, обман, нелюбие
— не
приязнь, вражда и пр. (воз
можные иные их переводы ошибоч
ны); диалектный материал может уточнить некоторые значения
— чибис) и толкование «темных мест». Струга
— поток,
основное течение реки, следовательно, читать нужно «рострена
к усту», ср. брянск. расстренный, расширенный, а усто
— устье.
Всего различные исследователи называют 150 слов, употребл. в
С., которые в совр. яз. являются диалектными, но в прошлом не
сомненно были общерус. (древнерус.); в основном это глаголы и
имена конкретного значения, т.е. как раз такие, которые в лит.-
книжных текстах средневековья со временем были заменены
гиперонимами самого общего значения (книжная лексика). Тем
самым дополнительно доказывается и подлинность текста С., и
Как показывают конкретные исследования Л. С., в этом па
мятнике представлены вполне законченные циклы словесных
обозначений, опре
деляемых общей задачей описания произ
ведения, четко и образно выявляющих символич. смысл пове
ствования. Эти обозначения связаны с представлением о цвете
и звуке (множество различных шумов и звучаний передает
ся конкретно с помощью глаголов движения, пространства и
времени, используются экспрессивные формы глаголов типа
«трусить», «тутнеть», «прысну» и пр.); о конкретных реалиях
быта, напр. военного (употребляется терминология дружин
ной среды, формулы боя и пр., неоднократно описанные по
лексико-семантич. группам); даны имена собств., которые так
же используются в образно-символич. смысле; они подпадают,
напр., под созвучия, связ. с ключевым словом текста, в подтек
сте вступающие в далекий ассоциативный ряд значений: кая
ти Каяла (ассоциации с Окаянным Святополком и с Каином),
Дивъ, д
ва (удивлятися и дивный), жалость и Жля с жалощи и
пр.; то же относится к ассоциациям с именами конструк
тивного
типа (Боян, Троян и пр.).
Здесь минимальное число гиперонимов (слов отвлеченно
общего значения), причем иные из них в контексте памятника
выступают как равнозначные, ср. жалость, жалощи, жалоба (пе
чаль), жаль и жля; в роли гиперонимов выступают еще архаи
чески собирательные имена (дубие, ковылие, листиие, лозие и
пр.). Формульность текста типично средневековая: выразитель
но представлено удвоение форм, семантически наполненных и
противопоставленных друг другу как «почти» синонимы (типа
«честь и слава», «ради
— весели» и под.), но гораздо шире дают
ся явные антонимы или семантически сходные слова с диффе
ренциацией значений, ср.: конь и комонь, клюка и хытръ, заря и
зоря, животь и жизнь (жиръ), старый и давный, мысль и дума,
дух и душа, удалой и храбрый, лада и хоть, корабль и сад, земля
и поле, мгла и тучи, п
снь и хвала, предний и первый, паволока и
паполома и мн. др. В тексте С. отсутствуют слова, которые ожи
дались бы в соответств. местах согласно средневековым книж
ным традициям и устойчивым формулам: жребий (нет слов рок,
доля, судьба и пр.), дань (нет даръ), другой (нет иной), диво (нет
чудо) и пр. Особое место в С. занимает глагольная Л., во мно
гом сохра
няющая образный синкретизм смысла, который лишь
отчасти снима
ется уточнениями с помощью приставок (с при
ставкой при- употреблено 13, с приставкой по- даже 52 глагола),
которые образуют целую цепочку равнозвучных, но равнознач
В курско-орловских говорах до сих пор встречаются слова: не
знаемый, галици, комонь, лада, смага, каять, лелеять, щекотать
(щебетать), перетята и пр.; сравнение с древними южнорус. го
ворами увеличивает список известных по С. лексем: (о)болонье,
струга (поток), яруга, холм, роспудити, гнездо, Хорс и пр. Совр.
говоры могут стать источником идентификации Л. С., помогая
выявить сложные случаи словоупотребления в этом памятнике;
так, в брянских говорах
описано 85 слов из числа
употребл. только в С. (их нет в др. средневековых источниках),
более 50 дополнительно подкрепляют уже известный лексич.
материал С., в том числе из «темных мест» и гапаксов; то же от
носится и к идиомам текста (смагу мыкать
— терпеть, ухи закла
— засов задвигать, свычай и обычай
— пожелание счастливой
жизни, трескотать
— стрекотать и пр.). Л. позволяет точнее опре
делить место созда
ния памятника: не Галицко-Волынская земля
(как полагал
А.Р. Нп
а Юж. Русь (
Й
нсйнб, М.А.
совр. говоры подтверждают, что в тексте С. соответствую
щие слова поняты верно: борзый
— быстрый, в
— известен,
— прежний, клюка
— хитрость, обман, нелюбие
— не
приязнь, вражда и пр. (воз
можные иные их переводы ошибоч
ны); диалектный материал может уточнить некоторые значения
— чибис) и толкование «темных мест». Струга
— поток,
основное течение реки, следовательно, читать нужно «рострена
к усту», ср. брянск. расстренный, расширенный, а усто
— устье.
Всего различные исследователи называют 150 слов, употребл. в
С., которые в совр. яз. являются диалектными, но в прошлом не
сомненно были общерус. (древнерус.); в основном это глаголы и
имена конкретного значения, т.е. как раз такие, которые в лит.-
книжных текстах средневековья со временем были заменены
гиперонимами самого общего значения (книжная лексика). Тем
самым дополнительно доказывается и подлинность текста С., и
Как показывают конкретные исследования Л. С., в этом па
мятнике представлены вполне законченные циклы словесных
обозначений, опре
деляемых общей задачей описания произ
ведения, четко и образно выявляющих символич. смысл пове
ствования. Эти обозначения связаны с представлением о цвете
и звуке (множество различных шумов и звучаний передает
ся конкретно с помощью глаголов движения, пространства и
времени, используются экспрессивные формы глаголов типа
«трусить», «тутнеть», «прысну» и пр.); о конкретных реалиях
быта, напр. военного (употребляется терминология дружин
ной среды, формулы боя и пр., неоднократно описанные по
лексико-семантич. группам); даны имена собств., которые так
же используются в образно-символич. смысле; они подпадают,
напр., под созвучия, связ. с ключевым словом текста, в подтек
сте вступающие в далекий ассоциативный ряд значений: кая
ти Каяла (ассоциации с Окаянным Святополком и с Каином),
Дивъ, д
ва (удивлятися и дивный), жалость и Жля с жалощи и
пр.; то же относится к ассоциациям с именами конструк
тивного
типа (Боян, Троян и пр.).
Здесь минимальное число гиперонимов (слов отвлеченно
общего значения), причем иные из них в контексте памятника
выступают как равнозначные, ср. жалость, жалощи, жалоба (пе
чаль), жаль и жля; в роли гиперонимов выступают еще архаи
чески собирательные имена (дубие, ковылие, листиие, лозие и
пр.). Формульность текста типично средневековая: выразитель
но представлено удвоение форм, семантически наполненных и
противопоставленных друг другу как «почти» синонимы (типа
«честь и слава», «ради
— весели» и под.), но гораздо шире дают
ся явные антонимы или семантически сходные слова с диффе
ренциацией значений, ср.: конь и комонь, клюка и хытръ, заря и
зоря, животь и жизнь (жиръ), старый и давный, мысль и дума,
дух и душа, удалой и храбрый, лада и хоть, корабль и сад, земля
и поле, мгла и тучи, п
снь и хвала, предний и первый, паволока и
паполома и мн. др. В тексте С. отсутствуют слова, которые ожи
дались бы в соответств. местах согласно средневековым книж
ным традициям и устойчивым формулам: жребий (нет слов рок,
доля, судьба и пр.), дань (нет даръ), другой (нет иной), диво (нет
чудо) и пр. Особое место в С. занимает глагольная Л., во мно
гом сохра
няющая образный синкретизм смысла, который лишь
отчасти снима
ется уточнениями с помощью приставок (с при
ставкой при- употреблено 13, с приставкой по- даже 52 глагола),
которые образуют целую цепочку равнозвучных, но равнознач
ных глаголов с перенос
ными значениями, во множестве возмож
ных оттенков смысла: заме
чено, что в С. глаголы без приставки
обычно сохраняют прямое свое конкретное значение (даже в
сочетаниях типа «печаль... тече... трес
ну...» и пр.). Если учесть в
каждом случае конкретную грамматич. форму, в какой представ
лено глагольное слово, станет ясной колеб
лющаяся атмосфера,
неуловимо ускользающий мир, сокрытый за многочисл. оттен
Результаты двухвековых исследований Л. С., а еще шире
яз. и стиля этого памятника дают сегодня возможность при
ступить к обоб
щающим исследованиям культурологич. харак
тера (
КзфЯцдб, Э.Л. КнслЯм, С.М. МзйнкЯдбЯ)
или поэтики
ВЯроЯпнб),
а также к синтетич. реконструкции звучащего тек
Морфология
— наука о грамматич. формах, вари
антность которых также может быть использована в стилистич.
целях. Совр. представление о морфологии шире, оно предпола
гает изучение также грамматич. категорий в целом, т.е. познание
семантич. содержания (смысла) морфол. формы и стоящих за
Статистич. описание М.
С. предпринималось неоднократ
но и каждый раз определялось конкретной задачей исследования
его текста. Согласно С.М.
Вачнадзе, «грамматический словарь»
С. состоит на 41% из имен сущ. (это «сырой материал» повество
вания; на самом же деле имена сущ. дают культурные символы
и создают худ. образы, т.е. являются основой повествования), на
— из глаголов (создают «динамику речи»; в действитель
ности же многообразное варьирование глагольных форм с при
влечением архаизмов уже для XII в. составляет стилистич. фон
повествования и придает ему особую ритмичность), на 19% из
имен прил. и наречий, назначение которых также не покрыва
ется «эффектом экспрессии» (тоже слова Вачнадзе), а состоит в
создании выразит. средств поэтич. яз., связанных с воссоздани
ем символов (Вачнадзе полагает, будто лишь 72 прил. из общего
числа 138 выступают в С. в роли эпитета; равным образом можно
было бы сказать, что в этом произведении вообще нет эпитетов).
А.В. Соловьев обнаружил в С. 392 самостоят. имен сущ., 94 имен
прил., 285 глаголов и 35 наречий, т.е. во взаимном отношении
этих частей речи около 48% имен сущ., 35% глаголов и 17% имен
Несмотря на углубленное изучение системы яз. С., его по-
прежнему пытаются иногда истолковывать на основе случай
ных сопоставлений с фактами, извлеченными из совр. яз. и гово
ров. Именно с подобных сопоставлений и начиналось изучение
С. Так, семантика и стилистич. функции морфол. форм в
чисто прагматич. целях рассматривались в работе А.И. Смирно
ва или в комм. А.А. Потебни. Систематич. описание грамматич.
форм было предпринято С.П. Обнорским, исследование кото
рого стало основой для всех последующих суждений о М.
Ученый отметил правильное (с точки зрения древнерус. яз.) упо
требление зват. форм и их замену формой им. пад. в сочетании с
прил. (
свѣтъ свѣтлый
, чръный воронъ); употребление форм дат.
пад. на -ови / -еви или им. пад. мн. ч. на -ове, как своего рода
выражение одушевленности (ср.: Дунаеви, Игореви, королеви
и др., но луку, плъку и др.); архаич. формы склонения (
вѣцѣ, тоцѣ
с единственным исключением, которое могло быть
в яз. до XIII в.:
Полотьскѣ
), в том числе и в формах жен. рода
(род. пад. ед. ч. и вин. мн.
— «
— во всех остальных
случаях (их 55) употреблено новое окончание -и (земли и под.);
определено различие между именами муж. и ср. рода одного и
того же склонения, причем имена муж. рода более архаичны
и пр., в местн. пад. князи, но:
полѣ, морѣ
, в форме
вин. мн. появляются окончания муж. рода: забралы, озеры, об
лакы, колоколы,
— что используется явно стилистически); ср.
и др. архаич. формя склонения: им. пад. ед.
— пустыни, род.
пад. ед. ч.
— дни, форма вин. пад. вм. ожидаемой формы вин. пад.
(стремень, хорюговь); архаич. форм много и во вспомогат. лек
сике (ми, ти, си, ср. также рус. форму возвратного местоимения
в дат. пад.
и пр.); отмечается обилие кратких прил. (все
притяж. по правилу, действовавшему в XII в., именно таковы, в
том числе и с архаич. суфф.
— отень, Боянь, Всеволожь), а также
и кратких причастий (как и соответствующие им личные формы
ных глаголов с перенос
ными значениями, во множестве возмож
ных оттенков смысла: заме
чено, что в С. глаголы без приставки
обычно сохраняют прямое свое конкретное значение (даже в
сочетаниях типа «печаль... тече... трес
ну...» и пр.). Если учесть в
каждом случае конкретную грамматич. форму, в какой представ
лено глагольное слово, станет ясной колеб
лющаяся атмосфера,
неуловимо ускользающий мир, сокрытый за многочисл. оттен
Результаты двухвековых исследований Л. С., а еще шире
яз. и стиля этого памятника дают сегодня возможность при
ступить к обоб
щающим исследованиям культурологич. харак
тера (
КзфЯцдб, Э.Л. КнслЯм, С.М. МзйнкЯдбЯ)
или поэтики
ВЯроЯпнб),
а также к синтетич. реконструкции звучащего тек
Морфология
— наука о грамматич. формах, вари
антность которых также может быть использована в стилистич.
целях. Совр. представление о морфологии шире, оно предпола
гает изучение также грамматич. категорий в целом, т.е. познание
семантич. содержания (смысла) морфол. формы и стоящих за
Статистич. описание М.
С. предпринималось неоднократ
но и каждый раз определялось конкретной задачей исследования
его текста. Согласно С.М.
Вачнадзе, «грамматический словарь»
С. состоит на 41% из имен сущ. (это «сырой материал» повество
вания; на самом же деле имена сущ. дают культурные символы
и создают худ. образы, т.е. являются основой повествования), на
— из глаголов (создают «динамику речи»; в действитель
ности же многообразное варьирование глагольных форм с при
влечением архаизмов уже для XII в. составляет стилистич. фон
повествования и придает ему особую ритмичность), на 19% из
имен прил. и наречий, назначение которых также не покрыва
ется «эффектом экспрессии» (тоже слова Вачнадзе), а состоит в
создании выразит. средств поэтич. яз., связанных с воссоздани
ем символов (Вачнадзе полагает, будто лишь 72 прил. из общего
числа 138 выступают в С. в роли эпитета; равным образом можно
было бы сказать, что в этом произведении вообще нет эпитетов).
А.В. Соловьев обнаружил в С. 392 самостоят. имен сущ., 94 имен
прил., 285 глаголов и 35 наречий, т.е. во взаимном отношении
этих частей речи около 48% имен сущ., 35% глаголов и 17% имен
Несмотря на углубленное изучение системы яз. С., его по-
прежнему пытаются иногда истолковывать на основе случай
ных сопоставлений с фактами, извлеченными из совр. яз. и гово
ров. Именно с подобных сопоставлений и начиналось изучение
С. Так, семантика и стилистич. функции морфол. форм в
чисто прагматич. целях рассматривались в работе А.И. Смирно
ва или в комм. А.А. Потебни. Систематич. описание грамматич.
форм было предпринято С.П. Обнорским, исследование кото
рого стало основой для всех последующих суждений о М.
Ученый отметил правильное (с точки зрения древнерус. яз.) упо
требление зват. форм и их замену формой им. пад. в сочетании с
прил. (
свѣтъ свѣтлый
, чръный воронъ); употребление форм дат.
пад. на -ови / -еви или им. пад. мн. ч. на -ове, как своего рода
выражение одушевленности (ср.: Дунаеви, Игореви, королеви
и др., но луку, плъку и др.); архаич. формы склонения (
вѣцѣ, тоцѣ
с единственным исключением, которое могло быть
в яз. до XIII в.:
Полотьскѣ
), в том числе и в формах жен. рода
(род. пад. ед. ч. и вин. мн.
— «
— во всех остальных
случаях (их 55) употреблено новое окончание -и (земли и под.);
определено различие между именами муж. и ср. рода одного и
того же склонения, причем имена муж. рода более архаичны
и пр., в местн. пад. князи, но:
полѣ, морѣ
, в форме
вин. мн. появляются окончания муж. рода: забралы, озеры, об
лакы, колоколы,
— что используется явно стилистически); ср.
и др. архаич. формя склонения: им. пад. ед.
— пустыни, род.
пад. ед. ч.
— дни, форма вин. пад. вм. ожидаемой формы вин. пад.
(стремень, хорюговь); архаич. форм много и во вспомогат. лек
сике (ми, ти, си, ср. также рус. форму возвратного местоимения
в дат. пад.
и пр.); отмечается обилие кратких прил. (все
притяж. по правилу, действовавшему в XII в., именно таковы, в
том числе и с архаич. суфф.
— отень, Боянь, Всеволожь), а также
и кратких причастий (как и соответствующие им личные формы
глагола, они являются очень архаичными и употреблялись толь
ко в рус. источниках: ркоша, аркучи); употреблены старые окон
чания глагольных форм во 2-м лице ед. ч. наст. вр. (-ши 11 раз)
нии 3-го лица наст. вр. (-тъ
— 61 раз, -ть
— 19 раз), что объясня
ется позднейшей правкой текста. В С. 40 раз употреблена форма
имперфекта, 155 раз
— аориста, 25 раз
— перфекта и только один
раз плюсквамперфекта (в рус. форме: бяше успилъ)
— всего
форма прош. вр., в том числе в рус. виде (напр., с окончанием
-ть в форме имперфекта). В С. много собират. имен (дружина),
и уже отражается категория лица у имен муж. рода (мила брата
Всеволода, своего отца, князя Игоря, но: гуси, лебеди,
, ко
мони и т.п. в старой форме вин. пад. мн. ч.). Для С. характерны
архаич. формы согласования и управления: дат. принадлежности
(Путивлю городу), род. партитивный (поостри сердца своего),
беспредложное употребление почти всех падежных форм, что
свидетельствует о тесной связанности словесных форм в грани
цах формулы («нъ часто [от]
страдаше», «спала князю [на]
умь похоти», «[к] завтроку, и
обѣду, и ужинѣ
», «[в] конець поля
половецкого» и пр.). О том же свидетельствует употребление
притяж. прил., которые всегда краткие (относительные и каче
ственные употреблялись в краткой и полной форме в зависимо
сти от стилистики эпитета), причем в прямом значении обычно
используется архаич. краткая форма, в переносном
— новая пол
ная (местоименная), ср. «злато ожереліе»
— «златыи шеломы»,
въ путины желѣзны»
— «желѣзными
плъки»
— это одновре
менно и разграничение определенного (заранее известного) и
неопределенного, только в данном контексте устанавливаемого
признака, ср.: «въвръжеся на бръзъ комонь» (неопределенное
— «а всядемъ, братіе, на свои бръзыя комони» (из
вестные, определенные, что подчеркивается и употреблением
Последующие описания М.
О. памятника выделяют уже
только грамматич. признаки, дифференцирующие формальные
особенности самого текста, но
— исходя из реальных изменений
яз. и из ист. изучения рус. морфологии. В этом случае исключит.
роль сыграло контрастное противопоставление морфол. систе
ме «Задонщины» (Н.М. Дылевский, В.Л. Виноградова, особенно
). Сравнение с текстом «Задонщины» по всем
ред. этого памятника показало сугубо архаич. характер форм, со
храненных даже в испорченном списке С., их особой функции и
стилистич. использования в худ. тексте. Напр., в «Задонщине»
большее число полных форм прил. (даже
— горазная!), очень
редки формы имперфекта, и притом встречаются они в ошибоч
ных написаниях, и т.п. Всестороннее описание морфол. систе
мы С. убедительно доказывает органичность его яз. именно для
в. Однако некоторые особенности этой системы следовало
Поэтому появляются работы (Л.А. Булаховского и др.), по
свящ. исследованию наиболее значит. фрагментов морфол. си
стемы С., исходя из функциональной заданности самого текста.
Рассматривается, напр., нормативно оправданное употребление
местоимений (ваю, наю и пр. вм. более поздних вами, нами),
функционально точно использованные формы перфекта по от
ношению к абсолютному времени
— аористу, соотношение форм
простых прош. времен (аориста, имперфекта) в общей ткани по
вествования, в том числе и в связи с типами префиксации; соот
ношение полных и кратких форм имени прил. при обозначении,
напр., конкретных и отвлеченных (пространственно-временных)
признаков у относительных прил. с суфф. -ьск и т.п. Подобные
уточнения, переходившие уже в функционально-стилистич.
анализ текста, позволили углубить семантич. перспективу С.,
показали органич. цельность текста и постепенно в свою очередь
обозначили интерес к изучению самостоят. грамматич. катего
рий, отражающих речемыслительные потенции современников
С. Стало яснее, что С. действительно отражает уровень сознания
Раньше всего такой интерес сосредоточился на категории
числа, специально в связи с изучением архаич. форм двойств.
Старая точка зрения, будто двойств. ч. в С. свидетельствует о
влиянии «греческого языка» (К.Ф. Калайдович), была уточне
на уже общими соображениями А.С. Шишкова, указанием на
строгость употребления форм двойств. ч. в тексте С. (ваю = васъ
и вами) и в целом отвергнута после тщательного исследования
глагола, они являются очень архаичными и употреблялись толь
ко в рус. источниках: ркоша, аркучи); употреблены старые окон
чания глагольных форм во 2-м лице ед. ч. наст. вр. (-ши 11 раз)
нии 3-го лица наст. вр. (-тъ
— 61 раз, -ть
— 19 раз), что объясня
ется позднейшей правкой текста. В С. 40 раз употреблена форма
имперфекта, 155 раз
— аориста, 25 раз
— перфекта и только один
раз плюсквамперфекта (в рус. форме: бяше успилъ)
— всего
форма прош. вр., в том числе в рус. виде (напр., с окончанием
-ть в форме имперфекта). В С. много собират. имен (дружина),
и уже отражается категория лица у имен муж. рода (мила брата
Всеволода, своего отца, князя Игоря, но: гуси, лебеди,
, ко
мони и т.п. в старой форме вин. пад. мн. ч.). Для С. характерны
архаич. формы согласования и управления: дат. принадлежности
(Путивлю городу), род. партитивный (поостри сердца своего),
беспредложное употребление почти всех падежных форм, что
свидетельствует о тесной связанности словесных форм в грани
цах формулы («нъ часто [от]
страдаше», «спала князю [на]
умь похоти», «[к] завтроку, и
обѣду, и ужинѣ
», «[в] конець поля
половецкого» и пр.). О том же свидетельствует употребление
притяж. прил., которые всегда краткие (относительные и каче
ственные употреблялись в краткой и полной форме в зависимо
сти от стилистики эпитета), причем в прямом значении обычно
используется архаич. краткая форма, в переносном
— новая пол
ная (местоименная), ср. «злато ожереліе»
— «златыи шеломы»,
въ путины желѣзны»
— «желѣзными
плъки»
— это одновре
менно и разграничение определенного (заранее известного) и
неопределенного, только в данном контексте устанавливаемого
признака, ср.: «въвръжеся на бръзъ комонь» (неопределенное
— «а всядемъ, братіе, на свои бръзыя комони» (из
вестные, определенные, что подчеркивается и употреблением
Последующие описания М.
О. памятника выделяют уже
только грамматич. признаки, дифференцирующие формальные
особенности самого текста, но
— исходя из реальных изменений
яз. и из ист. изучения рус. морфологии. В этом случае исключит.
роль сыграло контрастное противопоставление морфол. систе
ме «Задонщины» (Н.М. Дылевский, В.Л. Виноградова, особенно
). Сравнение с текстом «Задонщины» по всем
ред. этого памятника показало сугубо архаич. характер форм, со
храненных даже в испорченном списке С., их особой функции и
стилистич. использования в худ. тексте. Напр., в «Задонщине»
большее число полных форм прил. (даже
— горазная!), очень
редки формы имперфекта, и притом встречаются они в ошибоч
ных написаниях, и т.п. Всестороннее описание морфол. систе
мы С. убедительно доказывает органичность его яз. именно для
в. Однако некоторые особенности этой системы следовало
Поэтому появляются работы (Л.А. Булаховского и др.), по
свящ. исследованию наиболее значит. фрагментов морфол. си
стемы С., исходя из функциональной заданности самого текста.
Рассматривается, напр., нормативно оправданное употребление
местоимений (ваю, наю и пр. вм. более поздних вами, нами),
функционально точно использованные формы перфекта по от
ношению к абсолютному времени
— аористу, соотношение форм
простых прош. времен (аориста, имперфекта) в общей ткани по
вествования, в том числе и в связи с типами префиксации; соот
ношение полных и кратких форм имени прил. при обозначении,
напр., конкретных и отвлеченных (пространственно-временных)
признаков у относительных прил. с суфф. -ьск и т.п. Подобные
уточнения, переходившие уже в функционально-стилистич.
анализ текста, позволили углубить семантич. перспективу С.,
показали органич. цельность текста и постепенно в свою очередь
обозначили интерес к изучению самостоят. грамматич. катего
рий, отражающих речемыслительные потенции современников
С. Стало яснее, что С. действительно отражает уровень сознания
Раньше всего такой интерес сосредоточился на категории
числа, специально в связи с изучением архаич. форм двойств.
Старая точка зрения, будто двойств. ч. в С. свидетельствует о
влиянии «греческого языка» (К.Ф. Калайдович), была уточне
на уже общими соображениями А.С. Шишкова, указанием на
строгость употребления форм двойств. ч. в тексте С. (ваю = васъ
и вами) и в целом отвергнута после тщательного исследования
(А.В. Исаченко), показавшего строгое соответствие этих форм
норме, действовавшей до XIII в. Функция чисел в памятнике
вообще носила определенно худ. характер, отсюда и «нюансы
в выборе формы» (Булаховский), в том числе и относительно
собират. имен, которым свойственна «персонификация отвле
ченных понятий эмоциональной окраски» (невеселая година...
К сожалению, пока лишь категория числа стала предметом
углубленного изучения по материалам С., хотя и др. грамматич.
категории в данном отношении представляют собою важное до
казательство древности текста и его соответствия представле
ниям Древней Руси об известных категориях бытия (категории
времени, лица, возвратности, определенности, падежа
— как
синтаксич. средства связи речевых формул и т.п.).
дйхзю 3
Распад Киевского государства и монголо-татарское наше
ствие обусловили перемещение центра развития русской госу
дарственности в XIV в. на север, во Владимир, а затем
— в Мо
скву. На формирование литературного языка стали оказывать
влияние уже не южнорусские, а северорусские говоры, взаимо
действие которых стало основой формирования московского
койне (наддиалектного говора). Ве
ликорусский язык формиро
Живой ве
ликорусский язык, особенности которого отража
ются прежде всего в деловых памятниках, меняется, и многие
грамматические категории и лексические единицы уходят из
языка, заменяясь другими. В составе языка великорусской на
родности отмирают элементы старой языковой системы и раз
Перестают употребляться многие лексемы, которые пред
ставлены в древнерусских памятниках (корзно, детинець, забо
Изменяется значение многих слов. Например, Е.Г. Ковалев
ская в учебнике «История русского литературного языка» пи
шет, что «слова
вкЯжщ, вкЯжнйщ
означали в древнерусском языке
'шарик'. В языке великорусской народности слово
стало
синонимом общеславянского слова
вероятно, по ассоциа
ции, по форме и блеску. Но только в XVIII в. существительное
полностью вытеснило старое слово из обычного употре
бления, сохранив за ним стилистические функции. В памят
ми». Лексема
постепенно утрачивает значение ‘битва’ и
приобретает значение ‘ругань’, что, впрочем, отмечалось уже в
древнерусский период, например, в «Молении Даниила Заточ
ника». Существительное
и глагол
приобретают
современное значение и перестают употребляться в значении
Естественно, в великорусском языке сохранились и многие
лексемы, присутствующие в древнерусском, например,
нйн, езбнсщ
(жизнь),
(имущество),
(купец), такие
юридические термины, как
(убийца),
бзгнйщ, онрктфщ
С изменением быта, политической и общественной жизни,
переустройством армии появляются новые слова: алтын, водка,
табак, государь, дума, приказ, дьяк, подьячий,
челобитная, косо
гор, мыс, пашня, пехота, пуля, пушка, сбруя, солдат, стрелец, пе
хота, прапорщик, капитан, майор, полковник, ка
рабин, мушкет,
пистоль, тюрьма, целовальник (‘сборщик пода
тей, служащий,
исполняющий ряд мелких судебных и полицейских обязанно
Заимствуются новые лексемы, прежде всего из восточ
ных языков (аманатъ
— пленник, заложник, алтынъ, амбаръ
В области фонетики явно преобладают восточнославянские
варианты огласовки и особенности произношения (полногласие,
редуцированные перед плавными, звуки Ч и Ж на месте древних
сочетаний и т.д.).
В области грамматики в течение XV—XVII вв. также про
исходят значительные изменения, и постепенно складываются
(А.В. Исаченко), показавшего строгое соответствие этих форм
норме, действовавшей до XIII в. Функция чисел в памятнике
вообще носила определенно худ. характер, отсюда и «нюансы
в выборе формы» (Булаховский), в том числе и относительно
собират. имен, которым свойственна «персонификация отвле
ченных понятий эмоциональной окраски» (невеселая година...
К сожалению, пока лишь категория числа стала предметом
углубленного изучения по материалам С., хотя и др. грамматич.
категории в данном отношении представляют собою важное до
казательство древности текста и его соответствия представле
ниям Древней Руси об известных категориях бытия (категории
времени, лица, возвратности, определенности, падежа
— как
синтаксич. средства связи речевых формул и т.п.).
дйхзю 3
Распад Киевского государства и монголо-татарское наше
ствие обусловили перемещение центра развития русской госу
дарственности в XIV в. на север, во Владимир, а затем
— в Мо
скву. На формирование литературного языка стали оказывать
влияние уже не южнорусские, а северорусские говоры, взаимо
действие которых стало основой формирования московского
койне (наддиалектного говора). Ве
ликорусский язык формиро
Живой ве
ликорусский язык, особенности которого отража
ются прежде всего в деловых памятниках, меняется, и многие
грамматические категории и лексические единицы уходят из
языка, заменяясь другими. В составе языка великорусской на
родности отмирают элементы старой языковой системы и раз
Перестают употребляться многие лексемы, которые пред
ставлены в древнерусских памятниках (корзно, детинець, забо
Изменяется значение многих слов. Например, Е.Г. Ковалев
ская в учебнике «История русского литературного языка» пи
шет, что «слова
вкЯжщ, вкЯжнйщ
означали в древнерусском языке
'шарик'. В языке великорусской народности слово
стало
синонимом общеславянского слова
вероятно, по ассоциа
ции, по форме и блеску. Но только в XVIII в. существительное
полностью вытеснило старое слово из обычного употре
бления, сохранив за ним стилистические функции. В памят
ми». Лексема
постепенно утрачивает значение ‘битва’ и
приобретает значение ‘ругань’, что, впрочем, отмечалось уже в
древнерусский период, например, в «Молении Даниила Заточ
ника». Существительное
и глагол
приобретают
современное значение и перестают употребляться в значении
Естественно, в великорусском языке сохранились и многие
лексемы, присутствующие в древнерусском, например,
нйн, езбнсщ
(жизнь),
(имущество),
(купец), такие
юридические термины, как
(убийца),
бзгнйщ, онрктфщ
С изменением быта, политической и общественной жизни,
переустройством армии появляются новые слова: алтын, водка,
табак, государь, дума, приказ, дьяк, подьячий,
челобитная, косо
гор, мыс, пашня, пехота, пуля, пушка, сбруя, солдат, стрелец, пе
хота, прапорщик, капитан, майор, полковник, ка
рабин, мушкет,
пистоль, тюрьма, целовальник (‘сборщик пода
тей, служащий,
исполняющий ряд мелких судебных и полицейских обязанно
Заимствуются новые лексемы, прежде всего из восточ
ных языков (аманатъ
— пленник, заложник, алтынъ, амбаръ
В области фонетики явно преобладают восточнославянские
варианты огласовки и особенности произношения (полногласие,
редуцированные перед плавными, звуки Ч и Ж на месте древних
сочетаний и т.д.).
В области грамматики в течение XV—XVII вв. также про
исходят значительные изменения, и постепенно складываются
многие современные грамматические нормы, отличающие язык
великорусской народ
ности от языка древнерусской народно
3) меняется падежная система существительного
— проис
ходят изменения по типам склонения и унификация падежных
окончаний (употребляются новые формы имен существитель
ных множест
венного числа с флексиями -
, -
, -
в датель
5) вместо неопределенной формы глагола с суффиксом -
6) в форме второго лица единственного числа окончание
7) употребляется одна форма прошедшего времени
— пер
8) в сложных предложениях начинают употребляться новые
союзные средства
вместо
вместо
и
Все эти изменения отражены в «Русской грамматике» Генри
ха Лудольфа, которая была издана в 1696 г. и подытожила трех
вековые изменения в великорусском языке.
В «Русской грамматике» имена су
ществительные с основой
на твердый и мягкий согласный склоня
ются одинаково, зватель
ный падеж совпадает с именительным, не отмечаются формы
двойственного числа, указывается на возможность сочетания
заднеязычных согласных с гласными переднего ряда.
В грамматике Лудольфа представлена современная система
спряжения гла
голов, описаны три времени: настоящее, прошед
шее и будущее. Названа только одна форма прошедшего време
ни (с суффиксом -
). Для второго лица единственного числа гла
голов настоящего времени дана форма с флексиями -
, -
Изменения в грамматическом строе и словарном составе по
сравнению с древнерусским делают язык великорусской народ
ности совершенно новой языковой системой, а те характерные
для древнерусского языка формы и лексемы, которые ранее
были нейтральными, стали безусловно книжными.
Однако все эти изменения происходят постепенно, о чем
свидетельствуют примеры из Судебника 1497 г. и Соборного
уложения 1649 г.:
А на кого взмолвят детей боярскых человек пять или шесть до
брых, по великого князя по крестному целованию, или черных чело
векь пять-шесть добрых христиан целовалников, что он тать, а довода
на него в прежнем деле не будет, у кого крал или кому татбу плачивал,
13. О ПОЛИЧНОМ. А с поличным его приведут впервые, а взмол
вят на него человекь пять или шесть по великого князя по крестному
целованию, что он тать ведомой, и преж того неодинова крадывал, ино
26. О СРОЧНЫХ. А от срочных от подписи дьяку имать от сроч
ные по две денги. А от отписных срочных дьяку имати от подписи с
рубля по три денги. А подьячим имати от писма с рубля по две денги.
коли ищея или ответчик оба вместе хотят срок отписати, и они пла
тят оба по половинам от подписи и от писма, а неделщику хожоное.
который ищея или ответчик к сроку не поедет, а пошлет срока отпи
сывать, и тому все платить одному от срочных от обеих да и хоженое.
А будет кто с сего государева уложенья учнет беглых крестьян,
и бобылей, и их детей и братью и племянников приимать и за собою
держать, а вотчинники и помещики тех своих беглых крестьян за ним
сыщут, и им тех их беглых крестьян и бобылей, по суду и по сыску, и по
переписным книгам отдавать з женами и з детьми, и со всеми их живо
ты и с хлебом стоячим и с молоченным и з земляным без урочных же
лет. А сколько они за кем с сего государева уложенья в бегах поживут,
и на тех, за кем учнут жити, за государевы подати и за помещиковы до
ходы взяти за всякого крестьянина по десяти рублев за год, и отдавати
А будет кто вотчинник или помещик прихожево человека приведет
к записке, не проведав подлинно, а за таких людей учнут иматися во
крестианстве, и тех людей во крестиане исцом отдавать по суду и по
сыску и по переписным книгам з женами, и з детьми, и з животы. Да
многие современные грамматические нормы, отличающие язык
великорусской народ
ности от языка древнерусской народно
3) меняется падежная система существительного
— проис
ходят изменения по типам склонения и унификация падежных
окончаний (употребляются новые формы имен существитель
ных множест
венного числа с флексиями -
, -
, -
в датель
5) вместо неопределенной формы глагола с суффиксом -
6) в форме второго лица единственного числа окончание
7) употребляется одна форма прошедшего времени
— пер
8) в сложных предложениях начинают употребляться новые
союзные средства
вместо
вместо
и
Все эти изменения отражены в «Русской грамматике» Генри
ха Лудольфа, которая была издана в 1696 г. и подытожила трех
вековые изменения в великорусском языке.
В «Русской грамматике» имена су
ществительные с основой
на твердый и мягкий согласный склоня
ются одинаково, зватель
ный падеж совпадает с именительным, не отмечаются формы
двойственного числа, указывается на возможность сочетания
заднеязычных согласных с гласными переднего ряда.
В грамматике Лудольфа представлена современная система
спряжения гла
голов, описаны три времени: настоящее, прошед
шее и будущее. Названа только одна форма прошедшего време
ни (с суффиксом -
). Для второго лица единственного числа гла
голов настоящего времени дана форма с флексиями -
, -
Изменения в грамматическом строе и словарном составе по
сравнению с древнерусским делают язык великорусской народ
ности совершенно новой языковой системой, а те характерные
для древнерусского языка формы и лексемы, которые ранее
были нейтральными, стали безусловно книжными.
Однако все эти изменения происходят постепенно, о чем
свидетельствуют примеры из Судебника 1497 г. и Соборного
уложения 1649 г.:
А на кого взмолвят детей боярскых человек пять или шесть до
брых, по великого князя по крестному целованию, или черных чело
векь пять-шесть добрых христиан целовалников, что он тать, а довода
на него в прежнем деле не будет, у кого крал или кому татбу плачивал,
13. О ПОЛИЧНОМ. А с поличным его приведут впервые, а взмол
вят на него человекь пять или шесть по великого князя по крестному
целованию, что он тать ведомой, и преж того неодинова крадывал, ино
26. О СРОЧНЫХ. А от срочных от подписи дьяку имать от сроч
ные по две денги. А от отписных срочных дьяку имати от подписи с
рубля по три денги. А подьячим имати от писма с рубля по две денги.
коли ищея или ответчик оба вместе хотят срок отписати, и они пла
тят оба по половинам от подписи и от писма, а неделщику хожоное.
который ищея или ответчик к сроку не поедет, а пошлет срока отпи
сывать, и тому все платить одному от срочных от обеих да и хоженое.
А будет кто с сего государева уложенья учнет беглых крестьян,
и бобылей, и их детей и братью и племянников приимать и за собою
держать, а вотчинники и помещики тех своих беглых крестьян за ним
сыщут, и им тех их беглых крестьян и бобылей, по суду и по сыску, и по
переписным книгам отдавать з женами и з детьми, и со всеми их живо
ты и с хлебом стоячим и с молоченным и з земляным без урочных же
лет. А сколько они за кем с сего государева уложенья в бегах поживут,
и на тех, за кем учнут жити, за государевы подати и за помещиковы до
ходы взяти за всякого крестьянина по десяти рублев за год, и отдавати
А будет кто вотчинник или помещик прихожево человека приведет
к записке, не проведав подлинно, а за таких людей учнут иматися во
крестианстве, и тех людей во крестиане исцом отдавать по суду и по
сыску и по переписным книгам з женами, и з детьми, и з животы. Да
на тех же людех, кто не проведав подлинно примет чюжаго крестьяни
на, или бобыля, имати на те годы, сколько за кем жил, за государевы
подати и за вотчинниковы и помещики доходы по десяти рублев на
год, для того, не проведав подлинно, не приимай чюжаго (Соборное
В то же время язык памятников, относимых современниками
к литературным, не только не изменился, но, более того, стал бо
лее архаичным. Е.Г. Ковалевская пишет, что «литера
турный же
язык этого времени сохранил особенности древнерусского язы
ка и те грамматические и лексичес
кие единицы, которые были
общими для древнерусского и церковно
славянского языков, а
затем исчезли из живой речи, в результа
те чего возобладала тен
В результате тенденция расхождения с живой речью стала
основной для литературного языка Московского государства,
в то время как для ли
тературного языка Киевского государства
Книжный церковнославянский язык уже не может воспри
ниматься как кодифицированная разновидность живого языка,
он оказывается противопоставленным великорусскому языку,
а следовательно, по отношению в языку Московской Руси уже
нельзя говорить о диглоссии, как это делает Б.А. Успенский.
Таким образом, формируется система
гбтюжъцзю
, при кото
рой в обществе используется два литературных языка. Этому
способствовало прежде всего второе южнославянское влияние
Строго говоря, называть этот процесс влиянием не совсем
точно, это название сохраняется отчасти по традиции, хотя
воздействие норм, характерных для южнославянских и визан
тийских текстов, на тексты «русские» несомненно. Основой
стремления к реставрации церковнославянского языка стало
стремление к реставрации византийской православной культу
— «Третий Рим».
Второе южнославянское влияние
— процесс архаизации
литературного языка Московской Руси, отра
зившийся как на
внешнем облике русских книг, так и на употреблении в текстах
определенного круга лексики и церковнославянских граммати
ческих категорий. Это изменение русской графики и орфогра
фии под влиянием болгарской, сербской и даже греческой, а
также возвращение к исходной общей (по представлениям древ
нерусских книжников) церковнославянской норме. Для второго
1) восстановление букв, не обозначающих звуков живой рус
ской речи: юса большого и малого,
(омеги),
(кси),
(пси),
2) употребле
ние и смешение
также не обозначающих
3) написание слов с плавными до глас
ных, свойственное юж
нославянским языкам и не характерном для языка восточносла
4) написание
десятеричного) перед гласными, в то время
как в древнерусском литературном языке
употреблялось после
5) возвращение старославянского сочетания
, которое ра
8) появляются надстрочные знаки, прежде всего титло, на
личие которого иногда определяет значение слова (например,
в подтительном написании агглъ
— ‘ангел’, а без титла
— ‘бес,
9) используются идеографические знаки (так, буква
в
кружке обозначает ‘Адам’, буква
в кружке
— ‘человек’, точка в
10) изменяется начертание букв (
Я, л, к
) по образцу грече
2. В области морфологии сохраняются традиционные кате
гории и формы церковнославянского языка (кроме немногочис
ленных инноваций, таких как использование звательного паде
Так, в «Грамматике словенской» Лаврентия Зизания (1596
г.)
говорится о трех формах числа, в «Грамматике словенской» Ме
на тех же людех, кто не проведав подлинно примет чюжаго крестьяни
на, или бобыля, имати на те годы, сколько за кем жил, за государевы
подати и за вотчинниковы и помещики доходы по десяти рублев на
год, для того, не проведав подлинно, не приимай чюжаго (Соборное
В то же время язык памятников, относимых современниками
к литературным, не только не изменился, но, более того, стал бо
лее архаичным. Е.Г. Ковалевская пишет, что «литера
турный же
язык этого времени сохранил особенности древнерусского язы
ка и те грамматические и лексичес
кие единицы, которые были
общими для древнерусского и церковно
славянского языков, а
затем исчезли из живой речи, в результа
те чего возобладала тен
В результате тенденция расхождения с живой речью стала
основной для литературного языка Московского государства,
в то время как для ли
тературного языка Киевского государства
Книжный церковнославянский язык уже не может воспри
ниматься как кодифицированная разновидность живого языка,
он оказывается противопоставленным великорусскому языку,
а следовательно, по отношению в языку Московской Руси уже
нельзя говорить о диглоссии, как это делает Б.А. Успенский.
Таким образом, формируется система
гбтюжъцзю
, при кото
рой в обществе используется два литературных языка. Этому
способствовало прежде всего второе южнославянское влияние
Строго говоря, называть этот процесс влиянием не совсем
точно, это название сохраняется отчасти по традиции, хотя
воздействие норм, характерных для южнославянских и визан
тийских текстов, на тексты «русские» несомненно. Основой
стремления к реставрации церковнославянского языка стало
стремление к реставрации византийской православной культу
— «Третий Рим».
Второе южнославянское влияние
— процесс архаизации
литературного языка Московской Руси, отра
зившийся как на
внешнем облике русских книг, так и на употреблении в текстах
определенного круга лексики и церковнославянских граммати
ческих категорий. Это изменение русской графики и орфогра
фии под влиянием болгарской, сербской и даже греческой, а
также возвращение к исходной общей (по представлениям древ
нерусских книжников) церковнославянской норме. Для второго
1) восстановление букв, не обозначающих звуков живой рус
ской речи: юса большого и малого,
(омеги),
(кси),
(пси),
2) употребле
ние и смешение
также не обозначающих
3) написание слов с плавными до глас
ных, свойственное юж
нославянским языкам и не характерном для языка восточносла
4) написание
десятеричного) перед гласными, в то время
как в древнерусском литературном языке
употреблялось после
5) возвращение старославянского сочетания
, которое ра
8) появляются надстрочные знаки, прежде всего титло, на
личие которого иногда определяет значение слова (например,
в подтительном написании агглъ
— ‘ангел’, а без титла
— ‘бес,
9) используются идеографические знаки (так, буква
в
кружке обозначает ‘Адам’, буква
в кружке
— ‘человек’, точка в
10) изменяется начертание букв (
Я, л, к
) по образцу грече
2. В области морфологии сохраняются традиционные кате
гории и формы церковнославянского языка (кроме немногочис
ленных инноваций, таких как использование звательного паде
Так, в «Грамматике словенской» Лаврентия Зизания (1596
г.)
говорится о трех формах числа, в «Грамматике словенской» Ме
летия Смотрицкого (1619 г.)
— о семи падежах существитель
3. В области лексики становится невозможным использовать
в церковнославянском тексте слово живого языка или «славя
низированную» форму подобного слова, формы южно- и вос
точнославянские расходятся по значению (например, уже не
возможно употреблять лексему
в значении ‘власть’ и
наоборот); слова начинают восприниматься как относящиеся к
одному из
языков
— церковнославянскому или великорус
скому, при этом в книжных текстах употребляются именно цер
ковнославянские лексемы (блато, выя, гласъ, глаголание, млатъ,
ко, стражьда, страна, пр
кати, ср
да, срамота, ц
Например, Г. Лудольф сопоставляет лексические единицы
двух языковых систем: церковнославянской и великорусской
— говорю, реклъ
— сказалъ, днясь
— севодни, исти
— правда). Подобные сопоставления находим и в словаре
1596 г., составленном Лаврентием Зизанием в качестве прило
жения к «Грамматике словенской»: агнецъ
— баранокъ, алчба
голодность, брань
— война, десница
— правица, гряду
— иду,
— дом, лобзание
— ц
лование. Более того, в качестве
противопоставленных лексем даются здесь полногласные и не
полногласные формы: брада
— борода, врата
— ворота, что озна
Появляются также новые знаки препинания, установленные
южнославянскими книжниками по образцу греческой письмен
ности, в частности, запятая, точка с запятой, обозначающая знак
Фрагмент из сочинений Максима Грека ярко демонстрирует
особенности языка идеологически значимой литературы Мо
Въ всечестномъ убо град
семъ бысть н
кый мужь, многъ въ всякой
премудрости вн
й, и еже по нас священномъ богословии учитель
велик, и пръвый сущих тамо сказателей, егоже имя не познах ниже бо
слышах когда у кого. Сей сицевый и толь чюденъ и преименитъ мужъ,
растлъкуя, якоже оному обычай, своимъ учеником блаженаго апостола
Павла богословьскыя гласы, надменъ бывъ мыслию от вселшагося в
немъ многоученаго разума, изыде «велер
— по Писанию рещи,
от устъ» его, и глагола, не обинуяся: «Сицево богословное речение
ниже самъ Павелъ възможе достизати и изъяснити, якоже азъ». Оле
безумнаго оного велер
чия, и дръзости, и многол
тнаго неразумия!
Како не разум
Спасово спасително зав
щание, глаголющее: «Н
ученикъ паче учителя своего»; и пакы: «Довл
еть ученику, да будет
якоже учитель его»? Но аще и онъ забы Владычняго сего зав
но Божий суд, иже всегда гръдымъ противляется, не замедли, но абие
его достиже, и мертва его абие показа, и безгласна сътвори бывшаго
преже велегласна и велер
чива; и онъ убо мертвъ уже и безгласенъ яв
ляшеся на учителн
м своемъ с
далищи. Прилучившии же ся тогда ту
мнози числом оного ученикы, ужасни и пристрашни бывше о случив
шемся по воли всяко неумытнаго Судии, снемше его оттуда и на одр
преклонше, въ церковь его отнесошя и обычными п
нии съвръшаемых
Другой показательный пример
— фрагмент из послания
Юже н
когда вид
л еси церковь Софийскую цареградскую, напи
сану в моей книз
во Евангелии, еже гречески речется Тетроеванге
лие, нашим руским языком зовется Четвероблагов
стие. Прилучи же
ся таковому граду списати в нашей книз
сицевым образом. Понеже
егда живях на Москв
, ид
же бяше тамо муж он живый, преславный
мудрокъ, з
ло философ хитръ, Феофан, гречин, книги изограф наро
читый и живописецъ изящный во иконописц
х, иже многи различные
множае четверодесяточисленных церквей каменных своею подписал
рукою, яже по градом елико в Константин
град
и в Халкидон
, и в
Галаф
и в Каф
, и в Велиц
м Нов
городе и в Нижнемъ. Но на Москв
три церкви подписаны: Благов
щения святыя Богородицы, Михай
ло святый, одну же на Москв
. В Михайле святом на стен
написа
град, во градц
шаровидно подробну написавый, у князя Владимира
евича в камен
стен
саму Москву такоже написавый; терем у
князя великого незнаемою подписью и страннол
пно подписаны; и
в каменной церкви во святомъ Благов
щении «Корень Иессеевъ» и
«Апоколипьсий» также исписавый. Сия же вся егда назнаменующу
летия Смотрицкого (1619 г.)
— о семи падежах существитель
3. В области лексики становится невозможным использовать
в церковнославянском тексте слово живого языка или «славя
низированную» форму подобного слова, формы южно- и вос
точнославянские расходятся по значению (например, уже не
возможно употреблять лексему
в значении ‘власть’ и
наоборот); слова начинают восприниматься как относящиеся к
одному из
языков
— церковнославянскому или великорус
скому, при этом в книжных текстах употребляются именно цер
ковнославянские лексемы (блато, выя, гласъ, глаголание, млатъ,
ко, стражьда, страна, пр
кати, ср
да, срамота, ц
Например, Г. Лудольф сопоставляет лексические единицы
двух языковых систем: церковнославянской и великорусской
— говорю, реклъ
— сказалъ, днясь
— севодни, исти
— правда). Подобные сопоставления находим и в словаре
1596 г., составленном Лаврентием Зизанием в качестве прило
жения к «Грамматике словенской»: агнецъ
— баранокъ, алчба
голодность, брань
— война, десница
— правица, гряду
— иду,
— дом, лобзание
— ц
лование. Более того, в качестве
противопоставленных лексем даются здесь полногласные и не
полногласные формы: брада
— борода, врата
— ворота, что озна
Появляются также новые знаки препинания, установленные
южнославянскими книжниками по образцу греческой письмен
ности, в частности, запятая, точка с запятой, обозначающая знак
Фрагмент из сочинений Максима Грека ярко демонстрирует
особенности языка идеологически значимой литературы Мо
Въ всечестномъ убо град
семъ бысть н
кый мужь, многъ въ всякой
премудрости вн
й, и еже по нас священномъ богословии учитель
велик, и пръвый сущих тамо сказателей, егоже имя не познах ниже бо
слышах когда у кого. Сей сицевый и толь чюденъ и преименитъ мужъ,
растлъкуя, якоже оному обычай, своимъ учеником блаженаго апостола
Павла богословьскыя гласы, надменъ бывъ мыслию от вселшагося в
немъ многоученаго разума, изыде «велер
— по Писанию рещи,
от устъ» его, и глагола, не обинуяся: «Сицево богословное речение
ниже самъ Павелъ възможе достизати и изъяснити, якоже азъ». Оле
безумнаго оного велер
чия, и дръзости, и многол
тнаго неразумия!
Како не разум
Спасово спасително зав
щание, глаголющее: «Н
ученикъ паче учителя своего»; и пакы: «Довл
еть ученику, да будет
якоже учитель его»? Но аще и онъ забы Владычняго сего зав
но Божий суд, иже всегда гръдымъ противляется, не замедли, но абие
его достиже, и мертва его абие показа, и безгласна сътвори бывшаго
преже велегласна и велер
чива; и онъ убо мертвъ уже и безгласенъ яв
ляшеся на учителн
м своемъ с
далищи. Прилучившии же ся тогда ту
мнози числом оного ученикы, ужасни и пристрашни бывше о случив
шемся по воли всяко неумытнаго Судии, снемше его оттуда и на одр
преклонше, въ церковь его отнесошя и обычными п
нии съвръшаемых
Другой показательный пример
— фрагмент из послания
Юже н
когда вид
л еси церковь Софийскую цареградскую, напи
сану в моей книз
во Евангелии, еже гречески речется Тетроеванге
лие, нашим руским языком зовется Четвероблагов
стие. Прилучи же
ся таковому граду списати в нашей книз
сицевым образом. Понеже
егда живях на Москв
, ид
же бяше тамо муж он живый, преславный
мудрокъ, з
ло философ хитръ, Феофан, гречин, книги изограф наро
читый и живописецъ изящный во иконописц
х, иже многи различные
множае четверодесяточисленных церквей каменных своею подписал
рукою, яже по градом елико в Константин
град
и в Халкидон
, и в
Галаф
и в Каф
, и в Велиц
м Нов
городе и в Нижнемъ. Но на Москв
три церкви подписаны: Благов
щения святыя Богородицы, Михай
ло святый, одну же на Москв
. В Михайле святом на стен
написа
град, во градц
шаровидно подробну написавый, у князя Владимира
евича в камен
стен
саму Москву такоже написавый; терем у
князя великого незнаемою подписью и страннол
пно подписаны; и
в каменной церкви во святомъ Благов
щении «Корень Иессеевъ» и
«Апоколипьсий» также исписавый. Сия же вся егда назнаменующу
ему или пишущу, никогда же нигд
же на образцы видяще его когда
взирающа, яко же н
цыи наши творят иконописцы, иже недоум
наполнишася присно приницающе, очима мещуще, с
мо и овамо, не
толма образующе шарми, елико нудяхуся на образ часто взирающе; но
мняшеся яко иному пишущу, рукама убо изообразуя писаше, ногама
же бес покоя стояше, языком же бес
дуя с приходящими глаголаше, а
умом дальная и разумная обгадываше, чювственныма бо очима разу
мныма разумную видяше доброту си. Упредивленный муж и преслову
щий великую к моей худости любовь им
яше; тако и аз уничиженный
к нему и неразсудный дерзновение множае стяжах, учащах на бес
ду к
нему, любях бо присно с ним бес
Следовательно, действительно можно говорить о двуязы
чии в Московском государстве, о котором писал и Г. Лудольф:
«Точно так же, как никто из русских не может писать или рас
суждать по научным вопросам, не пользуясь славянским язы
ком, так и наоборот,
— в домашних и интимных беседах нельзя
никому обойтись средствами одного славянского языка... Так у
них и говорится, что разговаривать надо по-русски, а писать по-
Тем не менее не случайно Б.А. Успенский пишет, что «при
знаки второго южнославянского влияния... отражаются в рус
ских текстах с большей или меньшей непоследовательностью»:
в полной мере все перечисленные признаки в языке книжных
Фрагменты «Домостроя», посвященные трактовке нрав
ственных норм, религиозных обязанностей человека, вопросам
воспитания, отражают особенности церковнославянского язы
ка, в то время как тексты, посвященные бытовым и хозяйствен
ным вопросам, значительно ближе к великорусскому языку.
16. КАКО ЧАДЪ ВОСПИТАТИ, С НАДѢЛКОМЪ ЗАМУЖЬ ВЫ
ДАТИ
А у кого дочь родится, ино разсудны люди от всякаго приплода
на дочерь откладывают: на ее имя или животинку ростятъ с припло
домъ, а у полотенъ, и у вусчинъ, и у ширинокъ, и у вубрусовъ, и руба
шекъ по вся годы ей в пришенной сундукъ кладутъ и платье, и саже
нье, и монисто, и святость, и суды оловяные и меденые, и деревяные;
прибавливати непомношку всегда, а не вдруг, себе не в досаду, и всево
будетъ полно. Ино дочери растутъ, а страху Божию и в
шътву учатся,
а приданое с ними вдругъ прибывает, и какъ замужь зговорятъ
— ино
готово. А толко ранее хто о д
техъ не смышляетъ, да какъ замужь
давать, и въ ту пору вс
покупать, ино скорая женитва видомая работа;
а по судбамъ Божиимъ толко та дочь преставится, ино ее над
поминают по еи души сорокоустъ и милостыню ис того дают. А толко
17. КАКО Д
ТИ УЧИТИ И СТРАХОМЪ СПАСАТИ Казни сына
своего отъ юности его и покоитъ тя на старость твою и дастъ красоту
души твоей; и не ослабляи, бия младенца; аще бо жезломъ биеши его, не
умретъ, но здравие будетъ, ты бо бия его по телу, а душу его избавляе
ши от смерти. Дщерь ли имаши, положи на них грозу свою, соблюдеши
я отъ телесных; да не посрамиши лица своего, да в послушании ходит,
да не свою волю приимеши и в неразумии прокудит д
вство свое, и со
творится знаемъ твоимъ в посм
хъ, и посрамят тя пред множествомъ
народа. Аще бо отдаси дщерь свою бес порока, то яко велико д
ло со
вершиши и посреди собора похвалишися, при концы не постонеши на
ню. Любя же сына своего, учащай ему раны, да последи о немъ возвесе
лишися, казни сына своего измлада и порадуешися о немъ в мужеств
и посреди злых похвалишися, и зависть приимутъ враги твоя. Воспи
тай д
тище с прещениемъ, и обрящеши о немъ покой и благословение;
не см
йся к нему, игры творя: в мале бо ся ослабиши
— в велиц
по
болиши, скорбя, и после же яко оскомины твориши души твоей. И не
дажъ ему власти во юности, но сокруши ему ребра, донележе растетъ,
и, ожесточавъ, не повинет ти ся и будет ти досажение и болезнь души,
и тщета домови, погибель имению и укоризна отъ сус
дъ, и посм
29. ПОУЧАТИ МУЖУ СВОЯ ЖЕНА, КАКЪ БОГУ УГОДИТИ
И МУЖУ СВОЕМУ УНОРОВИТИ, И КАКО ДОМЪ СВОЙ ДОБРЕ
СТРОИТИ, И ВСЯ ДОМАШНЯЯ ПОРЯДНЯ И РУКОДЕЛЬЕ ВСЯ
КОЕ ЗНАТЬ, И СЛУГЪ УЧИТЬ И САМОЙ ДѢЛАТЬ
Подобаетъ поу
чити мужемъ женъ своихъ с любовию и благоразсуднымъ наказаниемъ,
жены мужей своихъ вопрошают о всякомъ благочинии, како душа спа
сти, Богу и мужу угодити, и домъ свой добре строити, и во всемъ ему
покарятися; и что мужь накажетъ, то с любовию приимати и
по его наказанию: п
рьвие, им
ти страх Божий и телесная чистота, яко
ему или пишущу, никогда же нигд
же на образцы видяще его когда
взирающа, яко же н
цыи наши творят иконописцы, иже недоум
наполнишася присно приницающе, очима мещуще, с
мо и овамо, не
толма образующе шарми, елико нудяхуся на образ часто взирающе; но
мняшеся яко иному пишущу, рукама убо изообразуя писаше, ногама
же бес покоя стояше, языком же бес
дуя с приходящими глаголаше, а
умом дальная и разумная обгадываше, чювственныма бо очима разу
мныма разумную видяше доброту си. Упредивленный муж и преслову
щий великую к моей худости любовь им
яше; тако и аз уничиженный
к нему и неразсудный дерзновение множае стяжах, учащах на бес
ду к
нему, любях бо присно с ним бес
Следовательно, действительно можно говорить о двуязы
чии в Московском государстве, о котором писал и Г. Лудольф:
«Точно так же, как никто из русских не может писать или рас
суждать по научным вопросам, не пользуясь славянским язы
ком, так и наоборот,
— в домашних и интимных беседах нельзя
никому обойтись средствами одного славянского языка... Так у
них и говорится, что разговаривать надо по-русски, а писать по-
Тем не менее не случайно Б.А. Успенский пишет, что «при
знаки второго южнославянского влияния... отражаются в рус
ских текстах с большей или меньшей непоследовательностью»:
в полной мере все перечисленные признаки в языке книжных
Фрагменты «Домостроя», посвященные трактовке нрав
ственных норм, религиозных обязанностей человека, вопросам
воспитания, отражают особенности церковнославянского язы
ка, в то время как тексты, посвященные бытовым и хозяйствен
ным вопросам, значительно ближе к великорусскому языку.
16. КАКО ЧАДЪ ВОСПИТАТИ, С НАДѢЛКОМЪ ЗАМУЖЬ ВЫ
ДАТИ
А у кого дочь родится, ино разсудны люди от всякаго приплода
на дочерь откладывают: на ее имя или животинку ростятъ с припло
домъ, а у полотенъ, и у вусчинъ, и у ширинокъ, и у вубрусовъ, и руба
шекъ по вся годы ей в пришенной сундукъ кладутъ и платье, и саже
нье, и монисто, и святость, и суды оловяные и меденые, и деревяные;
прибавливати непомношку всегда, а не вдруг, себе не в досаду, и всево
будетъ полно. Ино дочери растутъ, а страху Божию и в
шътву учатся,
а приданое с ними вдругъ прибывает, и какъ замужь зговорятъ
— ино
готово. А толко ранее хто о д
техъ не смышляетъ, да какъ замужь
давать, и въ ту пору вс
покупать, ино скорая женитва видомая работа;
а по судбамъ Божиимъ толко та дочь преставится, ино ее над
поминают по еи души сорокоустъ и милостыню ис того дают. А толко
17. КАКО Д
ТИ УЧИТИ И СТРАХОМЪ СПАСАТИ Казни сына
своего отъ юности его и покоитъ тя на старость твою и дастъ красоту
души твоей; и не ослабляи, бия младенца; аще бо жезломъ биеши его, не
умретъ, но здравие будетъ, ты бо бия его по телу, а душу его избавляе
ши от смерти. Дщерь ли имаши, положи на них грозу свою, соблюдеши
я отъ телесных; да не посрамиши лица своего, да в послушании ходит,
да не свою волю приимеши и в неразумии прокудит д
вство свое, и со
творится знаемъ твоимъ в посм
хъ, и посрамят тя пред множествомъ
народа. Аще бо отдаси дщерь свою бес порока, то яко велико д
ло со
вершиши и посреди собора похвалишися, при концы не постонеши на
ню. Любя же сына своего, учащай ему раны, да последи о немъ возвесе
лишися, казни сына своего измлада и порадуешися о немъ в мужеств
и посреди злых похвалишися, и зависть приимутъ враги твоя. Воспи
тай д
тище с прещениемъ, и обрящеши о немъ покой и благословение;
не см
йся к нему, игры творя: в мале бо ся ослабиши
— в велиц
по
болиши, скорбя, и после же яко оскомины твориши души твоей. И не
дажъ ему власти во юности, но сокруши ему ребра, донележе растетъ,
и, ожесточавъ, не повинет ти ся и будет ти досажение и болезнь души,
и тщета домови, погибель имению и укоризна отъ сус
дъ, и посм
29. ПОУЧАТИ МУЖУ СВОЯ ЖЕНА, КАКЪ БОГУ УГОДИТИ
И МУЖУ СВОЕМУ УНОРОВИТИ, И КАКО ДОМЪ СВОЙ ДОБРЕ
СТРОИТИ, И ВСЯ ДОМАШНЯЯ ПОРЯДНЯ И РУКОДЕЛЬЕ ВСЯ
КОЕ ЗНАТЬ, И СЛУГЪ УЧИТЬ И САМОЙ ДѢЛАТЬ
Подобаетъ поу
чити мужемъ женъ своихъ с любовию и благоразсуднымъ наказаниемъ,
жены мужей своихъ вопрошают о всякомъ благочинии, како душа спа
сти, Богу и мужу угодити, и домъ свой добре строити, и во всемъ ему
покарятися; и что мужь накажетъ, то с любовию приимати и
по его наказанию: п
рьвие, им
ти страх Божий и телесная чистота, яко
же впреди указано бысть. Воставъ от ложа своего, предочистивъ себ
и молебная совершивъ, женамъ и д
вкам д
ло указати дневное, вся
кому рукод
лию что работы: дневная ества варити, и которой хл
печи ситные и решетные, и сама бы знала, как мука с
яти, какъ квашня
притворити и зам
сити, и хл
бы валяти и печи, и квасны и бухоны, и
выпеклися, а колачи и пироги тако же, и колко муки возмутъ, и коль
ко испекутъ, и колко чево родится ис четверти или из осмины, или из
решота, и колко высевковъ, и колко испекутъ,
— м
ра знати во всемъ.
А еству мясную и рыбную, и всякие пироги и всякие блины, и всякие
каши и кисели, и всякие присп
хи печи и варити,
— все бы сама госу
дарыня ум
ла, ино ум
етъ и слугъ научити, и все сама знает. А коли
бы пекутъ, тогды и платья моютъ, ино с
сьтрепня и дровамъ
не убыточно, и дозирати, какъ красные рубаши моют и лучшее пълатья,
и колко мыла идетъ и золы, и на колке рубашекъ, и хорошо бы вымыти
и выпарити, и начисто выполоскати и иссушити, и искатати и скатер
ти, и убрусы, и ширинки, и утиралники, такоже и всему счетъ самой
знати, и отдати, и взяти все сполна, и бело и чисто, а ветчано в
бы поплачено, ино сироткамъ пригодитца. А коли хлебы пекутъ, ино
пекутъ и семъе из межъситки вел
ти пироговъ зьд
лати, в скоромные
дни скоромною начинкою, какая лучится, а в посные дни с кашею или
з горохомъ, или с сокомъ, или р
па, или грибы, или рыжики, или ка
пуста,
— что Богъ лучит, ино семъе потешенье. И всякую бы еству, и
мясную и рыбную, и всякой присп
х, скоромной и посной, жена сама
бы знала и ум
ла зд
лать, и слушку научить: то государыни домовная
и домоводицы добрые. И то бы знала же: пивной, медовой и винной, и
бражьной, квасной и уксусной, и кислаштяной, и всякой обиходъ как
лают, и поваренной и хл
бной, и в чемъ что родится, и колко ис чево
будет. Коли все знаетъ, доброго мужа наказаниемъ и грозою и своимъ
добрымъ разумомъ, ино все будетъ споро и всево будет много... Муж
ли придет, гостья ли обычная придетъ,
— всегды бы над рукоделиемъ
ла сама: то ей честь и слава и мужу похвала; а николи же бы слу
ги государыни не будили, государыня бы слугъ будила, а, ложася бы
Второе южнославянское влияние проявилось не только на
уровне отдельных языковых единиц, но и в структуре и осо
бенностях текста. В XV—XVI вв. формируется стиль, получив
ший благодаря своей стилистической усложненности название
Для этого стиля, помимо общей ориентации на лексику и
грамматику церковнославянского языка, характерны следую
3. употребление сложных слов, уже существовавших в языке
или создание неоло
гизмов, напоминающих греческие сложные
4. использование лексических (часто тройных, называвших
ся триадами) и синтаксических повторов (И идолы попра, и ку
миры съкруши, богы ихъ раскопа, еже суть болваны истуканныя,
6. употребление рядов слов-дериватов (Въскую устрашитеся
7. многочисленные метафоры, сравнения, эпитеты, перифра
зы (...корени святаго, и Богом сажденного саду отрасль благо
плодна и цвет прекрасный... во всем мире славен бысть, яко кедр
8. риторические вопроситель
ные и восклицательные предло
жения (О страшно чюдо, братие, и дива исполнено! О трепетное
9. большое количество осложненных конструкций и слож
Вначале этот стиль был распространен в церковной литера
туре: «О житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивано
вича, царя русского» (конец XIV в.), «Четьи-Минеи», (XVI в.)
и т.д. «Стиль плетения словес» используется также при созда
нии пуб
лицистических произведений, исторических повестей
(«История о Казанском царстве», «Временник» дьяка Ивана Ти
мофеева, переписка Ивана Грозного с князем Курбским, повести
Приведем характерные примеры. Например, из «Жития Сте
же впреди указано бысть. Воставъ от ложа своего, предочистивъ себ
и молебная совершивъ, женамъ и д
вкам д
ло указати дневное, вся
кому рукод
лию что работы: дневная ества варити, и которой хл
печи ситные и решетные, и сама бы знала, как мука с
яти, какъ квашня
притворити и зам
сити, и хл
бы валяти и печи, и квасны и бухоны, и
выпеклися, а колачи и пироги тако же, и колко муки возмутъ, и коль
ко испекутъ, и колко чево родится ис четверти или из осмины, или из
решота, и колко высевковъ, и колко испекутъ,
— м
ра знати во всемъ.
А еству мясную и рыбную, и всякие пироги и всякие блины, и всякие
каши и кисели, и всякие присп
хи печи и варити,
— все бы сама госу
дарыня ум
ла, ино ум
етъ и слугъ научити, и все сама знает. А коли
бы пекутъ, тогды и платья моютъ, ино с
сьтрепня и дровамъ
не убыточно, и дозирати, какъ красные рубаши моют и лучшее пълатья,
и колко мыла идетъ и золы, и на колке рубашекъ, и хорошо бы вымыти
и выпарити, и начисто выполоскати и иссушити, и искатати и скатер
ти, и убрусы, и ширинки, и утиралники, такоже и всему счетъ самой
знати, и отдати, и взяти все сполна, и бело и чисто, а ветчано в
бы поплачено, ино сироткамъ пригодитца. А коли хлебы пекутъ, ино
пекутъ и семъе из межъситки вел
ти пироговъ зьд
лати, в скоромные
дни скоромною начинкою, какая лучится, а в посные дни с кашею или
з горохомъ, или с сокомъ, или р
па, или грибы, или рыжики, или ка
пуста,
— что Богъ лучит, ино семъе потешенье. И всякую бы еству, и
мясную и рыбную, и всякой присп
х, скоромной и посной, жена сама
бы знала и ум
ла зд
лать, и слушку научить: то государыни домовная
и домоводицы добрые. И то бы знала же: пивной, медовой и винной, и
бражьной, квасной и уксусной, и кислаштяной, и всякой обиходъ как
лают, и поваренной и хл
бной, и в чемъ что родится, и колко ис чево
будет. Коли все знаетъ, доброго мужа наказаниемъ и грозою и своимъ
добрымъ разумомъ, ино все будетъ споро и всево будет много... Муж
ли придет, гостья ли обычная придетъ,
— всегды бы над рукоделиемъ
ла сама: то ей честь и слава и мужу похвала; а николи же бы слу
ги государыни не будили, государыня бы слугъ будила, а, ложася бы
Второе южнославянское влияние проявилось не только на
уровне отдельных языковых единиц, но и в структуре и осо
бенностях текста. В XV—XVI вв. формируется стиль, получив
ший благодаря своей стилистической усложненности название
Для этого стиля, помимо общей ориентации на лексику и
грамматику церковнославянского языка, характерны следую
3. употребление сложных слов, уже существовавших в языке
или создание неоло
гизмов, напоминающих греческие сложные
4. использование лексических (часто тройных, называвших
ся триадами) и синтаксических повторов (И идолы попра, и ку
миры съкруши, богы ихъ раскопа, еже суть болваны истуканныя,
6. употребление рядов слов-дериватов (Въскую устрашитеся
7. многочисленные метафоры, сравнения, эпитеты, перифра
зы (...корени святаго, и Богом сажденного саду отрасль благо
плодна и цвет прекрасный... во всем мире славен бысть, яко кедр
8. риторические вопроситель
ные и восклицательные предло
жения (О страшно чюдо, братие, и дива исполнено! О трепетное
9. большое количество осложненных конструкций и слож
Вначале этот стиль был распространен в церковной литера
туре: «О житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивано
вича, царя русского» (конец XIV в.), «Четьи-Минеи», (XVI в.)
и т.д. «Стиль плетения словес» используется также при созда
нии пуб
лицистических произведений, исторических повестей
(«История о Казанском царстве», «Временник» дьяка Ивана Ти
мофеева, переписка Ивана Грозного с князем Курбским, повести
Приведем характерные примеры. Например, из «Жития Сте
Лепо вы есть мене послушайте паче: аз бо есмь ваш давно и учитель,
и подобаше вам мене послушати, старца суща и вам аки отца паче, неже
ли оного русина, паче же москвитина, и млада суща пред мною верстою
телесною, и малолетна, уна суща взрастом, леты же предо мною яко сына
и яко внука мне. Да сего ради не слушайте его, но мене слушайте и мое
преданье держите. И крепитеся, да не побежени будете, но паче побе
дите. Людье же новокрещении, отвещавши, реша: Не победихом, стар
че, но паче весьма победихом быхом. И бози твои, глаголемии кумири,
паденьем падоша и не вставша. «Изриновени быша и не могут стати».
«Ти спати быша и подоша, мы же встахом и прости быхом». «Сеть их
скрушися, и мы избавлени быхом.» И ныне помощь наша от Господа,
створившего небо и землю».
Не можем противитися с Стефаном про
тиву смыслу и разуму его, имже глаголаше, иже ему с нами крепко брав
шюся словесы еувангельскыми, апостольскыми, пророческими, паче же
отечьскими и учительскими. И побежени быхом словесы его, и пленени
быхом ученьем его, и яко язвени быхом любовью его, и «яко стрелы ун
зоша в нас», и яко иже сладкою унжени стрелою утешеньем его. И того
ради не можем, ни хощем не слушати или противитися. Не можем бо
стати на истину, но по истине. Ты же, чародеевый старче, что ради, оста
вя главу, и к ногам приде? Аще еси силен словесы, то с ним спирайся,
а не с нами. Аще ли немощен еси, то вскую смущаеши ны и стужаеше
нами? Но отиди, не блазни нами. Ведый буди, яко не входиши дверми
в двор овчий, но инуде прокрадываешися, и исполнь еси татьска гласа
и разбойнича подобия. Мы бо есмы «овчата словесного стада», и своего
пастуха глас знаем, и его повеленья слушаем и по нем последуем. По
тебе же, по чужем, не идем, но бежим от тебе, яко не знаем чюжаго гласа.
Сице убо сий злый влхв, чародеевый кудесник, зело взгрдевся, на раба
Божия и на Бога хулныи глаголы вспущая, укаряше и унижаше веру
христианьскую, и проповедь евангельскую похуляше, и людем с гневом
Образцом текста, относящегося к стилю «плетение словес»,
может служить также «Житие преподобного и богоносного отца
Како могу азъ, б
дный, в нын
шнее время
все по ряду
житие исписати и многаа исправлениа его и неизчетныя труды его ска
зати? Откуду ли начну, яже по достоиньству д
яниа того и подвигы по
слушателем слышаны вся сътворити? Или что подобает пръвие въспо
мянути? Или которая довл
ет бес
да к похвалениемь его? Откуду ли
приобрящу хитрость да възможна будет к таковому сказанию? Како
убо таковую, и толикую, и не удобь испов
димую пов
мь пов
сть, не
, елма же чрез есть нашу силу творимое? Якоже не мощно есть
й лодии велико и тяшько бремя налагаемо понести, сице и превъ
И аще Богъ подасть ми, и вразумит мя, и наставит мя, своего си
раба неключимаго, не отчаю бо ся милости его благыя и благодати его
сладкыя. Творит бо елико хощет и может, могый даровати сл
ние, хромымъ хожение, глухым слышание, н
мымъ проглаго
лание. Сице может и мое омрачение просв
тити, и мое неразумие вра
зумити, и моему недоум
нию ум
ние подати да убо о имени Господа
нашего Исуса Христа, рекшаго: «Без мене не можете творити ничто
же; ищите и обрящете, просите и приимете». Сего Господа Бога, Спаса
помощника на помощь призываю: тъй бо есть Богъ нашь великодатель,
и благых податель, и богатых даровъ дародавець, премудрости настав
никъ, и смыслу давець, несмысленым сказатель, учай человека разуму,
даа ум
ние неум
ющимь, дая молитву молящемуся, даяй просящему
мудрость и разумъ, даяй всяко даание благо, даай даръ на плъзу прося
щимь, даай незлобивымь коварьство и отроку уну чювьство и смыслъ,
...Мариа же, мати его, от дне того, отнеле же бысть знамение та
ковое и проявление, оттол
убо пребываше до времене рожениа его и
младенца въ утроб
носящи яко н
кое съкровище многоц
нное, и яко
Таким образом, второе южнославянское влияние и формиро
вание стиля «плетения словес» увеличили разрыв между живым
Однако во второй половине XVII в. в Московском государ
стве возрас
тает экономическая и политическая роль посадов.
жителей города, торговцев и ремесленников, возникает по
требность в светской литературе, доступной сравнительно ши
роким кругам читателей. Возникает ряд литературных жанров,
связанных с книжным славянизированным литературным язы
Лепо вы есть мене послушайте паче: аз бо есмь ваш давно и учитель,
и подобаше вам мене послушати, старца суща и вам аки отца паче, неже
ли оного русина, паче же москвитина, и млада суща пред мною верстою
телесною, и малолетна, уна суща взрастом, леты же предо мною яко сына
и яко внука мне. Да сего ради не слушайте его, но мене слушайте и мое
преданье держите. И крепитеся, да не побежени будете, но паче побе
дите. Людье же новокрещении, отвещавши, реша: Не победихом, стар
че, но паче весьма победихом быхом. И бози твои, глаголемии кумири,
паденьем падоша и не вставша. «Изриновени быша и не могут стати».
«Ти спати быша и подоша, мы же встахом и прости быхом». «Сеть их
скрушися, и мы избавлени быхом.» И ныне помощь наша от Господа,
створившего небо и землю».
Не можем противитися с Стефаном про
тиву смыслу и разуму его, имже глаголаше, иже ему с нами крепко брав
шюся словесы еувангельскыми, апостольскыми, пророческими, паче же
отечьскими и учительскими. И побежени быхом словесы его, и пленени
быхом ученьем его, и яко язвени быхом любовью его, и «яко стрелы ун
зоша в нас», и яко иже сладкою унжени стрелою утешеньем его. И того
ради не можем, ни хощем не слушати или противитися. Не можем бо
стати на истину, но по истине. Ты же, чародеевый старче, что ради, оста
вя главу, и к ногам приде? Аще еси силен словесы, то с ним спирайся,
а не с нами. Аще ли немощен еси, то вскую смущаеши ны и стужаеше
нами? Но отиди, не блазни нами. Ведый буди, яко не входиши дверми
в двор овчий, но инуде прокрадываешися, и исполнь еси татьска гласа
и разбойнича подобия. Мы бо есмы «овчата словесного стада», и своего
пастуха глас знаем, и его повеленья слушаем и по нем последуем. По
тебе же, по чужем, не идем, но бежим от тебе, яко не знаем чюжаго гласа.
Сице убо сий злый влхв, чародеевый кудесник, зело взгрдевся, на раба
Божия и на Бога хулныи глаголы вспущая, укаряше и унижаше веру
христианьскую, и проповедь евангельскую похуляше, и людем с гневом
Образцом текста, относящегося к стилю «плетение словес»,
может служить также «Житие преподобного и богоносного отца
Како могу азъ, б
дный, в нын
шнее время
все по ряду
житие исписати и многаа исправлениа его и неизчетныя труды его ска
зати? Откуду ли начну, яже по достоиньству д
яниа того и подвигы по
слушателем слышаны вся сътворити? Или что подобает пръвие въспо
мянути? Или которая довл
ет бес
да к похвалениемь его? Откуду ли
приобрящу хитрость да възможна будет к таковому сказанию? Како
убо таковую, и толикую, и не удобь испов
димую пов
мь пов
сть, не
, елма же чрез есть нашу силу творимое? Якоже не мощно есть
й лодии велико и тяшько бремя налагаемо понести, сице и превъ
И аще Богъ подасть ми, и вразумит мя, и наставит мя, своего си
раба неключимаго, не отчаю бо ся милости его благыя и благодати его
сладкыя. Творит бо елико хощет и может, могый даровати сл
ние, хромымъ хожение, глухым слышание, н
мымъ проглаго
лание. Сице может и мое омрачение просв
тити, и мое неразумие вра
зумити, и моему недоум
нию ум
ние подати да убо о имени Господа
нашего Исуса Христа, рекшаго: «Без мене не можете творити ничто
же; ищите и обрящете, просите и приимете». Сего Господа Бога, Спаса
помощника на помощь призываю: тъй бо есть Богъ нашь великодатель,
и благых податель, и богатых даровъ дародавець, премудрости настав
никъ, и смыслу давець, несмысленым сказатель, учай человека разуму,
даа ум
ние неум
ющимь, дая молитву молящемуся, даяй просящему
мудрость и разумъ, даяй всяко даание благо, даай даръ на плъзу прося
щимь, даай незлобивымь коварьство и отроку уну чювьство и смыслъ,
...Мариа же, мати его, от дне того, отнеле же бысть знамение та
ковое и проявление, оттол
убо пребываше до времене рожениа его и
младенца въ утроб
носящи яко н
кое съкровище многоц
нное, и яко
Таким образом, второе южнославянское влияние и формиро
вание стиля «плетения словес» увеличили разрыв между живым
Однако во второй половине XVII в. в Московском государ
стве возрас
тает экономическая и политическая роль посадов.
жителей города, торговцев и ремесленников, возникает по
требность в светской литературе, доступной сравнительно ши
роким кругам читателей. Возникает ряд литературных жанров,
связанных с книжным славянизированным литературным язы
ком, отражающих в своем составе особенности разговорной речи.
Церковнославянский язык еще употребляется в литературных
произведениях, но процесс демократизации русского литера
турного языка становится все более активным, формируется но
вая норма и все более сокращается употребление архаических
форм, сохранившихся со времен Древней Руси, хотя проникно
вение элементов живой разговорной речи в различные жанры
литературы XVII в. не было одинаково интенсивным. Наибо
показательны в этом отношении бытовые повести, сатирические
произведения, переводные драматические произведения, а так
Важно не только то, что в языке бытовых повестей («Повесть о
Горе-
лосчастии», «Повесть о Фроле Скобееве») и сатирических
произведений («Повесть о Шемякином суде», «Праздник кабац
ких ярыжек») используется все больше слов живой разговорной
речи, в том числе называющих предметы и явления обыденной
жизни (портки, вякать, врать, накостылять, пьяница, кабак, дрова,
кочерга, лопата, блины, капуста, хвост, лошадь, дровни, шти, бло
хи, тараканы, сундук), но и то, что разговорно-бытовая лексика
становится стилеобразующей. В имеющихся в языке XVII в. си
нонимических пар выя
— шея, десница
— рука, гортань
— горло,
— грудь, риза
— одежда и т.д. обычно выбирается второй
компонент, а также используется собственно русская глагольная
лексика: ити (не грясти), сказати (не глаголати), смотрети (не
ти) и т.д. Так, в сатирическом произведении «Служба кабаку»
читаем: Б
руки
— что ожоги, рожи
— что котелны
дна, зубы
Употребляются элементы новой грамматической системы
русского языка, свой
ственные живой речи и деловой письмен
ности, например, современные формы имен существительных
дательного, творительного и предложного падежей множествен
ного числа, современные формы глаголов прошедшего времени,
отсутствие форм двойственного числа, формы именительно
го падежа в обращении, а также разговорные синтаксические
Более того, оказывается возможным создание пародирую
щих церковную службу и церковную литературу произведе
ний, таких как «Служба кабаку» («Праздникъ кабацких яры
Усиливается влияние на литературу устного народного твор
чества. Так, в повести XVII в. «О Горе-Злочастии» используют
ся фольклорные формулы (Молодець на пиру не веселъ сидитъ,
кручиноватъ, скорбенъ, нерадостенъ), постоянные эпитеты
(буйну его голову; ясные очи, быстра р
ка), повторы (И оттуду
пошелъ, пошелъ молодець на чюжу сторону; Над
йся, над
Даже в памятники книжного славянизированного языка
проникают элементы живой разговорной речи, о чем свидетель
ствует текст «Жития протопопа Ав
— одного из самых
вакум сам называет стиль своего повествования «вяка
нье», отсюда и используемые в тексте обращения (А еще сказать
ли теб
, старецъ, повесть?), и эмоционально-экспрессивная лек
сика (тащи
ли, миленький, дурак, собачка, робеночек, курочка),
Важной чертой «Жития» является также сочетание единиц
двух языковых систем, т.е. параллельное употребление элемен
тов русской разговорной речи и церковнославянского языка,
при этом традиционно высокие формулы переосмысляются и
излагаются по-новому, например,
«Житие протопопа Аввакума» ярко демонстрирует, что во
второй половине XVII в. в письмен
ных памятниках начинают
смешиваться элементы двух языковых систем: книжного ли
тературного языка, ориентированного на церковнославянскую
норму, и русской разговорной речи, что создает предпосылки
В двух приведенных фрагментах «Жития...» употребляются
как старые славянизированные формы глагола, так и новые, соб
ственно русские, местоимения я и аз, союзы аще и аже, книжно-
славянская и бытовая русская лексика.
В то же время родился сын мой Прокопей, которой сидит с ма
терью в земле закопан. Аз же, взяв клюшку, а мати
— некрещенова
денца, побрели,
же бог наставит, и на пути крестили, яко же
ком, отражающих в своем составе особенности разговорной речи.
Церковнославянский язык еще употребляется в литературных
произведениях, но процесс демократизации русского литера
турного языка становится все более активным, формируется но
вая норма и все более сокращается употребление архаических
форм, сохранившихся со времен Древней Руси, хотя проникно
вение элементов живой разговорной речи в различные жанры
литературы XVII в. не было одинаково интенсивным. Наибо
показательны в этом отношении бытовые повести, сатирические
произведения, переводные драматические произведения, а так
Важно не только то, что в языке бытовых повестей («Повесть о
Горе-
лосчастии», «Повесть о Фроле Скобееве») и сатирических
произведений («Повесть о Шемякином суде», «Праздник кабац
ких ярыжек») используется все больше слов живой разговорной
речи, в том числе называющих предметы и явления обыденной
жизни (портки, вякать, врать, накостылять, пьяница, кабак, дрова,
кочерга, лопата, блины, капуста, хвост, лошадь, дровни, шти, бло
хи, тараканы, сундук), но и то, что разговорно-бытовая лексика
становится стилеобразующей. В имеющихся в языке XVII в. си
нонимических пар выя
— шея, десница
— рука, гортань
— горло,
— грудь, риза
— одежда и т.д. обычно выбирается второй
компонент, а также используется собственно русская глагольная
лексика: ити (не грясти), сказати (не глаголати), смотрети (не
ти) и т.д. Так, в сатирическом произведении «Служба кабаку»
читаем: Б
руки
— что ожоги, рожи
— что котелны
дна, зубы
Употребляются элементы новой грамматической системы
русского языка, свой
ственные живой речи и деловой письмен
ности, например, современные формы имен существительных
дательного, творительного и предложного падежей множествен
ного числа, современные формы глаголов прошедшего времени,
отсутствие форм двойственного числа, формы именительно
го падежа в обращении, а также разговорные синтаксические
Более того, оказывается возможным создание пародирую
щих церковную службу и церковную литературу произведе
ний, таких как «Служба кабаку» («Праздникъ кабацких яры
Усиливается влияние на литературу устного народного твор
чества. Так, в повести XVII в. «О Горе-Злочастии» используют
ся фольклорные формулы (Молодець на пиру не веселъ сидитъ,
кручиноватъ, скорбенъ, нерадостенъ), постоянные эпитеты
(буйну его голову; ясные очи, быстра р
ка), повторы (И оттуду
пошелъ, пошелъ молодець на чюжу сторону; Над
йся, над
Даже в памятники книжного славянизированного языка
проникают элементы живой разговорной речи, о чем свидетель
ствует текст «Жития протопопа Ав
— одного из самых
вакум сам называет стиль своего повествования «вяка
нье», отсюда и используемые в тексте обращения (А еще сказать
ли теб
, старецъ, повесть?), и эмоционально-экспрессивная лек
сика (тащи
ли, миленький, дурак, собачка, робеночек, курочка),
Важной чертой «Жития» является также сочетание единиц
двух языковых систем, т.е. параллельное употребление элемен
тов русской разговорной речи и церковнославянского языка,
при этом традиционно высокие формулы переосмысляются и
излагаются по-новому, например,
«Житие протопопа Аввакума» ярко демонстрирует, что во
второй половине XVII в. в письмен
ных памятниках начинают
смешиваться элементы двух языковых систем: книжного ли
тературного языка, ориентированного на церковнославянскую
норму, и русской разговорной речи, что создает предпосылки
В двух приведенных фрагментах «Жития...» употребляются
как старые славянизированные формы глагола, так и новые, соб
ственно русские, местоимения я и аз, союзы аще и аже, книжно-
славянская и бытовая русская лексика.
В то же время родился сын мой Прокопей, которой сидит с ма
терью в земле закопан. Аз же, взяв клюшку, а мати
— некрещенова
денца, побрели,
же бог наставит, и на пути крестили, яко же
Филипп каженика древле. Егда ж аз прибрел к Москве, к духовнику
протопопу Стефану и к Неронову протопопу Ивану, они же обо мне
царю известиша, и государь меня почал с тех мест знати. Отцы же с
грамотою паки послали меня на старое место, и я притащился
и
стены разорены моих храмин. И я паки позавелся, а дьявол и паки воз
двиг на меня бурю. Придоша в село мое плясовые медведи с бубнами и
с домрами, и я, грешник, по Христе ревнуя, изгнал их, и
и бубны
изломал на поле един у многих и медведей двух великих отнял,
— одно
во ушиб, и паки ожил, а другова отпустил в поле. И за сие меня Васи
лей Петровичь Шереметев, пловучи Волгою в Казань на воеводство,
взяв на судно и браня много, велел благословить сына своего Матфея
бритобрадца. Аз же не благословил, но от писания ево и порицал, видя
блудолюбный образ. Боярин же, гораздо осердясь, велел меня бросить
в Волгу и, много томя, протолкали. А опосле учинились добры до меня:
у царя на сенях со мною прощались; а брату моему меньшому бояроня
Васильева и дочь духовная была. Так-то бог строит своя люди.
На первое возвратимся. Таже ин начальник на мя рассвирепел:
приехав с людьми ко двору моему, стрелял из луков и из пищалей с
приступом. А аз в то время, запершися, молился с воплем ко владыке:
«господи, укроти ево и примири, ими же веси судьбами!» И побежал от
двора, гоним святым духом. Таже в нощь ту прибежали от него и зовут
меня со многими слезами: «батюшко-государь! Евфимей Стефановичь
при кончине и кричит неудобно, бьет себя и охает, а сам говорит: дайте
мне батька Аввакума! за него бог меня наказует!» И я чаял, меня обма
нывают; ужасеся дух мой во мне. А се помолил бога сице: «ты, господи,
изведый мя из чрева матере моея, и от небытия в бытие мя устроил!
Аще меня задушат, и ты причти мя с Филиппом, митрополитом мо
сковским; аще зарежут, и ты причти мя с Захариею пророком; а буде в
воду посадят, и ты, яко Стефана пермскаго, освободишь мя!» И моляся,
поехал в дом к нему, Евфимию. Егда ж привезоша мя на двор, выбежала
жена ево Неонила и ухватала меня под руку, а сама говорит: «поди-тко,
государь наш батюшко, поди-тко, свет наш кормилец!» И я сопротив
того: «чюдно! давеча был блядин сын, а топерва
— батюшко!
у Христа тово остра
та: скоро повинился муж твой!» Ввела
меня в горницу. Вскочил с перины Евфимей, пал пред ногама моима,
вопит неизреченно: «прости, государь, согрешил пред богом и пред то
бою!» А сам дрожит весь. И я ему сопротиво: «хощеши ли впредь цел
быти?» Он же, лежа, отвеща: «ей, честный отче!» И я рек: «востани! бог
простит тя!» Он же, наказан гораздо, не мог сам востати. И я поднял и
положил его на постелю, и исповедал, и маслом священным помазал,
и бысть здрав. Так Христос изволил. И наутро отпустил меня честно в
дом мой, и с женою быша ми дети духовныя, изрядныя раби Христовы.
Так-то господь гордым противится, смиренным же дает благодать.
Наутро кинули меня в лодку и напредь повезли. Егда приехали к
порогу, к самому большему
— Падуну, река о том месте шириною с вер
сту, три
чрез всю реку зело круты, не воротами што попловет,
ино в щепы изломает,
— меня привезли под порог. Сверху дождь и снег,
а на мне на плеча накинуто кафтанишко просто; льет вода по брюху и
по спине,
— нужно было гораздо. Из лодки вытаща, по каменью скова
на окол порога тащили.
Грустко
гораздо, да душе добро: не пеняю уж на
бога вдругоряд. На ум пришли речи, пророком и апостолом реченные:
«Сыне, не пренемогай наказанием господним, ниже ослабей, от него
обличаем. Его же любит бог, того наказует; биет же всякаго сына, его
же приемлет. Аще наказание терпите, тогда яко сыном обретается вам
бог. Аже ли без наказания приобщаетеся ему, то выблядки, а не сынове
есте». И сими речьми тешил себя. Посем привезли в Брацкой острог и
в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до Филиппова поста в сту
деной башне; там зима в те поры живет, да бог грел и без платья! Что
собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет, Мышей много было,
я их скуфьею бил,
— и батожка не дадут дурачки! Все на брюхе лежал:
спина гнила. Блох да вшей было много. Хотел на Пашкова кричать:
— да сила божия возбранила,
— велено терпеть. Перевел
меня в теплую избу, и я тут с
и с собаками жил скован зиму
всю. А жена с детьми верст с двадцеть была сослана от меня. Баба ея
Ксенья мучила зиму ту всю,
— лаяла да укоряла. Сын Иван
— невелик
— прибрел ко мне побывать после Христова рождества, и Пашков
велел кинуть в студеную тюрьму, где я сидел: начевал милой и замерз
было тут. И на утро опять велел к матери протолкать. Я ево и не видал.
На весну паки поехали впредь. Запасу небольшое место осталось,
а первой разграблен весь: и книги и одежда иная отнята была, а иное и
осталось. На Байкалове море паки тонул. По Хилке по реке заставил
меня лямку тянуть: зело нужен ход ею был,
— и поесть было неколи, не
Филипп каженика древле. Егда ж аз прибрел к Москве, к духовнику
протопопу Стефану и к Неронову протопопу Ивану, они же обо мне
царю известиша, и государь меня почал с тех мест знати. Отцы же с
грамотою паки послали меня на старое место, и я притащился
и
стены разорены моих храмин. И я паки позавелся, а дьявол и паки воз
двиг на меня бурю. Придоша в село мое плясовые медведи с бубнами и
с домрами, и я, грешник, по Христе ревнуя, изгнал их, и
и бубны
изломал на поле един у многих и медведей двух великих отнял,
— одно
во ушиб, и паки ожил, а другова отпустил в поле. И за сие меня Васи
лей Петровичь Шереметев, пловучи Волгою в Казань на воеводство,
взяв на судно и браня много, велел благословить сына своего Матфея
бритобрадца. Аз же не благословил, но от писания ево и порицал, видя
блудолюбный образ. Боярин же, гораздо осердясь, велел меня бросить
в Волгу и, много томя, протолкали. А опосле учинились добры до меня:
у царя на сенях со мною прощались; а брату моему меньшому бояроня
Васильева и дочь духовная была. Так-то бог строит своя люди.
На первое возвратимся. Таже ин начальник на мя рассвирепел:
приехав с людьми ко двору моему, стрелял из луков и из пищалей с
приступом. А аз в то время, запершися, молился с воплем ко владыке:
«господи, укроти ево и примири, ими же веси судьбами!» И побежал от
двора, гоним святым духом. Таже в нощь ту прибежали от него и зовут
меня со многими слезами: «батюшко-государь! Евфимей Стефановичь
при кончине и кричит неудобно, бьет себя и охает, а сам говорит: дайте
мне батька Аввакума! за него бог меня наказует!» И я чаял, меня обма
нывают; ужасеся дух мой во мне. А се помолил бога сице: «ты, господи,
изведый мя из чрева матере моея, и от небытия в бытие мя устроил!
Аще меня задушат, и ты причти мя с Филиппом, митрополитом мо
сковским; аще зарежут, и ты причти мя с Захариею пророком; а буде в
воду посадят, и ты, яко Стефана пермскаго, освободишь мя!» И моляся,
поехал в дом к нему, Евфимию. Егда ж привезоша мя на двор, выбежала
жена ево Неонила и ухватала меня под руку, а сама говорит: «поди-тко,
государь наш батюшко, поди-тко, свет наш кормилец!» И я сопротив
того: «чюдно! давеча был блядин сын, а топерва
— батюшко!
у Христа тово остра
та: скоро повинился муж твой!» Ввела
меня в горницу. Вскочил с перины Евфимей, пал пред ногама моима,
вопит неизреченно: «прости, государь, согрешил пред богом и пред то
бою!» А сам дрожит весь. И я ему сопротиво: «хощеши ли впредь цел
быти?» Он же, лежа, отвеща: «ей, честный отче!» И я рек: «востани! бог
простит тя!» Он же, наказан гораздо, не мог сам востати. И я поднял и
положил его на постелю, и исповедал, и маслом священным помазал,
и бысть здрав. Так Христос изволил. И наутро отпустил меня честно в
дом мой, и с женою быша ми дети духовныя, изрядныя раби Христовы.
Так-то господь гордым противится, смиренным же дает благодать.
Наутро кинули меня в лодку и напредь повезли. Егда приехали к
порогу, к самому большему
— Падуну, река о том месте шириною с вер
сту, три
чрез всю реку зело круты, не воротами што попловет,
ино в щепы изломает,
— меня привезли под порог. Сверху дождь и снег,
а на мне на плеча накинуто кафтанишко просто; льет вода по брюху и
по спине,
— нужно было гораздо. Из лодки вытаща, по каменью скова
на окол порога тащили.
Грустко
гораздо, да душе добро: не пеняю уж на
бога вдругоряд. На ум пришли речи, пророком и апостолом реченные:
«Сыне, не пренемогай наказанием господним, ниже ослабей, от него
обличаем. Его же любит бог, того наказует; биет же всякаго сына, его
же приемлет. Аще наказание терпите, тогда яко сыном обретается вам
бог. Аже ли без наказания приобщаетеся ему, то выблядки, а не сынове
есте». И сими речьми тешил себя. Посем привезли в Брацкой острог и
в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до Филиппова поста в сту
деной башне; там зима в те поры живет, да бог грел и без платья! Что
собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет, Мышей много было,
я их скуфьею бил,
— и батожка не дадут дурачки! Все на брюхе лежал:
спина гнила. Блох да вшей было много. Хотел на Пашкова кричать:
— да сила божия возбранила,
— велено терпеть. Перевел
меня в теплую избу, и я тут с
и с собаками жил скован зиму
всю. А жена с детьми верст с двадцеть была сослана от меня. Баба ея
Ксенья мучила зиму ту всю,
— лаяла да укоряла. Сын Иван
— невелик
— прибрел ко мне побывать после Христова рождества, и Пашков
велел кинуть в студеную тюрьму, где я сидел: начевал милой и замерз
было тут. И на утро опять велел к матери протолкать. Я ево и не видал.
На весну паки поехали впредь. Запасу небольшое место осталось,
а первой разграблен весь: и книги и одежда иная отнята была, а иное и
осталось. На Байкалове море паки тонул. По Хилке по реке заставил
меня лямку тянуть: зело нужен ход ею был,
— и поесть было неколи, не
жели спать. Лето целое мучилися. От водяные тяготы люди изгибали,
и у меня ноги и живот синь был. Два лета в водах бродили, а зимами
чрез волоки волочилися. На том же Хилке в третьее тонул. Барку от
берегу оторвало водою,
— людские стоят, а мою ухватило, да и понесло!
Жена и дети остались на берегу, а меня сам-друг с кормщиком помчало.
Вода быстрая, переворачивает барку вверх боками и дном; а я на ней
ползаю, а сам кричю: «владычице, помози! упование, не утопи!» Иное
ноги в воде, а иное выползу наверх. Несло с версту и больши; да люди
переняли. Все розмыло до крохи! Да што
делать, коли Христос
и пречистая богородица изволили так? Я, вышед из воды, смеюсь; а
люди-то охают, платье мое по кустам развешивая, шубы отласные и
тафтяные, и кое-какие безделицы тое много еще было в чемоданах да
в сумах; все с тех мест перегнило
— наги стали. А Пашков меня же хо
чет опять бить: «ты-де над собою делаешь за посмех!» И я паки свету-
богородице докучать: «владычица, уйми дурака тово!» Так она-надежа
Таким образом, подытоживая все сказанное, можно ска
1) в Московском государстве возник великорусский язык на
2) для Московского государства характерна языковая ситуа
ция двуязычия;
3) складыванию этой языковой ситуации способствовало
5) во второй половине XVII в. замкнутость двух языковых
систем нарушается и начинается процесс демократизации лите
Все это подготовило изменения языка в Петровскую эпоху.
1. ОпнцзсЯисд упЯвлдмсъ ймзвз А.А. Тродмрйнвн «Зрснпзю птррйн
вн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ (XI—XIX бб.)». Одпдцзркзсд, цсн, р двн снцйз
жпдмзю, фЯпЯйсдпмн гкю бснпнвн эемнркЯбюмрйнвн бкзюмзю.
Яйзд зжлд
мдмзю опнзжнчкз б птррйнл з хдпйнбмнркЯбюмрйнл южъйЯф б ьснс одпз
§ 9.2. Бснпнд эемнркЯбюмрйнд бкзюмзд: отпзузйЯснпрйзд
з пдрсЯбпЯхзнммъд сдмгдмхзз.
Поскольку вто
рое южносла
вянское влияние не связано с иммиграцией южных славян и
не может рассматриваться как непосредственное перене
южнославянских книжных реформ на русскую почву, при
его возникновения следует искать в самой России. Этой внут
ренней, а не внешней причиной явилось стремление русских
ников обновить свою письменность, очистить свой ли
тературный язык от всего того, что могло бы рассматриваться
как порча этого языка. Основная роль в этом процессе принад
лежала, таким обра
зом, не южнославянским учителям, а самим
русским книжникам. Южнославянский извод церковнославян
ского языка послужил той моделью, на которую ориентирова
лись русские книжники, одна
ко специфические орфографиче
ские, грамматические и лексичес
кие признаки, относящиеся к
той или иной локальной редакции, более или менее тщательно
устранялись в русских копиях. Как пра
вило, южнославянские
рукописи копировались русскими писца
ми в международных
центрах православной церковной жизни
— в Константинополе
и на Афоне,
— и при этом локальные призна
ки устранялись уже
Необходимо различать субъективный и объективный аспек
ты второго южнославянского влияния. В субъективном плане
вало стремление очистить церковнославянский язык,
возвратив его к первоначальному, исходному состоянию. Объ
ективно же имело место влияние южнославянской культурной
традиции. В результате осуществляется искусственная архаиза
Влияние именно южнославянской традиции обусловлено
тем, что она воспринимается как архаичная, а тем самым и как
лее авторитетная. Поскольку церковнославянский язык
пришел на Русь от южных славян, специфические южнославян
ские черты воспринимаются на Руси как архаические. Другим
фактором, определяющим престиж южнославянской редакции
жели спать. Лето целое мучилися. От водяные тяготы люди изгибали,
и у меня ноги и живот синь был. Два лета в водах бродили, а зимами
чрез волоки волочилися. На том же Хилке в третьее тонул. Барку от
берегу оторвало водою,
— людские стоят, а мою ухватило, да и понесло!
Жена и дети остались на берегу, а меня сам-друг с кормщиком помчало.
Вода быстрая, переворачивает барку вверх боками и дном; а я на ней
ползаю, а сам кричю: «владычице, помози! упование, не утопи!» Иное
ноги в воде, а иное выползу наверх. Несло с версту и больши; да люди
переняли. Все розмыло до крохи! Да што
делать, коли Христос
и пречистая богородица изволили так? Я, вышед из воды, смеюсь; а
люди-то охают, платье мое по кустам развешивая, шубы отласные и
тафтяные, и кое-какие безделицы тое много еще было в чемоданах да
в сумах; все с тех мест перегнило
— наги стали. А Пашков меня же хо
чет опять бить: «ты-де над собою делаешь за посмех!» И я паки свету-
богородице докучать: «владычица, уйми дурака тово!» Так она-надежа
Таким образом, подытоживая все сказанное, можно ска
1) в Московском государстве возник великорусский язык на
2) для Московского государства характерна языковая ситуа
ция двуязычия;
3) складыванию этой языковой ситуации способствовало
5) во второй половине XVII в. замкнутость двух языковых
систем нарушается и начинается процесс демократизации лите
Все это подготовило изменения языка в Петровскую эпоху.
1. ОпнцзсЯисд упЯвлдмсъ ймзвз А.А. Тродмрйнвн «Зрснпзю птррйн
вн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ (XI—XIX бб.)». Одпдцзркзсд, цсн, р двн снцйз
жпдмзю, фЯпЯйсдпмн гкю бснпнвн эемнркЯбюмрйнвн бкзюмзю.
Яйзд зжлд
мдмзю опнзжнчкз б птррйнл з хдпйнбмнркЯбюмрйнл южъйЯф б ьснс одпз
§ 9.2. Бснпнд эемнркЯбюмрйнд бкзюмзд: отпзузйЯснпрйзд
з пдрсЯбпЯхзнммъд сдмгдмхзз.
Поскольку вто
рое южносла
вянское влияние не связано с иммиграцией южных славян и
не может рассматриваться как непосредственное перене
южнославянских книжных реформ на русскую почву, при
его возникновения следует искать в самой России. Этой внут
ренней, а не внешней причиной явилось стремление русских
ников обновить свою письменность, очистить свой ли
тературный язык от всего того, что могло бы рассматриваться
как порча этого языка. Основная роль в этом процессе принад
лежала, таким обра
зом, не южнославянским учителям, а самим
русским книжникам. Южнославянский извод церковнославян
ского языка послужил той моделью, на которую ориентирова
лись русские книжники, одна
ко специфические орфографиче
ские, грамматические и лексичес
кие признаки, относящиеся к
той или иной локальной редакции, более или менее тщательно
устранялись в русских копиях. Как пра
вило, южнославянские
рукописи копировались русскими писца
ми в международных
центрах православной церковной жизни
— в Константинополе
и на Афоне,
— и при этом локальные призна
ки устранялись уже
Необходимо различать субъективный и объективный аспек
ты второго южнославянского влияния. В субъективном плане
вало стремление очистить церковнославянский язык,
возвратив его к первоначальному, исходному состоянию. Объ
ективно же имело место влияние южнославянской культурной
традиции. В результате осуществляется искусственная архаиза
Влияние именно южнославянской традиции обусловлено
тем, что она воспринимается как архаичная, а тем самым и как
лее авторитетная. Поскольку церковнославянский язык
пришел на Русь от южных славян, специфические южнославян
ские черты воспринимаются на Руси как архаические. Другим
фактором, определяющим престиж южнославянской редакции
церковнославянского языка, является представление о более
тесной связи южнославянской и греческой культурных тради
ций. У южных славян были постоянные живые контакты с гре
ками, у них постоянно осуществлялись переводы с греческого
на церковнославянский язык, и это накладывало отпечаток на
характер южнославянского извода церковнославянского языка
(насыщенность заимствованиями, каль
ками с греческого, сохра
нение некоторых черт греческой орфо
графии). Наконец, как уже
говорилось, важную роль должно было играть и то обстоятель
ство, что у южных славян с XIII в. имела место книжная справа,
т.е. последовательная тенденция к норма
лизации церковносла
Таким образом, речь шла не о специальном заимствовании
чужой нормы, а о возвращении к общей церковнославянской
ме, к исходному состоянию церковнославянского языка,
которая, по мысли русских книжников того времени, была и
на Руси в начальный период русского христианства. Разумеет
ся, эти пред
ставления были утопическими, однако именно эти
утопические представления и оказали влияние на формиро
вание новой нормы церковнославянского языка. Стремление
русских книжников не за
имствовать чужую норму, а воссоздать
свою определяет их ориента
цию не на балканские страны, а на
интернациональные и, в частно
сти, межславянские культурные
центры, такие как Константино
поль и Афон. В этих центрах
книжники из разных южнославянских стран находились в непо
средственном общении (Дуйчев, 1963; Мошин, 1963; Вздорнов,
1968). Понятно, что в таких центрах стре
мились к выработке
единых общеславянских норм церковносла
вянского языка, а не
к усовершенствованию его частных изводов.
Следует отметить, что это центры межславянские, но одно
временно и славяно-греческие; как мы увидим ниже, второе
нославянское влияние непосредственно связано с византи
низацией церковнославянского языка и церковной культуры.
Тексты, пе
реписанные в Константинополе и на Афоне, вообще
пользовались определенным престижем в славянском мире.
Так, в некоторых южнославянских рукописях второй половины
XIV в. можно встре
тить утверждение о правильности афонской
редакции церковно
славянского языка
— «извода светогорскога
правога» (запись на сербской Триоди 1374 г.
— Стоянович, 1, с.
Соответственно объясняется и устранение специфических
черт той или иной локальной редакции. Если первостепенное
значение сначала приобретает болгарская редакция церковносла
вянского языка, то это происходит именно потому, что эта редак
ция не была связана исключительно с болгарскими культурными
центрами, но в значительной степени обслуживала и других сла
вян. К пер
вой половине XIV в. болгарский церковнославянский
язык при
обрел характер междиалектного и в большой степени
нального (прежде всего межславянского) способа ком
муникации (по
мимо славян, этот язык обслуживал православных
романцев на территории Молдавии, Валахии и т.п.). Вместе с тем,
болгарское и сербское влияние последовательно чередуются, что
соответствует, по-видимому, меняющейся роли болгар и сербов в
афонских мона
стырях (Вздорнов, 1968, с. 181—183; Талев, 1973, с.
193). В целом же приходится говорить об общем болгаро-сербском
влиянии (следует иметь в виду, что разница между болгарским и
сербским изводами церковнославянского языка была в это время
незначительной и про
являлась главным образом в орфографии,
тогда как грамматических различий почти не наблюдается; во
многих случаях крайне трудно определить болгарское или серб
ское происхождение южнославян
ского памятника XI—XIV вв.;
это различие тем более нивелирова
лось при пересадке южносла
вянской традиции на русскую почву)...
Об интернациональном характере второго южнославянского
влияния говорит и тот факт, что это влияние имело двусторон
ний характер. Наряду с южнославянским влиянием на русскую
ную традицию мы наблюдаем и обратное
— русское куль
турное влияние в южнославянских странах (Сперанский, 1960,
§ 10. ОдпдрспнийЯ нсмнчдмзи лдегт ймземъл з мдймзе
§ 10.1. БнжпЯрсЯмзд пЯжкзцзи лдегт ймземъл з мдймзе
мъл южъйнл.
Помимо внешних
— экстралингвисти
церковнославянского языка, является представление о более
тесной связи южнославянской и греческой культурных тради
ций. У южных славян были постоянные живые контакты с гре
ками, у них постоянно осуществлялись переводы с греческого
на церковнославянский язык, и это накладывало отпечаток на
характер южнославянского извода церковнославянского языка
(насыщенность заимствованиями, каль
ками с греческого, сохра
нение некоторых черт греческой орфо
графии). Наконец, как уже
говорилось, важную роль должно было играть и то обстоятель
ство, что у южных славян с XIII в. имела место книжная справа,
т.е. последовательная тенденция к норма
лизации церковносла
Таким образом, речь шла не о специальном заимствовании
чужой нормы, а о возвращении к общей церковнославянской
ме, к исходному состоянию церковнославянского языка,
которая, по мысли русских книжников того времени, была и
на Руси в начальный период русского христианства. Разумеет
ся, эти пред
ставления были утопическими, однако именно эти
утопические представления и оказали влияние на формиро
вание новой нормы церковнославянского языка. Стремление
русских книжников не за
имствовать чужую норму, а воссоздать
свою определяет их ориента
цию не на балканские страны, а на
интернациональные и, в частно
сти, межславянские культурные
центры, такие как Константино
поль и Афон. В этих центрах
книжники из разных южнославянских стран находились в непо
средственном общении (Дуйчев, 1963; Мошин, 1963; Вздорнов,
1968). Понятно, что в таких центрах стре
мились к выработке
единых общеславянских норм церковносла
вянского языка, а не
к усовершенствованию его частных изводов.
Следует отметить, что это центры межславянские, но одно
временно и славяно-греческие; как мы увидим ниже, второе
нославянское влияние непосредственно связано с византи
низацией церковнославянского языка и церковной культуры.
Тексты, пе
реписанные в Константинополе и на Афоне, вообще
пользовались определенным престижем в славянском мире.
Так, в некоторых южнославянских рукописях второй половины
XIV в. можно встре
тить утверждение о правильности афонской
редакции церковно
славянского языка
— «извода светогорскога
правога» (запись на сербской Триоди 1374 г.
— Стоянович, 1, с.
Соответственно объясняется и устранение специфических
черт той или иной локальной редакции. Если первостепенное
значение сначала приобретает болгарская редакция церковносла
вянского языка, то это происходит именно потому, что эта редак
ция не была связана исключительно с болгарскими культурными
центрами, но в значительной степени обслуживала и других сла
вян. К пер
вой половине XIV в. болгарский церковнославянский
язык при
обрел характер междиалектного и в большой степени
нального (прежде всего межславянского) способа ком
муникации (по
мимо славян, этот язык обслуживал православных
романцев на территории Молдавии, Валахии и т.п.). Вместе с тем,
болгарское и сербское влияние последовательно чередуются, что
соответствует, по-видимому, меняющейся роли болгар и сербов в
афонских мона
стырях (Вздорнов, 1968, с. 181—183; Талев, 1973, с.
193). В целом же приходится говорить об общем болгаро-сербском
влиянии (следует иметь в виду, что разница между болгарским и
сербским изводами церковнославянского языка была в это время
незначительной и про
являлась главным образом в орфографии,
тогда как грамматических различий почти не наблюдается; во
многих случаях крайне трудно определить болгарское или серб
ское происхождение южнославян
ского памятника XI—XIV вв.;
это различие тем более нивелирова
лось при пересадке южносла
вянской традиции на русскую почву)...
Об интернациональном характере второго южнославянского
влияния говорит и тот факт, что это влияние имело двусторон
ний характер. Наряду с южнославянским влиянием на русскую
ную традицию мы наблюдаем и обратное
— русское куль
турное влияние в южнославянских странах (Сперанский, 1960,
§ 10. ОдпдрспнийЯ нсмнчдмзи лдегт ймземъл з мдймзе
§ 10.1. БнжпЯрсЯмзд пЯжкзцзи лдегт ймземъл з мдймзе
мъл южъйнл.
Помимо внешних
— экстралингвисти
причин, обусловивших второе южнославянское влияние, суще
ствовали и причины внутриязыковые. Ко времени уста
письменной традиции на Руси русский и церковносла
языки были очень близки друг другу (§ 3.1.4)
— настолько, что
понимание церковнославянского языка в принципе не вызы
никаких трудностей (затруднение, естественно, мог вызывать
тот или иной церковнославянский текст
— например, текст, бук
вально переведенный с греческого,
— однако затруднения такого
рода относятся не к языку, а к тексту).
Между тем к концу XIV в. произошли существенные измене
ния русского языка, обусловившие перестройку отношений
ду церковнославянским и русским языком. Были утрачены
целые грамматические категории (дв. число, зват. форма), про
изошло падение редуцированных и целый ряд связанных с ним
ек фонологической системы; выровнялись основы на
ные согласные в тех формах, где в свое время имело
место их чередование со свистящими; произошла существенная
пировка типов склонений; изменилось употребление
нечленных форм прилагательных и особенно причастий; гене
тически прича
стные формы либо полностью утратили процес
суальное значение, перейдя в разряд прилагательных, либо за
крепились при предика
те в функции сказуемого и т.п. (ср. § 8).
В результате этих процессов в целом ряде случаев нейтральные
ранее формы становятся специ
фически книжными, т.е. образу
ются новые противопоставления церковнославянского и рус
ского языка, которые ранее не имели места. Так, например, такие
формы, как
, мнж
, онлнжз
и т.п. (с чередованием свистящих
и заднеязычных в основах),
лнвкщ, одйкщ,
лю, сю,
ранее были нейтральными, т.е. отнюдь не являлись исключи
тельной принадлежностью церковно
славянского языка, однако
теперь оказываются противопоставлен
ными формам живого
русского языка. Соответственно, увеличива
ется дистанция меж
ду книжным (церковнославянским) и некниж
ным (русским)
языком, что способствует тенденции к четкому размежеванию
книжного и разговорного языка, которые осмыс
ляются как пра
вильный и неправильный. При этом то обстоятель
ство, что те
или иные признаки церковнославянского языка (например, дв.
число, чередование заднеязычных и т.п.) еще относи
тельно не
давно были свойственны и русскому языку
— а память об этом
сохраняется в языковом сознании, поскольку соответствую
формы представлены в фольклорных текстах, во фразеологиче
ских оборотах и т.д.,
— в принципе способствует архаизаторским
Соответственно изменяется восприятие книжного
славянского) языка: если в древнейший период книж
ный язык мог восприниматься в качестве кодифицированной
ти живого языка, то теперь он оказывается ощутимо
ставленным живой речи. Как мы уже знаем, в основе
второго юж
нославянского влияния лежат пурификаторские и
ные тенденции; его непосредственным стимулом
было стремление русских книжников очистить церковносла
вянский язык от тех раз
говорных элементов, которые проникли
в него в результате его постепенной русификации (т.е. приспосо
бления к местным усло
виям). Это обусловливает сознательное
отталкивание от живого язы
ка; соответствующие процессы осо
§ 10.2. ОдпдрспнийЯ кдйрзцдрйзф нсмнчдмзи.
До вто
южнославянского влияния имеет место активное взаимодей
ствие церковнославянского и русского языков. Хотя сохраняет
ся дистанция между книжным и разговорным языком, книжный
язык испытывает непосредственное влияние со стороны живого.
При конструировании оригинальных текстов на книжном язы
ке носи
тель языка может исходить из соответствующих форм
живой речи. Именно так обстоит дело в сфере лексики. Так, рус
ский книжник, которому недоставало слова для выражения того
или иного поня
тия, в принципе мог заимствовать это слово из
живого языка. Если это слово не соответствовало формальным
критериям, предписы
ваемым языковой нормой, оно более или
менее автоматически преобразовывалось в соответствии с эти
ми предписаниями
— на
пример, полногласная форма превраща
лась в неполногласную и т.п. (об этом наглядно свидетельствуют
гиперкорректные формы типа
жкнсн, окЯмщ
жкЯсн, ок
наблюдаемые в церковносла
вянских памятниках русской редак
ции, которые явно образованы из
жнкнсн, онкнмщ
и т.п., ср. § 8.1.2).
причин, обусловивших второе южнославянское влияние, суще
ствовали и причины внутриязыковые. Ко времени уста
письменной традиции на Руси русский и церковносла
языки были очень близки друг другу (§ 3.1.4)
— настолько, что
понимание церковнославянского языка в принципе не вызы
никаких трудностей (затруднение, естественно, мог вызывать
тот или иной церковнославянский текст
— например, текст, бук
вально переведенный с греческого,
— однако затруднения такого
рода относятся не к языку, а к тексту).
Между тем к концу XIV в. произошли существенные измене
ния русского языка, обусловившие перестройку отношений
ду церковнославянским и русским языком. Были утрачены
целые грамматические категории (дв. число, зват. форма), про
изошло падение редуцированных и целый ряд связанных с ним
ек фонологической системы; выровнялись основы на
ные согласные в тех формах, где в свое время имело
место их чередование со свистящими; произошла существенная
пировка типов склонений; изменилось употребление
нечленных форм прилагательных и особенно причастий; гене
тически прича
стные формы либо полностью утратили процес
суальное значение, перейдя в разряд прилагательных, либо за
крепились при предика
те в функции сказуемого и т.п. (ср. § 8).
В результате этих процессов в целом ряде случаев нейтральные
ранее формы становятся специ
фически книжными, т.е. образу
ются новые противопоставления церковнославянского и рус
ского языка, которые ранее не имели места. Так, например, такие
формы, как
, мнж
, онлнжз
и т.п. (с чередованием свистящих
и заднеязычных в основах),
лнвкщ, одйкщ,
лю, сю,
ранее были нейтральными, т.е. отнюдь не являлись исключи
тельной принадлежностью церковно
славянского языка, однако
теперь оказываются противопоставлен
ными формам живого
русского языка. Соответственно, увеличива
ется дистанция меж
ду книжным (церковнославянским) и некниж
ным (русским)
языком, что способствует тенденции к четкому размежеванию
книжного и разговорного языка, которые осмыс
ляются как пра
вильный и неправильный. При этом то обстоятель
ство, что те
или иные признаки церковнославянского языка (например, дв.
число, чередование заднеязычных и т.п.) еще относи
тельно не
давно были свойственны и русскому языку
— а память об этом
сохраняется в языковом сознании, поскольку соответствую
формы представлены в фольклорных текстах, во фразеологиче
ских оборотах и т.д.,
— в принципе способствует архаизаторским
Соответственно изменяется восприятие книжного
славянского) языка: если в древнейший период книж
ный язык мог восприниматься в качестве кодифицированной
ти живого языка, то теперь он оказывается ощутимо
ставленным живой речи. Как мы уже знаем, в основе
второго юж
нославянского влияния лежат пурификаторские и
ные тенденции; его непосредственным стимулом
было стремление русских книжников очистить церковносла
вянский язык от тех раз
говорных элементов, которые проникли
в него в результате его постепенной русификации (т.е. приспосо
бления к местным усло
виям). Это обусловливает сознательное
отталкивание от живого язы
ка; соответствующие процессы осо
§ 10.2. ОдпдрспнийЯ кдйрзцдрйзф нсмнчдмзи.
До вто
южнославянского влияния имеет место активное взаимодей
ствие церковнославянского и русского языков. Хотя сохраняет
ся дистанция между книжным и разговорным языком, книжный
язык испытывает непосредственное влияние со стороны живого.
При конструировании оригинальных текстов на книжном язы
ке носи
тель языка может исходить из соответствующих форм
живой речи. Именно так обстоит дело в сфере лексики. Так, рус
ский книжник, которому недоставало слова для выражения того
или иного поня
тия, в принципе мог заимствовать это слово из
живого языка. Если это слово не соответствовало формальным
критериям, предписы
ваемым языковой нормой, оно более или
менее автоматически преобразовывалось в соответствии с эти
ми предписаниями
— на
пример, полногласная форма превраща
лась в неполногласную и т.п. (об этом наглядно свидетельствуют
гиперкорректные формы типа
жкнсн, окЯмщ
жкЯсн, ок
наблюдаемые в церковносла
вянских памятниках русской редак
ции, которые явно образованы из
жнкнсн, онкнмщ
и т.п., ср. § 8.1.2).
Если же русское слово не противоречило формальным крите
риям церковнославянского тек
ста, оно просто заимствовалось
в том виде, в каком оно представ
лено в русском языке. Строго
говоря, на этом этапе вообще нет лексических различий между
церковнославянским и русским языком: церковнославянские и
русские формы противопоставлены в данном случае не на лек
семном, а на морфемном уровне (по фор
ме корня, флексии или
словообразовательного форманта), т.е. на церковнославянских
Во-первых, непродуктивные аффиксы становятся продук
тивными, участвуя в порождении новых слов; примером может
жить суффикс
который чрезвычайно активизируется
в это время (Кайперт, 1970, с. 151 сл.), а также связанный с ним
(Кайперт, 1977, с. 39 сл.). В этот период появля
ются такие слова, как
цзсЯсдкы, фбЯкзсдкы, нрмнбЯсдкы, пЯжрт
и т.д., а также
нанквЯсдкымъи, пЯжртгзсдкщмъи
и др. По
Во-вторых, появляется огромное количество сложных
слов, состоящих из двух и более элементов. Например, у Епи
фания Пре
мудрого мы встречаем сочетание
лкЯгнпЯрстшЯю
лкЯг-, пЯрс-
являются обычными цер
ковнославянскими морфемами, однако слово
лкЯгнпЯрстшзи
не заимствовано из ка
кого-либо церковнославянского текста,
а представляет собой нео
логизм. Равным образом появляют
ся такие новообразования, как
брдвнпгдкзбъи, йЯлдммнвпЯгмъи,
акЯвнтлзкымъи, жкнб
пмъи, лтгпнркнемъи, лмнвнтйпдокдммъи,
рнюпнрсмъи, рб
скнжпЯцмъи, акЯвнгЯсмнзлдммъи, йЯлдммн
рдпгдцдм, жкнпЯроЯкюдлъи
и т.д. (Левин, 1964, с. 81). По
явление
сложных слов непосредственно обусловлено ориентацией на гре
ческий язык. Мы уже говорили, что этот процесс характерен во
обще для церковнославянского языка (§ 8.8.1), и в этом смысле
мы можем констатировать дальнейшее развитие той тенденции,
которая наблюдается при самом его образовании. Подобные нео
логизмы нередко имеют окказиональный характер; в ряде слу
чаев они могут состоять из большого числа компонентов. Одно
грамматическое сочинение («Технология» Федора Поликарпо
ва, 1725 г.) приводит примеры таких сложных слов в церковно
славянском языке:
брдонйнпмнрктезлъи, брдопдрд
мъи, шдгпннсхдлзкнрдпгм
ичiи, бърнйнопЯбгнкэанопiюсм
чзи,
оЯрсъпдмЯцЯкнопЯбзсдкрсбтэшiи, ркЯбдмнпнррiирйннсхдлзкнрдп
ичiи, опЯбнркЯбмнбрдпнррiирйнлтгпнкэам
(ГПБ, НСРК
F 1921.60, с. 8— 9; Поликарпов, 2000, с. 244). Только что приведен
ные примеры представляют собой окказиональные образования,
созданные в XVIII в. (часть из них относится к Петру
I), однако
они следуют традиции, идущей от второго южнославянского вли
яния. Вместе с тем, во многих случаях сложные слова, возникшие
в этот период, закрепляются в языке. Из церковнославянского
языка такие слова попадают в русский. Такие слова современно
го русского литера
турного языка, как
гпЯвнхдммъи, ртдбдп, птйн
окдрйЯмзд, внрсдопззл
рсбн, скдсбнпмъи, бдпнкнлрсбн, одпбнмЯ
цЯкымъи, кэанрспЯрсзд, впн
восходят к неологизмам,
появившимся в период второ
го южнославянского влияния (Ви
ноградов, 1958, с. 109—110; относительно
см. Цейт
Создаваемые таким образом книжные неологизмы при
званы заменить собственно русские лексемы. Отсюда на лек
семном уров
не образуются парные противопоставления книж
ных и некниж
ных элементов, создается как бы двуязычный
церковнославянско-русский словарь. Этот процесс обусловли
вает появление словарей «произвольников» («произвольных ре
чений»), в которых наряду с иноязычными словами толкуются
и церковнославянские слова; характерно, что такое толкование
получают и общеизвестные сло
ва (Ковтун, 1963)
— таким об
разом, целью подобных указаний является установление имен
но соответствия между церковносла
вянским и русским словом.
Эта тенденция соотнесения лексем церковнославянского и рус
ского языка находит отражение в рас
суждении Зиновия Отен
ского о глаголах
в последнем члене Символа веры
(цЯэ бнрйпдрдмзю лдпсбъл
егт бнрйпдрд
мзю лдпсбъл).
новий возражает тем, кто считает, что
отличаются се
мантически, полагая, что
выражает неполную уверенность;
с его точки зрения,
относится к книжной речи, а
народной (Зиновий Отенский, 1863, с. 967). Действи
тельно, в
Символе веры, цитируемом в послании патриарха Фотия князю
Если же русское слово не противоречило формальным крите
риям церковнославянского тек
ста, оно просто заимствовалось
в том виде, в каком оно представ
лено в русском языке. Строго
говоря, на этом этапе вообще нет лексических различий между
церковнославянским и русским языком: церковнославянские и
русские формы противопоставлены в данном случае не на лек
семном, а на морфемном уровне (по фор
ме корня, флексии или
словообразовательного форманта), т.е. на церковнославянских
Во-первых, непродуктивные аффиксы становятся продук
тивными, участвуя в порождении новых слов; примером может
жить суффикс
который чрезвычайно активизируется
в это время (Кайперт, 1970, с. 151 сл.), а также связанный с ним
(Кайперт, 1977, с. 39 сл.). В этот период появля
ются такие слова, как
цзсЯсдкы, фбЯкзсдкы, нрмнбЯсдкы, пЯжрт
и т.д., а также
нанквЯсдкымъи, пЯжртгзсдкщмъи
и др. По
Во-вторых, появляется огромное количество сложных
слов, состоящих из двух и более элементов. Например, у Епи
фания Пре
мудрого мы встречаем сочетание
лкЯгнпЯрстшЯю
лкЯг-, пЯрс-
являются обычными цер
ковнославянскими морфемами, однако слово
лкЯгнпЯрстшзи
не заимствовано из ка
кого-либо церковнославянского текста,
а представляет собой нео
логизм. Равным образом появляют
ся такие новообразования, как
брдвнпгдкзбъи, йЯлдммнвпЯгмъи,
акЯвнтлзкымъи, жкнб
пмъи, лтгпнркнемъи, лмнвнтйпдокдммъи,
рнюпнрсмъи, рб
скнжпЯцмъи, акЯвнгЯсмнзлдммъи, йЯлдммн
рдпгдцдм, жкнпЯроЯкюдлъи
и т.д. (Левин, 1964, с. 81). По
явление
сложных слов непосредственно обусловлено ориентацией на гре
ческий язык. Мы уже говорили, что этот процесс характерен во
обще для церковнославянского языка (§ 8.8.1), и в этом смысле
мы можем констатировать дальнейшее развитие той тенденции,
которая наблюдается при самом его образовании. Подобные нео
логизмы нередко имеют окказиональный характер; в ряде слу
чаев они могут состоять из большого числа компонентов. Одно
грамматическое сочинение («Технология» Федора Поликарпо
ва, 1725 г.) приводит примеры таких сложных слов в церковно
славянском языке:
брдонйнпмнрктезлъи, брдопдрд
мъи, шдгпннсхдлзкнрдпгм
ичiи, бърнйнопЯбгнкэанопiюсм
чзи,
оЯрсъпдмЯцЯкнопЯбзсдкрсбтэшiи, ркЯбдмнпнррiирйннсхдлзкнрдп
ичiи, опЯбнркЯбмнбрдпнррiирйнлтгпнкэам
(ГПБ, НСРК
F 1921.60, с. 8— 9; Поликарпов, 2000, с. 244). Только что приведен
ные примеры представляют собой окказиональные образования,
созданные в XVIII в. (часть из них относится к Петру
I), однако
они следуют традиции, идущей от второго южнославянского вли
яния. Вместе с тем, во многих случаях сложные слова, возникшие
в этот период, закрепляются в языке. Из церковнославянского
языка такие слова попадают в русский. Такие слова современно
го русского литера
турного языка, как
гпЯвнхдммъи, ртдбдп, птйн
окдрйЯмзд, внрсдопззл
рсбн, скдсбнпмъи, бдпнкнлрсбн, одпбнмЯ
цЯкымъи, кэанрспЯрсзд, впн
восходят к неологизмам,
появившимся в период второ
го южнославянского влияния (Ви
ноградов, 1958, с. 109—110; относительно
см. Цейт
Создаваемые таким образом книжные неологизмы при
званы заменить собственно русские лексемы. Отсюда на лек
семном уров
не образуются парные противопоставления книж
ных и некниж
ных элементов, создается как бы двуязычный
церковнославянско-русский словарь. Этот процесс обусловли
вает появление словарей «произвольников» («произвольных ре
чений»), в которых наряду с иноязычными словами толкуются
и церковнославянские слова; характерно, что такое толкование
получают и общеизвестные сло
ва (Ковтун, 1963)
— таким об
разом, целью подобных указаний является установление имен
но соответствия между церковносла
вянским и русским словом.
Эта тенденция соотнесения лексем церковнославянского и рус
ского языка находит отражение в рас
суждении Зиновия Отен
ского о глаголах
в последнем члене Символа веры
(цЯэ бнрйпдрдмзю лдпсбъл
егт бнрйпдрд
мзю лдпсбъл).
новий возражает тем, кто считает, что
отличаются се
мантически, полагая, что
выражает неполную уверенность;
с его точки зрения,
относится к книжной речи, а
народной (Зиновий Отенский, 1863, с. 967). Действи
тельно, в
Символе веры, цитируемом в послании патриарха Фотия князю
Михаилу Болгарскому (по списку XVI в.
— ГБЛ, ф. 113, № 488),
в тексте читаем «чаю въскресение мертвым», но на полях дается
глосса «ожидаю» (Синицына, 1965, с. 102). Аналогичная кор
реляция устанавливается в этот же период между словами
и т.п., ср. в Толковой Псалтыри перевода Максима Грека (по
списку ГИМ, Син. 233, 1692 г.) вынесенную на поле глоссу
относящуюся к слову
(Горский и Невоструев, II, 1, с. 100).
Во всех этих случаях устанавливается семантическое тождество
этих слов, но при этом подчеркивается, по существу, их разная
Характерен вместе с тем анонимный комментарий (XVI
к Псалтыри, переведенной Максимом Греком в 1552 г., где гово
рится о смысловых различиях слов
тродмзд
дается, что смерть святых следует именовать
тродмзд,
поскольку праведники
— не
трночзд,
они пробудят
ся, воскреснут (Ковтун, 1975, с. 37). Как видим, это аргумен
тация того же поряд
ка, что и мнение, против которого высту
пает Зиновий Отенский; между тем с противоположной точки
тродмзд
не различаются по значению, будучи
соотнесены как книжное и не
книжное или как книжное и ней
тральное слово. Существенно при этом, что как слово
егт,
и слово
представлены не только в церковнославянском,
но и в русском языке, тогда как
тродмзд
принадлежат по
преимуществу церковнославянскому язы
ку, т.е. маркированы
как книжные элементы. Отталкивание от разго
ворного языка
и заставляет воспринимать
как непри
годные для
высокой книжной речи слова, соотнося их со специфи
церковнославянскими эквивалентами. Таким же в точности об
и т.п.
Это особое внимание к книжной лексике отчетливо проявля
ется, например, у Курбского, который пишет в предисловии к
«Новому Маргариту»: «И аще гд
погр
шихъ въ чемъ, то есть,
не памятаючи кныхижнъ пословицъ словенскихъ, лепо
тами украшенныхъ, и вместо того буде простую пословицу
введохъ, пречитающими, молюся съ любовiю и христоподобною
кротостiю да исправятся» (Архангельский, 1888, прилож., с.
означает здесь «слово»). Ср. также характер
ные извине
ния писца Евангелия 1506 г. в том, что «многiя по
Установлению корреляции между церковнославянским
и рус
ским языком на лексемном уровне способствует также
следующее обстоятельство. В ходе второго южнославянского
влияния осуществляется ревизия церковнославянского язы
ка русской редакции, в результате чего книжные и некнижные
лексемы начинают про
тивопоставляться по новым признакам,
по которым они не про
тивопоставлялись ранее. Так, например,
на месте общеславянско
го *dj в церковнославянском языке на
чинает писаться и произно
(а не
что было нормой
в предшествующий период, см. § 7.2) и т.п. Слова церковносла
вянского происхождения, соот
ветствующие старой, а не новой
норме, объявляются некнижны
ми и тем самым причисляются к
русизмам. Таким образом, слово
которое ранее соответ
ствовало норме церковнославянско
го языка, противопоставля
ется теперь церковнославянскому
и воспринимается как
специфический русизм. Итак, те лексемы, от которых отказыва
ется церковнославянский язык, оказываются в фонде русской
лексики; соответственно, они образуют лекси
ческие корреляты
к новым (исправленным) церковнославянским лексемам, т.е.
устанавливается однозначное соответствие между церковносла
вянским и русским словом (церковнослав.
рус.
Все это очевидным образом свидетельствует о перестрой
ке от
ношений между церковнославянским и русским языком:
ся предпосылки для перехода от церковнославянско-
русской ди
глоссии к церковнославянско-русскому двуязычию.
Диглоссия сохраняется постольку, поскольку сферы употребле
ния церков
нославянского и русского языков остаются прежни
ми, но словари этих языков образуют параллельные ряды, что в
принципе опре
деляет возможность перевода с языка на язык
(невозможного при диглоссии, но естественного при двуязы
Отталкивание от русского языка приводит к осознанию его
как самостоятельной системы, своего рода антинормы: русский
язык начинает фиксироваться в языковом сознании как особая
Михаилу Болгарскому (по списку XVI в.
— ГБЛ, ф. 113, № 488),
в тексте читаем «чаю въскресение мертвым», но на полях дается
глосса «ожидаю» (Синицына, 1965, с. 102). Аналогичная кор
реляция устанавливается в этот же период между словами
и т.п., ср. в Толковой Псалтыри перевода Максима Грека (по
списку ГИМ, Син. 233, 1692 г.) вынесенную на поле глоссу
относящуюся к слову
(Горский и Невоструев, II, 1, с. 100).
Во всех этих случаях устанавливается семантическое тождество
этих слов, но при этом подчеркивается, по существу, их разная
Характерен вместе с тем анонимный комментарий (XVI
к Псалтыри, переведенной Максимом Греком в 1552 г., где гово
рится о смысловых различиях слов
тродмзд
дается, что смерть святых следует именовать
тродмзд,
поскольку праведники
— не
трночзд,
они пробудят
ся, воскреснут (Ковтун, 1975, с. 37). Как видим, это аргумен
тация того же поряд
ка, что и мнение, против которого высту
пает Зиновий Отенский; между тем с противоположной точки
тродмзд
не различаются по значению, будучи
соотнесены как книжное и не
книжное или как книжное и ней
тральное слово. Существенно при этом, что как слово
егт,
и слово
представлены не только в церковнославянском,
но и в русском языке, тогда как
тродмзд
принадлежат по
преимуществу церковнославянскому язы
ку, т.е. маркированы
как книжные элементы. Отталкивание от разго
ворного языка
и заставляет воспринимать
как непри
годные для
высокой книжной речи слова, соотнося их со специфи
церковнославянскими эквивалентами. Таким же в точности об
и т.п.
Это особое внимание к книжной лексике отчетливо проявля
ется, например, у Курбского, который пишет в предисловии к
«Новому Маргариту»: «И аще гд
погр
шихъ въ чемъ, то есть,
не памятаючи кныхижнъ пословицъ словенскихъ, лепо
тами украшенныхъ, и вместо того буде простую пословицу
введохъ, пречитающими, молюся съ любовiю и христоподобною
кротостiю да исправятся» (Архангельский, 1888, прилож., с.
означает здесь «слово»). Ср. также характер
ные извине
ния писца Евангелия 1506 г. в том, что «многiя по
Установлению корреляции между церковнославянским
и рус
ским языком на лексемном уровне способствует также
следующее обстоятельство. В ходе второго южнославянского
влияния осуществляется ревизия церковнославянского язы
ка русской редакции, в результате чего книжные и некнижные
лексемы начинают про
тивопоставляться по новым признакам,
по которым они не про
тивопоставлялись ранее. Так, например,
на месте общеславянско
го *dj в церковнославянском языке на
чинает писаться и произно
(а не
что было нормой
в предшествующий период, см. § 7.2) и т.п. Слова церковносла
вянского происхождения, соот
ветствующие старой, а не новой
норме, объявляются некнижны
ми и тем самым причисляются к
русизмам. Таким образом, слово
которое ранее соответ
ствовало норме церковнославянско
го языка, противопоставля
ется теперь церковнославянскому
и воспринимается как
специфический русизм. Итак, те лексемы, от которых отказыва
ется церковнославянский язык, оказываются в фонде русской
лексики; соответственно, они образуют лекси
ческие корреляты
к новым (исправленным) церковнославянским лексемам, т.е.
устанавливается однозначное соответствие между церковносла
вянским и русским словом (церковнослав.
рус.
Все это очевидным образом свидетельствует о перестрой
ке от
ношений между церковнославянским и русским языком:
ся предпосылки для перехода от церковнославянско-
русской ди
глоссии к церковнославянско-русскому двуязычию.
Диглоссия сохраняется постольку, поскольку сферы употребле
ния церков
нославянского и русского языков остаются прежни
ми, но словари этих языков образуют параллельные ряды, что в
принципе опре
деляет возможность перевода с языка на язык
(невозможного при диглоссии, но естественного при двуязы
Отталкивание от русского языка приводит к осознанию его
как самостоятельной системы, своего рода антинормы: русский
язык начинает фиксироваться в языковом сознании как особая
вая система, противопоставленная церковнославянскому
языку. Соответственно, если раньше носитель языка при порож
дении книжного текста исходил из естественных для него рече
вых навы
ков и процесс порождения сводился к трансформации
отдельных элементов текста, то теперь при переходе с некниж
ного языка на книжный может иметь место переключение язы
ковых механизмов. Иначе говоря, если раньше мы наблюдали
корреляцию церков
нославянских и русских текстов, то теперь
эта корреляция может осуществляться на уровне кодов (т.е. ме
ханизмов языка): книжный и некнижный языки противопостав
ляются в этом случае не по отдельным признакам (фонетиче
Именно поэтому различия между церковнославянским и
рус
ским языком в значительной степени осознаются теперь как
личия лексические
— при том что ранее эти различия про
являлись главным образом на фонетическом и грамматическом
уровне. От
ношения между двумя языками выражаются на дан
ном этапе не в виде общих закономерностей, которые могут быть
ны и усвоены как правила, позволяющие произво
дить соответствующую трансформацию (т.е. осуществлять пре
образование не
книжного текста в книжный), а в виде конкретных
соответствий, устанавливающих корреляции между элементами
одного и другого языка. Как мы уже говорили (§ 4.4), если фо
нетические и граммати
ческие соответствия могут быть сфор
мулированы в виде общих пра
вил, доступных для усвоения, то
лексические соответствия всегда имеют конкретный характер и
в принципе не сводимы к правилам. Таким образом, если в свое
время церковнославянский язык был маркирован по отноше
нию к русскому, выступая как его ко
дифицированная разновид
— тогда как русский язык не был маркирован по отноше
нию к церковнославянскому,
— то теперь оба языка оказываются
взаимно маркированными по отношению один к другому, т.е.
церковнославянский и русский языки, кото
рые раньше образо
вывали привативную оппозицию, образуют те
перь оппозицию
эквиполентную. Соответственно изменяется способ отождест
вления церковнославянского и русского языков в язы
ковом со
знании. Церковнославянский и русский языки, поскольку они
сосуществуют в ситуации диглоссии, по-прежнему восприни
маются как две разновидности одного языка
— правильная и
— однако они объединяются как две самостоя
тельные системы. Иными словами, происходит не структурное,
а чисто функциональное объединение (за счет того, что они не
§ 10.3. Зжлдмдмзд рннсмнчдмзю нпунвпЯузз з нп
Отталкивание от русского языка в период второго юж
-
нославянского влияния имеет место и в сфере орфографии,
рая приобретает вообще принципиальное значение в этот
период, поскольку именно здесь наиболее наглядно проявляется
связь с южнославянской традицией. Влияние чужой (в данном
случае южнославянской) традиции закономерно способствует
нию роли орфографии и размежеванию произноситель
Ранее написание в значительной мере ориентировалось на
ное произношение; при этом книжное произношение в
целом ряде случаев не было противопоставлено живому про
изношению и, соответственно, в той или иной степени могло
отражать реальные фонетические процессы, происходившие в
разговорном языке (§
7.14). В результате второго южнославян
ского влияния писцы начинают ориентироваться на собственно
орфографическую традицию, привнесенную извне и резко рас
2. ОпнцзсЯисд упЯвлдмс «Кдйхзи он зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстп
мнвн южъйЯ» А.А. КЯпзмЯ з одпдцзркзсд нрмнбмъд нрнадммнрсз рсзкю
Для того чтобы представить новый стиль более конкретно,
рассмотрим «Житие Стефана Пермского», написанное Епи
фанием Премудрым. Стефан Пермский
— один из московских
деятелей православия, который поставил своей задачей обра
тить в христианство коми (пермяков, как их тогда называли)
и поэтому провел в Пермской земле много лет, изучил коми-
пермяцкий язык и создал для народа азбуку, а затем перевел
на коми-пермяцкий язык необходимые богослужебные книги
вая система, противопоставленная церковнославянскому
языку. Соответственно, если раньше носитель языка при порож
дении книжного текста исходил из естественных для него рече
вых навы
ков и процесс порождения сводился к трансформации
отдельных элементов текста, то теперь при переходе с некниж
ного языка на книжный может иметь место переключение язы
ковых механизмов. Иначе говоря, если раньше мы наблюдали
корреляцию церков
нославянских и русских текстов, то теперь
эта корреляция может осуществляться на уровне кодов (т.е. ме
ханизмов языка): книжный и некнижный языки противопостав
ляются в этом случае не по отдельным признакам (фонетиче
Именно поэтому различия между церковнославянским и
рус
ским языком в значительной степени осознаются теперь как
личия лексические
— при том что ранее эти различия про
являлись главным образом на фонетическом и грамматическом
уровне. От
ношения между двумя языками выражаются на дан
ном этапе не в виде общих закономерностей, которые могут быть
ны и усвоены как правила, позволяющие произво
дить соответствующую трансформацию (т.е. осуществлять пре
образование не
книжного текста в книжный), а в виде конкретных
соответствий, устанавливающих корреляции между элементами
одного и другого языка. Как мы уже говорили (§ 4.4), если фо
нетические и граммати
ческие соответствия могут быть сфор
мулированы в виде общих пра
вил, доступных для усвоения, то
лексические соответствия всегда имеют конкретный характер и
в принципе не сводимы к правилам. Таким образом, если в свое
время церковнославянский язык был маркирован по отноше
нию к русскому, выступая как его ко
дифицированная разновид
— тогда как русский язык не был маркирован по отноше
нию к церковнославянскому,
— то теперь оба языка оказываются
взаимно маркированными по отношению один к другому, т.е.
церковнославянский и русский языки, кото
рые раньше образо
вывали привативную оппозицию, образуют те
перь оппозицию
эквиполентную. Соответственно изменяется способ отождест
вления церковнославянского и русского языков в язы
ковом со
знании. Церковнославянский и русский языки, поскольку они
сосуществуют в ситуации диглоссии, по-прежнему восприни
маются как две разновидности одного языка
— правильная и
— однако они объединяются как две самостоя
тельные системы. Иными словами, происходит не структурное,
а чисто функциональное объединение (за счет того, что они не
§ 10.3. Зжлдмдмзд рннсмнчдмзю нпунвпЯузз з нп
Отталкивание от русского языка в период второго юж
-
нославянского влияния имеет место и в сфере орфографии,
рая приобретает вообще принципиальное значение в этот
период, поскольку именно здесь наиболее наглядно проявляется
связь с южнославянской традицией. Влияние чужой (в данном
случае южнославянской) традиции закономерно способствует
нию роли орфографии и размежеванию произноситель
Ранее написание в значительной мере ориентировалось на
ное произношение; при этом книжное произношение в
целом ряде случаев не было противопоставлено живому про
изношению и, соответственно, в той или иной степени могло
отражать реальные фонетические процессы, происходившие в
разговорном языке (§
7.14). В результате второго южнославян
ского влияния писцы начинают ориентироваться на собственно
орфографическую традицию, привнесенную извне и резко рас
2. ОпнцзсЯисд упЯвлдмс «Кдйхзи он зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстп
мнвн южъйЯ» А.А. КЯпзмЯ з одпдцзркзсд нрмнбмъд нрнадммнрсз рсзкю
Для того чтобы представить новый стиль более конкретно,
рассмотрим «Житие Стефана Пермского», написанное Епи
фанием Премудрым. Стефан Пермский
— один из московских
деятелей православия, который поставил своей задачей обра
тить в христианство коми (пермяков, как их тогда называли)
и поэтому провел в Пермской земле много лет, изучил коми-
пермяцкий язык и создал для народа азбуку, а затем перевел
на коми-пермяцкий язык необходимые богослужебные книги
и основные библейские тексты. Для истории коми-пермяцкого
языка деятельность Стефана Пермского имеет большое значе
ние. Епифаний Премудрый был учеником Стефана Пермского,
свое житие, в отличие от других, он написал с искренним увле
чением, большим пафосом, да и с немалым литературным талан
Первое, что поражает читателя «Жития...»,
— изобилие
длиннейших слов, образованных из двух-трех корней. Слож
ные слова, по-видимому, очень редкие в древнейшем русском
языке, стали у нас более или менее обычными в эпоху первых
переводов с греческого в XI—XII вв. Однако тогда они были
вызваны необходимостью возможно точно передать греческие
сложные слова, так как старая византийская литература отли
чалась огромным количеством сложносоставных образований.
И надо сказать, что переводчики древнейшей поры, видимо,
чувствовавшие, что этот тип словообразования в чем-то чужд
русскому языку, нередко передавали греческие сложные слова
посредством двух-трех русских самостоятельных слов. В
тех
случаях, когда они не могли передать эти сложные слова по
стилистическим, ритмическим соображениям русскими сло
вами, они оставляли в русском переводе кальки с греческого.
Но в эпоху «второго южнославянского влияния» и старосла
вянской реставрации сложных слов стало очень много, что
связано с пристрастием к сложным словам в южнославянской
письменности, где они сделались чем-то вроде показателя при
Епифаний Премудрый усвоил этот же принцип и, желая при
дать «Житию Стефана Пермского» черты высокого стиля, ис
пользовал только известные, традиционные сложные слова, но и
множество сочинил сам. Такие слова, как
бдкдвкЯрмъи, рспЯрсн
сдподхы, апЯснкэазбъи, жЯйнмнгЯбдхы, гтчдонкджмЯю адрдгЯ,
он
мог усвоить из литературы
Но надо сказать, что его современни
ки уже начали вводить неслыханные, небывалые раньше слова,
стцдмнрмъи, бърнйнопдрснкымъи.
Епифаний Премудрый
по этому пути пошел дальше всех, и у него мы находим такие сло
гнапнпЯжтлмзцдмщ, рйнпнбъцдмзд, опзрмнонлмзлъи, рлърктгЯ
и т.д.
Язык Епифания Премудрого в основном старославянский.
Здесь вы найдете и
и т.д.
Но, с другой стороны, здесь будет всегда
как в
древнерусской письменности. Это показывает, что Епифаний
Премудрый в такой же, если не в большей, мере следует тради
ции древнейшей русской письмен
ности XI—XII вв., с которой
он был хорошо знаком, чем новым книгам, привезенным из
Афона и балканских монастырей. На это указывает наличие та
ких форм, как
пЯрртегЯю), жЯактеЯюры
жЯактегЯюры), опдед
опдегд), опдопнбнет
Но он широко употребляет и формы, не свой
ственные живому языку и характерные именно для старинного
книжного языка. Тут прежде всего надо указать на такие арха
ические формы именительного падежа, как
чисто книжное словосочетание
нспнйщ гнапн пЯжтлзцдмщ;
употребляются формы со смягчением заднеязычных
, лмнж
широко встречаются наречия старославянского
(бдкылз, опзрмн, ж
кн, сЯцд),
а также формы имперфекта,
причем употребляются все формы совершенно правильно. Им
перфект сохраняется вплоть до XVIII в., но уже с конца XVI в.
будут встречаться ошибки, неразличение отдельных форм. Од
нако Епифаний Премудрый пишет еще в XV в., и у него формы
имперфекта употребляются безукоризненно
(едкЯчд, бфнеЯчд,
опзрсЯбЯчд, опзкдеЯчд).
В тех редких случаях, когда нужно
употребить множественное
число, он опять-таки образует его
(аъбЯфт, онцзчзфт, лнкюфтрю, впюгюфт).
Синтаксис «Жития Стефана Пермского» богат сложносо
чиненными и сложноподчиненными предложениями, широко
используются при
частные конструкции, начиная с оборота «да
«Въздрастьшу ему въ д
и въ чистот
и ц
ломудрии и
многы книгы почитавшу, ветхаго и новаго зав
та, и оттуду рас
мотривъ житие св
та сего маловре
менное и скоро минующее и
мимо ходящее, акы р
чнаа быстрина, или акы травный цв
апостолу глаголющу: мимо идеть слава мира сего, акы травный
тъ, и усше трава и цв
ъ ея отпаде; глаголъ же Господень пре
бываетъ в в
кы; и другому апостолу глаголющу: вс
м намъ яви
и основные библейские тексты. Для истории коми-пермяцкого
языка деятельность Стефана Пермского имеет большое значе
ние. Епифаний Премудрый был учеником Стефана Пермского,
свое житие, в отличие от других, он написал с искренним увле
чением, большим пафосом, да и с немалым литературным талан
Первое, что поражает читателя «Жития...»,
— изобилие
длиннейших слов, образованных из двух-трех корней. Слож
ные слова, по-видимому, очень редкие в древнейшем русском
языке, стали у нас более или менее обычными в эпоху первых
переводов с греческого в XI—XII вв. Однако тогда они были
вызваны необходимостью возможно точно передать греческие
сложные слова, так как старая византийская литература отли
чалась огромным количеством сложносоставных образований.
И надо сказать, что переводчики древнейшей поры, видимо,
чувствовавшие, что этот тип словообразования в чем-то чужд
русскому языку, нередко передавали греческие сложные слова
посредством двух-трех русских самостоятельных слов. В
тех
случаях, когда они не могли передать эти сложные слова по
стилистическим, ритмическим соображениям русскими сло
вами, они оставляли в русском переводе кальки с греческого.
Но в эпоху «второго южнославянского влияния» и старосла
вянской реставрации сложных слов стало очень много, что
связано с пристрастием к сложным словам в южнославянской
письменности, где они сделались чем-то вроде показателя при
Епифаний Премудрый усвоил этот же принцип и, желая при
дать «Житию Стефана Пермского» черты высокого стиля, ис
пользовал только известные, традиционные сложные слова, но и
множество сочинил сам. Такие слова, как
бдкдвкЯрмъи, рспЯрсн
сдподхы, апЯснкэазбъи, жЯйнмнгЯбдхы, гтчдонкджмЯю адрдгЯ,
он
мог усвоить из литературы
Но надо сказать, что его современни
ки уже начали вводить неслыханные, небывалые раньше слова,
стцдмнрмъи, бърнйнопдрснкымъи.
Епифаний Премудрый
по этому пути пошел дальше всех, и у него мы находим такие сло
гнапнпЯжтлмзцдмщ, рйнпнбъцдмзд, опзрмнонлмзлъи, рлърктгЯ
и т.д.
Язык Епифания Премудрого в основном старославянский.
Здесь вы найдете и
и т.д.
Но, с другой стороны, здесь будет всегда
как в
древнерусской письменности. Это показывает, что Епифаний
Премудрый в такой же, если не в большей, мере следует тради
ции древнейшей русской письмен
ности XI—XII вв., с которой
он был хорошо знаком, чем новым книгам, привезенным из
Афона и балканских монастырей. На это указывает наличие та
ких форм, как
пЯрртегЯю), жЯактеЯюры
жЯактегЯюры), опдед
опдегд), опдопнбнет
Но он широко употребляет и формы, не свой
ственные живому языку и характерные именно для старинного
книжного языка. Тут прежде всего надо указать на такие арха
ические формы именительного падежа, как
чисто книжное словосочетание
нспнйщ гнапн пЯжтлзцдмщ;
употребляются формы со смягчением заднеязычных
, лмнж
широко встречаются наречия старославянского
(бдкылз, опзрмн, ж
кн, сЯцд),
а также формы имперфекта,
причем употребляются все формы совершенно правильно. Им
перфект сохраняется вплоть до XVIII в., но уже с конца XVI в.
будут встречаться ошибки, неразличение отдельных форм. Од
нако Епифаний Премудрый пишет еще в XV в., и у него формы
имперфекта употребляются безукоризненно
(едкЯчд, бфнеЯчд,
опзрсЯбЯчд, опзкдеЯчд).
В тех редких случаях, когда нужно
употребить множественное
число, он опять-таки образует его
(аъбЯфт, онцзчзфт, лнкюфтрю, впюгюфт).
Синтаксис «Жития Стефана Пермского» богат сложносо
чиненными и сложноподчиненными предложениями, широко
используются при
частные конструкции, начиная с оборота «да
«Въздрастьшу ему въ д
и въ чистот
и ц
ломудрии и
многы книгы почитавшу, ветхаго и новаго зав
та, и оттуду рас
мотривъ житие св
та сего маловре
менное и скоро минующее и
мимо ходящее, акы р
чнаа быстрина, или акы травный цв
апостолу глаголющу: мимо идеть слава мира сего, акы травный
тъ, и усше трава и цв
ъ ея отпаде; глаголъ же Господень пре
бываетъ в в
кы; и другому апостолу глаголющу: вс
м намъ яви
тися подобаетъ предъ судищемъ Христовымъ, и еже въ святыхъ
евангелиихъ Господу глаголющу: иже кто оставить отца и ма
терь, жену и д
ти, братию и сестры, домы и им
ниа имени моего
ради, сторицею прииметъ, и животъ в
чный насл
дить... и про
чая ина многа таковаа и подобна симъ, яже въ святомъ писании
Это одно огромное предложение, включающее по крайней
мере десять причастных оборотов. В нем отсутствуют предложе
ния с лич
ными глаголами, которые мы по этому признаку могли
бы считать основными, управляющими синтаксическими цен
трами большого це
лого. Такие предложения есть только в цитате
лзлн згдсы ркЯбЯ лзпЯ рдвн... з трчд спЯбЯ з хб
сщ дю нсоЯгд,
а в
авторском тексте синтаксического центра нет. Все предложение
состоит из оборотов «дательный самостоятельный» и оборотов с
причастиями, которые мы сейчас называем обособленными при
частными оборотами. Это объяс
няется тем, что основой всего
периода является цитата, а все осталь
— вводящее описание к
ней, и эта цитата рассматривается не как нечто дополнительное,
Кроме таких сложных предложений с подчинением первой и
второй степени синтаксис Епифания Премудрого характеризу
ется еще широким использованием описательных конструкций,
состоящих из причастий с глаголом, который нельзя назвать
вспомогательным, а скорее надо назвать связкой. Например,
аючд тл
ю вкЯвнкЯсз спдлз южъйз.
Здесь сказуемое выражено
тремя словами:
имперфект,
инфинитив. Если
можно рассматривать как вспомо
гательный глагол (это тоже не бесспорно), то, во всяком случае,
являются полнозначными, вполне самостоя
Наконец, характеризуя синтаксис сочинения Епифания
рого, надо отметить изобилие союзов для выражения
Лексика «Жития Стефана Пермского» также в основном
славянская. Здесь много таких элементов, какие были со
всем неиз
вестны в общем языке, а также не были особенно ши
роко употребитель
ны в нашей старой письменности. Ряд слов,
несомненно, надо отнести уже к влиянию южнославянской
письменности. Скажем, сочетание
впджмщ гнапнгдсдкз
ная фигура.
Впджмщ
'кисть, гроздь винограда'; это конкретное
понятие в сочетании с
значит 'щедрый дар вся
ких добродетелей'. Слово
встречалось в XI—XIV вв. в
церковно-книжных текстах, а сочетание
впджмщ гна
было для русской письменности новым. Малоизвестное слово
дгзмщ йЯкнвдпщ
рядом поясняется словом
дгзмщ цыпмдхы, опнжбз
сдпЯ ртшЯ
— рЯмнл рбюшдммзйЯ
(последнее слово в указанном
значении было сравнительно ново). К старой книжной традиции
Аюфт ан б Одплз цдкнб
хъ... а
рнлщ лнкюфтрю, бнкчбд
мздлщ нгдпезлз ртшд, б
птэшд б а
рнбЯмзд з б цЯпнбЯмзд з б йт
бнкчбдмзд, йтгдрымзйщ
встречаются еще в «Повести
временных лет». Другой пример:
гнапн ед аъ аъкн мЯлщ, Яшд аъ
3. ОпнцзсЯисд § 1 вкЯбъ 3 тцдамзйЯ Д.В.
нбЯкдбрйни «Зрснпзю
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ» з одпдцзркзсд нрмнбмъд нскзцзю кз
сдпЯстпмнвн южъйЯ гнмЯхзнмЯкымнвн одпзнгЯ з мЯхзнмЯкымнвн кзсдпЯ
§ 1. ПРИНЦИПЫ РАЗГРАНИЧЕНИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО
ЯЗЫКА ДОНАЦИОНАЛЬНОЙ ЭПОХИ И ЛИТЕРАТУРНОГО
В конце XVII
— начале XVIII в. начинает складываться
русская нация и закладываются основы национального языка.
Формирование литературного национального языка
— процесс
длительный и слож
ный. Для этого необходимы определенные
условия, соответствующие экстралингвистические факторы.
Прежде всего это касается объеди
нения в прошлом разрознен
ных княжеств в единое целое, создания общих экономических
и торговых отношений, сплочения на основе этого территорий с
населением, говорящим на одном языке, устране
ния всяких пре
пятствий для его развития и свободного функцио
нирования, как
в бытовых условиях, так и в общегосударственном масштабе.
Фактически все указанные условия в конце XVII
— начале
XVIII в. были в России, которая к этому времени объединила
тися подобаетъ предъ судищемъ Христовымъ, и еже въ святыхъ
евангелиихъ Господу глаголющу: иже кто оставить отца и ма
терь, жену и д
ти, братию и сестры, домы и им
ниа имени моего
ради, сторицею прииметъ, и животъ в
чный насл
дить... и про
чая ина многа таковаа и подобна симъ, яже въ святомъ писании
Это одно огромное предложение, включающее по крайней
мере десять причастных оборотов. В нем отсутствуют предложе
ния с лич
ными глаголами, которые мы по этому признаку могли
бы считать основными, управляющими синтаксическими цен
трами большого це
лого. Такие предложения есть только в цитате
лзлн згдсы ркЯбЯ лзпЯ рдвн... з трчд спЯбЯ з хб
сщ дю нсоЯгд,
а в
авторском тексте синтаксического центра нет. Все предложение
состоит из оборотов «дательный самостоятельный» и оборотов с
причастиями, которые мы сейчас называем обособленными при
частными оборотами. Это объяс
няется тем, что основой всего
периода является цитата, а все осталь
— вводящее описание к
ней, и эта цитата рассматривается не как нечто дополнительное,
Кроме таких сложных предложений с подчинением первой и
второй степени синтаксис Епифания Премудрого характеризу
ется еще широким использованием описательных конструкций,
состоящих из причастий с глаголом, который нельзя назвать
вспомогательным, а скорее надо назвать связкой. Например,
аючд тл
ю вкЯвнкЯсз спдлз южъйз.
Здесь сказуемое выражено
тремя словами:
имперфект,
инфинитив. Если
можно рассматривать как вспомо
гательный глагол (это тоже не бесспорно), то, во всяком случае,
являются полнозначными, вполне самостоя
Наконец, характеризуя синтаксис сочинения Епифания
рого, надо отметить изобилие союзов для выражения
Лексика «Жития Стефана Пермского» также в основном
славянская. Здесь много таких элементов, какие были со
всем неиз
вестны в общем языке, а также не были особенно ши
роко употребитель
ны в нашей старой письменности. Ряд слов,
несомненно, надо отнести уже к влиянию южнославянской
письменности. Скажем, сочетание
впджмщ гнапнгдсдкз
ная фигура.
Впджмщ
'кисть, гроздь винограда'; это конкретное
понятие в сочетании с
значит 'щедрый дар вся
ких добродетелей'. Слово
встречалось в XI—XIV вв. в
церковно-книжных текстах, а сочетание
впджмщ гна
было для русской письменности новым. Малоизвестное слово
дгзмщ йЯкнвдпщ
рядом поясняется словом
дгзмщ цыпмдхы, опнжбз
сдпЯ ртшЯ
— рЯмнл рбюшдммзйЯ
(последнее слово в указанном
значении было сравнительно ново). К старой книжной традиции
Аюфт ан б Одплз цдкнб
хъ... а
рнлщ лнкюфтрю, бнкчбд
мздлщ нгдпезлз ртшд, б
птэшд б а
рнбЯмзд з б цЯпнбЯмзд з б йт
бнкчбдмзд, йтгдрымзйщ
встречаются еще в «Повести
временных лет». Другой пример:
гнапн ед аъ аъкн мЯлщ, Яшд аъ
3. ОпнцзсЯисд § 1 вкЯбъ 3 тцдамзйЯ Д.В.
нбЯкдбрйни «Зрснпзю
птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ» з одпдцзркзсд нрмнбмъд нскзцзю кз
сдпЯстпмнвн южъйЯ гнмЯхзнмЯкымнвн одпзнгЯ з мЯхзнмЯкымнвн кзсдпЯ
§ 1. ПРИНЦИПЫ РАЗГРАНИЧЕНИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО
ЯЗЫКА ДОНАЦИОНАЛЬНОЙ ЭПОХИ И ЛИТЕРАТУРНОГО
В конце XVII
— начале XVIII в. начинает складываться
русская нация и закладываются основы национального языка.
Формирование литературного национального языка
— процесс
длительный и слож
ный. Для этого необходимы определенные
условия, соответствующие экстралингвистические факторы.
Прежде всего это касается объеди
нения в прошлом разрознен
ных княжеств в единое целое, создания общих экономических
и торговых отношений, сплочения на основе этого территорий с
населением, говорящим на одном языке, устране
ния всяких пре
пятствий для его развития и свободного функцио
нирования, как
в бытовых условиях, так и в общегосударственном масштабе.
Фактически все указанные условия в конце XVII
— начале
XVIII в. были в России, которая к этому времени объединила
русское население в единое государство с централизованной
властью, общим рынком и экономикой, развивающимся произ
Основные лингвистические критерии различения литера
турного языка донационального периода и национального ли
тературного языка названы в работах Р.И. Аванесова, В.В. Ви
ноградова, Б. Гавранка, В. Георгиева, А. Едлички, М.М. Гухман,
Ф.П. Филина, В.Н. Ярцевой и других современных исследова
1. Древнерусская народность обладала тремя типами язы
ка: живая восточнославянская речь, отраженная в деловых
ках; церковнославянский язык (русифицированный
ский язык) и древнерусский литературный язык,
объединивший две языковые стихии (элементы книжного цер
В эпоху существования великорусской народности наблюда
ется билингвизм (двуязычие): славянизированный литератур
ный язык и совершенно иная по структуре живая разговорная
речь Москов
ского государства, нашедшая отражение в государ
Следовательно, в донациональный период развития русско
го литературного языка «границы литературного языка и на
родности не совпадают. Литературный язык далеко выходит за
пределы раз
говорной речи народности и может быть не соотно
Основным признаком литературного языка национального
да его развития является наличие единого литератур
ного языка, общего для всей нации, контактирующе
го с живой народной речью.
2. Сферы применения, общественные функции литератур
ного языка в донациональный период были ограниченны. На
пример, в Мос
ковском государстве деловые сферы обслуживал
приказный язык, публицистику, высокие жанры художествен
В национальную эпоху литературный язык поливален
тен, употребляется во всех сферах устного и пись
менного общения людей.
3. В донациональный период развития и в период форми
рования и существования национального литературного языка
наблюдается различное соотношение литературного языка и
диалектов. «Единые наддиалектные нормы русского литератур
ного языка складываются на базе московского говора, являюще
гося сложным соединением северных и южных великорусских
особенностей, развившего в себе также ряд новообразований»
Говор Москвы становится образцовым для жителей всех
торий России. Интересные сведения об этом находим в
«Новых ежемесячных сочинениях» 1787 г.: «Многие разных
Российских обла
стей жители, имея нужды, надобности и выго
ды пребывать в Москве, приняли вкус приноравливаться к та
мошним словам и наречию, а возвратясь в домы возбуждали в
своих соотчичах ревнование под
ражать разговору царственного
города. Без сомнения сие подража
ние до того распростерлось,
что каждой городской житель за стыд долженствовал почитать
пренебрежение неприноровления к сему новому, яко общему
уже языку, и всяк возымел как будто некоторое право оговари
вать и стыдить того, кто о том покажет нерадение или сделает в
выговоре ошибку...»
Р.И. Аванесов считал, что литературный язык, сложившись
на общенародной основе, по мере своего употребления начина
ет тормозить развитие новых явлений в диалектах. Постепенно
лекты перестают быть общим типом языка на данной терри
тории, так как часть населения овладевает нормами националь
Диалекты являются средством устного общения
определенных слоев населения, главным образом жи
телей сельских местностей. С распространением образования
диалекты начинают разрушаться и вытесняться уст
ной разновидностью литературного языка в ее раз
4. В донациональный период развития русский литератур
ный язык был чужд живой разговорной речи. Русский литера
турный национальный язык базируется на народной основе,
хотя широко использует формы, слова и синтаксические кон
русское население в единое государство с централизованной
властью, общим рынком и экономикой, развивающимся произ
Основные лингвистические критерии различения литера
турного языка донационального периода и национального ли
тературного языка названы в работах Р.И. Аванесова, В.В. Ви
ноградова, Б. Гавранка, В. Георгиева, А. Едлички, М.М. Гухман,
Ф.П. Филина, В.Н. Ярцевой и других современных исследова
1. Древнерусская народность обладала тремя типами язы
ка: живая восточнославянская речь, отраженная в деловых
ках; церковнославянский язык (русифицированный
ский язык) и древнерусский литературный язык,
объединивший две языковые стихии (элементы книжного цер
В эпоху существования великорусской народности наблюда
ется билингвизм (двуязычие): славянизированный литератур
ный язык и совершенно иная по структуре живая разговорная
речь Москов
ского государства, нашедшая отражение в государ
Следовательно, в донациональный период развития русско
го литературного языка «границы литературного языка и на
родности не совпадают. Литературный язык далеко выходит за
пределы раз
говорной речи народности и может быть не соотно
Основным признаком литературного языка национального
да его развития является наличие единого литератур
ного языка, общего для всей нации, контактирующе
го с живой народной речью.
2. Сферы применения, общественные функции литератур
ного языка в донациональный период были ограниченны. На
пример, в Мос
ковском государстве деловые сферы обслуживал
приказный язык, публицистику, высокие жанры художествен
В национальную эпоху литературный язык поливален
тен, употребляется во всех сферах устного и пись
менного общения людей.
3. В донациональный период развития и в период форми
рования и существования национального литературного языка
наблюдается различное соотношение литературного языка и
диалектов. «Единые наддиалектные нормы русского литератур
ного языка складываются на базе московского говора, являюще
гося сложным соединением северных и южных великорусских
особенностей, развившего в себе также ряд новообразований»
Говор Москвы становится образцовым для жителей всех
торий России. Интересные сведения об этом находим в
«Новых ежемесячных сочинениях» 1787 г.: «Многие разных
Российских обла
стей жители, имея нужды, надобности и выго
ды пребывать в Москве, приняли вкус приноравливаться к та
мошним словам и наречию, а возвратясь в домы возбуждали в
своих соотчичах ревнование под
ражать разговору царственного
города. Без сомнения сие подража
ние до того распростерлось,
что каждой городской житель за стыд долженствовал почитать
пренебрежение неприноровления к сему новому, яко общему
уже языку, и всяк возымел как будто некоторое право оговари
вать и стыдить того, кто о том покажет нерадение или сделает в
выговоре ошибку...»
Р.И. Аванесов считал, что литературный язык, сложившись
на общенародной основе, по мере своего употребления начина
ет тормозить развитие новых явлений в диалектах. Постепенно
лекты перестают быть общим типом языка на данной терри
тории, так как часть населения овладевает нормами националь
Диалекты являются средством устного общения
определенных слоев населения, главным образом жи
телей сельских местностей. С распространением образования
диалекты начинают разрушаться и вытесняться уст
ной разновидностью литературного языка в ее раз
4. В донациональный период развития русский литератур
ный язык был чужд живой разговорной речи. Русский литера
турный национальный язык базируется на народной основе,
хотя широко использует формы, слова и синтаксические кон
струкции церковно
славянского языка, сыгравшего чрезвычайно
важную роль в истории русского литературного языка. Следо
вательно, «русский нацио
нальный язык в XVII и XVIII вв. фор
мируется на основе синтеза всех жизнеспособных и историче
ски продуктивных элементов русской речевой культуры: живой
народной речи с ее областными диалек
тами, устного народно-
поэтического творчества, государственно-де
лового языка в его
разнообразных вариациях, стилей художествен
ной литературы
и церковнославянского типа языка с его разными функциональ
5. В донациональный период развития русского литератур
ного языка отсутствует образцовая устная речь. «Националь
ный язык как определенный исторический этап развития языка
народа включа
ет в себя литературный язык в его письменной и
устно-разговорной форме».
6. Единые орфоэпические, лексические и грамматические
нормы литературного языка, обязательные для каж
образованного человека, формируются в националь
ный
период развития языка.
7. На формирование русского литературного национально
го язы
ка большое влияние оказала художественная литерату
ра, так как роль писателей в процессе выработки единых норм,
в создании образцов литературного национального языка не
обычайно велика. «В литературном языке любой эпохи,
— от
мечает М.М.
Гухман,— имеются элементы отбора, но в условиях
формирования и развития национального языка отбор стано
вится особенно целенаправленным, а стремление к языковому
единству придает складывающейся норме общенациональный
характер. В этой связи общенациональная норма, воплощенная
в литературном языке, всегда является резуль
татом не стихий
ного процесса языкового развития, а до известной степени ис
кусственного отбора и вмешательства в этот стихийный про
8. После завершения формирования основы единого на
ного литературного языка началось формирование
его стилей
— функциональных разновидностей литератур
ного язы
ка, так как наличие сложной стилистической системы
предполагает единство литературного языка, создающего базу
9. «Только по отношению к национальному литературному
языку может быть выдвинут тезис об организующей и форми
рующей роли отдельных индивидуальностей (например, Пуш
кин в истории русско
го национального литературного язы
Однако следует отметить, что единый по структуре, по
ный по функциям литературный русский национальный
жился не сразу.
В истории русского национального языка мож
но вы
1) первоначальный период формирования: Петровская эпо
— 30-е гг. XVIII в.);
2) период унификации и кодификации употребления языко
вых элементов: ломоносовский период (40
— 70-е гг. XVIII в.) и
карамзинский период (70-е гг. XVIII в.
— первые десятилетия
3) завершение формирования русского литературного язы
ка: пушкинский период (20
— 40-е гг. XIX в.), послепушкинский
период (40-е гг. XIX в.
4) развитие русского литературного языка во второе десяти
дйхзю 4
Петровской эпохой обычно называют конец XVII
— три пер
вых десятилетия XVIII в., исходя из однородности этого перио
Для этой эпохи характерны прежде всего два основных про
цесса: демократи
зация русского литературного языка и интен
сивное проникновение в его состав иноязычных заимствова
— а также один значимый феномен
— отсутствие единых
языковых норм (языковая пестрота текстов), что вызывало у
струкции церковно
славянского языка, сыгравшего чрезвычайно
важную роль в истории русского литературного языка. Следо
вательно, «русский нацио
нальный язык в XVII и XVIII вв. фор
мируется на основе синтеза всех жизнеспособных и историче
ски продуктивных элементов русской речевой культуры: живой
народной речи с ее областными диалек
тами, устного народно-
поэтического творчества, государственно-де
лового языка в его
разнообразных вариациях, стилей художествен
ной литературы
и церковнославянского типа языка с его разными функциональ
5. В донациональный период развития русского литератур
ного языка отсутствует образцовая устная речь. «Националь
ный язык как определенный исторический этап развития языка
народа включа
ет в себя литературный язык в его письменной и
устно-разговорной форме».
6. Единые орфоэпические, лексические и грамматические
нормы литературного языка, обязательные для каж
образованного человека, формируются в националь
ный
период развития языка.
7. На формирование русского литературного национально
го язы
ка большое влияние оказала художественная литерату
ра, так как роль писателей в процессе выработки единых норм,
в создании образцов литературного национального языка не
обычайно велика. «В литературном языке любой эпохи,
— от
мечает М.М.
Гухман,— имеются элементы отбора, но в условиях
формирования и развития национального языка отбор стано
вится особенно целенаправленным, а стремление к языковому
единству придает складывающейся норме общенациональный
характер. В этой связи общенациональная норма, воплощенная
в литературном языке, всегда является резуль
татом не стихий
ного процесса языкового развития, а до известной степени ис
кусственного отбора и вмешательства в этот стихийный про
8. После завершения формирования основы единого на
ного литературного языка началось формирование
его стилей
— функциональных разновидностей литератур
ного язы
ка, так как наличие сложной стилистической системы
предполагает единство литературного языка, создающего базу
9. «Только по отношению к национальному литературному
языку может быть выдвинут тезис об организующей и форми
рующей роли отдельных индивидуальностей (например, Пуш
кин в истории русско
го национального литературного язы
Однако следует отметить, что единый по структуре, по
ный по функциям литературный русский национальный
жился не сразу.
В истории русского национального языка мож
но вы
1) первоначальный период формирования: Петровская эпо
— 30-е гг. XVIII в.);
2) период унификации и кодификации употребления языко
вых элементов: ломоносовский период (40
— 70-е гг. XVIII в.) и
карамзинский период (70-е гг. XVIII в.
— первые десятилетия
3) завершение формирования русского литературного язы
ка: пушкинский период (20
— 40-е гг. XIX в.), послепушкинский
период (40-е гг. XIX в.
4) развитие русского литературного языка во второе десяти
дйхзю 4
Петровской эпохой обычно называют конец XVII
— три пер
вых десятилетия XVIII в., исходя из однородности этого перио
Для этой эпохи характерны прежде всего два основных про
цесса: демократи
зация русского литературного языка и интен
сивное проникновение в его состав иноязычных заимствова
— а также один значимый феномен
— отсутствие единых
языковых норм (языковая пестрота текстов), что вызывало у
деятелей культуры, по крайней мере в конце периода, стремле
ние установить эти нормы.
В Петровскую эпоху особенно ярко проявляется тенденция
жения литературного языка с живой разговор
ной речью, которая была характерна и для русского литера
турного языка второй половины XVII в. Стремление отделить
гражданское от церковного, новое от архаического проявилось
в создании в 1708—1710 гг. гражданского печатного шрифта, в
котором были устранены буквы
— пси,
— омега, юс малый и
юс большой, введена буква е, вместо
введена буква я, узаконе
на буква э. Были округлены начертания букв, устранены титла,
введена новая система обозначения чисел: вместо букв
— араб
Однако, несмотря на ограничение функций церковнославян
ского языка, славянизированный литературный язык не пере
стает существо
вать. Старые языковые средства сосуществовали
в языке Петровской эпохи с новыми. В памятники, написанные
на старом славянизированном литературном языке
— славя
нороссийском, проникали единицы живой разговорной речи,
а в тексты, созданные в рамках так называемого граждан
посредственного наречия, проникали элементы славянорос
На славянороссийском языке по-прежнему создаются так
называемая школьная драматургия, многие научные переводы
и риторическая публицистика. Примером славянороссийского
языка являются проповеди Феофана Прокоповича. Например, в
«Слове похвальном о баталии Полтавской», «Слове в день Алек
сандра Невского», «Слове на погребение Петра» Ф.
вича используется церковнославянская лексика (вотще, в
на, отв
щать, хощу, св
ща, нощь, труждатися, раждатися, вижду,
езеро, единожды и т.д.). В этих проповедях широко представле
ны грамматические особенности книжного языка: аорист, им
перфект, перфект, формы причастий действительного и страда
тельного за
лога настоящего и прошедшего времени (презр
не видяи, покаряяйся, поб
жденъ), формы звательного падежа
при обращении (супостате, предателю, славо и т.п.). Например,
в «Слове похвальном о баталии Полтавской» 1717 г.: Достохвал
ное д
ло, слышателие, д
ло воистинну достохвалное, с радостию
и веселиемъ, и с должнымъ всесилному Богу благодарениемь,
тнюю творити память преславныя Полтавския виктории, сие
есть: всемирныя рода нашего славы, крайнего супостать нашихъ
На славянороссийском языке было написано большое чис
ло научных переводов: «География генеральная. Небесный и
земноводный круги с их свойствы и действы» 1718 г. (перевод
Ф. Поликарпова), «Философия естественная... яже на латин
ском языке Волфердом Сенгвердием издана бе, ныне же на
славенский язык
преведенная» 1718 г. (перевод В. Гоголева)
и некоторые др. Показателен пример из предисловия к «Лек
сикону треязычному» Ф. Поликарпова: Узр
въ сию книгу, лю
безный читателю, мнимъ, яко помыслиши: «Что се нын
ви
димъ невид
ное... Что пользуютъ намъ языцы иностраннии;
не доволенъ ли единъ нашъ славенский ко глаголанию... Но
молю тя, умолкни мало, и разв
яши такова негодования об
лакъ». В подобных текстах представлены многие лексемы и
формы, вышед
шие из живого употребления. Можно привести
также другие примеры: Егда Начальникъ, который учити бу
детъ, предъ фрунтомъ станетъ и молвитъ: слушай («Артикул
воинский»); Аристотелесъ у Плятона слушаше философии
двадесятъ л
тъ... Той егда вопрошаху его... («Апоффегмата»

сборник исторических рассказов 1716
г.); Глаголъ сей ложний,
яко не Владимиръ мой братъ естъ, но безбожний брато
убийца
(«Владимир» Ф. Прокоповича) и т.п.
Однако в Петровскую эпоху создается и новый тип пись
менного литературного языка
— гражданское посредственное
наречие, в котором сочетались элементы церковнославянского
языка, ста
рого государственного приказного языка и элементы
обиходной раз
говорной речи. К текстам, созданным на граж
данском посредственном наречии, относятся переводы многих
технических книг и учебников начала века: «Учение и практи
ка артилерии», «Книга мирозрения или мнение о небеснозем
ных глобусах», «Артикул воинский», «Приклады, како пишутся
деятелей культуры, по крайней мере в конце периода, стремле
ние установить эти нормы.
В Петровскую эпоху особенно ярко проявляется тенденция
жения литературного языка с живой разговор
ной речью, которая была характерна и для русского литера
турного языка второй половины XVII в. Стремление отделить
гражданское от церковного, новое от архаического проявилось
в создании в 1708—1710 гг. гражданского печатного шрифта, в
котором были устранены буквы
— пси,
— омега, юс малый и
юс большой, введена буква е, вместо
введена буква я, узаконе
на буква э. Были округлены начертания букв, устранены титла,
введена новая система обозначения чисел: вместо букв
— араб
Однако, несмотря на ограничение функций церковнославян
ского языка, славянизированный литературный язык не пере
стает существо
вать. Старые языковые средства сосуществовали
в языке Петровской эпохи с новыми. В памятники, написанные
на старом славянизированном литературном языке
— славя
нороссийском, проникали единицы живой разговорной речи,
а в тексты, созданные в рамках так называемого граждан
посредственного наречия, проникали элементы славянорос
На славянороссийском языке по-прежнему создаются так
называемая школьная драматургия, многие научные переводы
и риторическая публицистика. Примером славянороссийского
языка являются проповеди Феофана Прокоповича. Например, в
«Слове похвальном о баталии Полтавской», «Слове в день Алек
сандра Невского», «Слове на погребение Петра» Ф.
вича используется церковнославянская лексика (вотще, в
на, отв
щать, хощу, св
ща, нощь, труждатися, раждатися, вижду,
езеро, единожды и т.д.). В этих проповедях широко представле
ны грамматические особенности книжного языка: аорист, им
перфект, перфект, формы причастий действительного и страда
тельного за
лога настоящего и прошедшего времени (презр
не видяи, покаряяйся, поб
жденъ), формы звательного падежа
при обращении (супостате, предателю, славо и т.п.). Например,
в «Слове похвальном о баталии Полтавской» 1717 г.: Достохвал
ное д
ло, слышателие, д
ло воистинну достохвалное, с радостию
и веселиемъ, и с должнымъ всесилному Богу благодарениемь,
тнюю творити память преславныя Полтавския виктории, сие
есть: всемирныя рода нашего славы, крайнего супостать нашихъ
На славянороссийском языке было написано большое чис
ло научных переводов: «География генеральная. Небесный и
земноводный круги с их свойствы и действы» 1718 г. (перевод
Ф. Поликарпова), «Философия естественная... яже на латин
ском языке Волфердом Сенгвердием издана бе, ныне же на
славенский язык
преведенная» 1718 г. (перевод В. Гоголева)
и некоторые др. Показателен пример из предисловия к «Лек
сикону треязычному» Ф. Поликарпова: Узр
въ сию книгу, лю
безный читателю, мнимъ, яко помыслиши: «Что се нын
ви
димъ невид
ное... Что пользуютъ намъ языцы иностраннии;
не доволенъ ли единъ нашъ славенский ко глаголанию... Но
молю тя, умолкни мало, и разв
яши такова негодования об
лакъ». В подобных текстах представлены многие лексемы и
формы, вышед
шие из живого употребления. Можно привести
также другие примеры: Егда Начальникъ, который учити бу
детъ, предъ фрунтомъ станетъ и молвитъ: слушай («Артикул
воинский»); Аристотелесъ у Плятона слушаше философии
двадесятъ л
тъ... Той егда вопрошаху его... («Апоффегмата»

сборник исторических рассказов 1716
г.); Глаголъ сей ложний,
яко не Владимиръ мой братъ естъ, но безбожний брато
убийца
(«Владимир» Ф. Прокоповича) и т.п.
Однако в Петровскую эпоху создается и новый тип пись
менного литературного языка
— гражданское посредственное
наречие, в котором сочетались элементы церковнославянского
языка, ста
рого государственного приказного языка и элементы
обиходной раз
говорной речи. К текстам, созданным на граж
данском посредственном наречии, относятся переводы многих
технических книг и учебников начала века: «Учение и практи
ка артилерии», «Книга мирозрения или мнение о небеснозем
ных глобусах», «Артикул воинский», «Приклады, како пишутся
В текстах произведений, созданных в рамках «гражданского
посредственного наречия», употребляются слова и формы слов,
тующие в живой разговорной речи. Например, в письме Пе
тра I к Екатерине от 25 апреля 1712 г.: Катеринушка, другъ мой,
здравствуй! Мы, слава Богу, здоровы, толко з
ло тежело жить,
ибо я л
вшею не ум
ю влад
ть, а в адной правой рук
принуж
денъ держать шпагу и перо; а помочников сколко, сама знаешь.
В газете «Ведомости» 2 января 1703 г.: Индейский царь послалъ
в дарахъ великому Государю на
шему слона, и иныхъ вещей не
мало. Изъ града Шемахи отпущенъ онъ въ Астрахань сухимъ пу
темъ. В подобных текстах преоблада
ют формы глаголов второго
лица единственного числа с флексиями -ешь, -ишь, новые фор
мы прошедшего времени глагола, новые формы множественного
числа: Ахъ, дражайшая, всего св
та мил
йша, как ты пребыва
ешь, а своего мил
йшего друга въ св
жива зр
ти не чаешь!;
И за ту науку на корабляхъ старшимъ пребывалъ; По его проше
нию былъ командированъ съ прочими матросами, И поставлены
были вс
младшие матросы по домамъ купецкимъ («Гистория о
российском матросе Василии Кориотском»); Та дама до вашей
тлости прислала, которая с вами амуръ восприяла («Коме
о графе Фарсоне»). Употребляются слова живой разго
речи. Например, в драме «Сципио африкан»: [Эрсил:] Ахъ! Ахъ!
Какого я тамъ вижу пареня, приходящего? Так называе
мое «по
средственное наречие» используется не только в текстах дело
вой и научно-популярной литературы, но и в художественной
Важная особенность литературного языка Пет
ровской эпо
— активные процессы заимствования. Основной поток за
имствований из западноевропейских языков относится к концу
— первой четверти XVIII в. и связан с реформами Петра во
всех областях жизни. В текстах Петровской эпохи представлена
иноязычная лексика различных тематических групп слов: 1) бы
товая лексика (бульон, галстух, камин, конфета (конфект), кофе
(кафа, кафе, кофей, кафей), магазин, парик, шоколад); 2) воен
ная лексика (армия (армея, армей), артиллерия, баталия, гене
рал, дивизия, казарма, мундир, шпага); 3) научная и техническая
терминология (алгебра, ариф
метика, атом, вулкан, геометрия,
глобус, нуль, пульс, циркуль, винт, кран, клейстер, машина, ма
нуфактура); 4) общественно-политическая и административная
лексика (конституция, нация, оппозиция, патриот, революция,
губернатор, министр, полиция, провинция, прокурор, сенат);
термины литературы, культуры и искусства (ария, балет, гим
назия, картина, компози
ция, концерт, опера, симфония, сцена,
театр). По поводу употребления подобных единиц Н.А. Смир
нов писал: «Хотя прежние дьяки, окольничьи, воеводы влачат
еще свое существование в Москве и других старых городах, но
рядом с ними теперь в новой столице являются и новые люди,
которым присваиваются и новые чины, взятые с иностранно
го. Так появляются теперь «администратор, актуариус, асессор,
тор, бухгалтер, герольдмейстер, губернатор, инспектор, ка
мергер, канцлер, ландгевдинг, маклер, министр, полицмейстер,
президент, префект, ратман» и другие более или менее важные
«особы», во главе которых стоит сам «император». Все эти «пер
соны» в своих «ампте, архиве, гофгерихте, губернии, канцеля
рии, коллегиуме, комиссии, конторе, ратуше, сенате, синоде» и
в других административных учреждениях, которые заменили
недавние думы и приказы, «адре
суют, акредитуют, апробуют,
баллотируют, конфискуют, корреспондуют, претендуют, секон
дируют, трактуют, экзавторуют, штрафуют» и т.д. «инкогнито, в
конвертах, пакетах» разные «акты, акциденции, амнистии, апел
ляции, аренды, векселя, облигации, ордеры, проекты, рапорты,
тарифы и т.п.».
Создавая свои произведения в рамках «посредственного
чия», авторы и переводчики не могли обойтись без элемен
тов славянороссийского языка и заимствований; авторы тек
стов, созданных в рамках славянороссийского языка, не могли
обойтись без элементов «граж
данского наречия» и тех же заим
ствований, в результате чего самой характерной чертою языка
Петровской эпохи можно считать отсутствие единых норм и
языковую и стилистическую неоднородность текстов. В речи в
одном тексте и даже в одном предложении нередко соседство
вали слова, относящиеся к народной речи, высокие, книжные
слова и слова заимствованные: «Вчерась вы компанию веселу
имели, а по отшествии оной бились на дуели», «Что мне веща
В текстах произведений, созданных в рамках «гражданского
посредственного наречия», употребляются слова и формы слов,
тующие в живой разговорной речи. Например, в письме Пе
тра I к Екатерине от 25 апреля 1712 г.: Катеринушка, другъ мой,
здравствуй! Мы, слава Богу, здоровы, толко з
ло тежело жить,
ибо я л
вшею не ум
ю влад
ть, а в адной правой рук
принуж
денъ держать шпагу и перо; а помочников сколко, сама знаешь.
В газете «Ведомости» 2 января 1703 г.: Индейский царь послалъ
в дарахъ великому Государю на
шему слона, и иныхъ вещей не
мало. Изъ града Шемахи отпущенъ онъ въ Астрахань сухимъ пу
темъ. В подобных текстах преоблада
ют формы глаголов второго
лица единственного числа с флексиями -ешь, -ишь, новые фор
мы прошедшего времени глагола, новые формы множественного
числа: Ахъ, дражайшая, всего св
та мил
йша, как ты пребыва
ешь, а своего мил
йшего друга въ св
жива зр
ти не чаешь!;
И за ту науку на корабляхъ старшимъ пребывалъ; По его проше
нию былъ командированъ съ прочими матросами, И поставлены
были вс
младшие матросы по домамъ купецкимъ («Гистория о
российском матросе Василии Кориотском»); Та дама до вашей
тлости прислала, которая с вами амуръ восприяла («Коме
о графе Фарсоне»). Употребляются слова живой разго
речи. Например, в драме «Сципио африкан»: [Эрсил:] Ахъ! Ахъ!
Какого я тамъ вижу пареня, приходящего? Так называе
мое «по
средственное наречие» используется не только в текстах дело
вой и научно-популярной литературы, но и в художественной
Важная особенность литературного языка Пет
ровской эпо
— активные процессы заимствования. Основной поток за
имствований из западноевропейских языков относится к концу
— первой четверти XVIII в. и связан с реформами Петра во
всех областях жизни. В текстах Петровской эпохи представлена
иноязычная лексика различных тематических групп слов: 1) бы
товая лексика (бульон, галстух, камин, конфета (конфект), кофе
(кафа, кафе, кофей, кафей), магазин, парик, шоколад); 2) воен
ная лексика (армия (армея, армей), артиллерия, баталия, гене
рал, дивизия, казарма, мундир, шпага); 3) научная и техническая
терминология (алгебра, ариф
метика, атом, вулкан, геометрия,
глобус, нуль, пульс, циркуль, винт, кран, клейстер, машина, ма
нуфактура); 4) общественно-политическая и административная
лексика (конституция, нация, оппозиция, патриот, революция,
губернатор, министр, полиция, провинция, прокурор, сенат);
термины литературы, культуры и искусства (ария, балет, гим
назия, картина, компози
ция, концерт, опера, симфония, сцена,
театр). По поводу употребления подобных единиц Н.А. Смир
нов писал: «Хотя прежние дьяки, окольничьи, воеводы влачат
еще свое существование в Москве и других старых городах, но
рядом с ними теперь в новой столице являются и новые люди,
которым присваиваются и новые чины, взятые с иностранно
го. Так появляются теперь «администратор, актуариус, асессор,
тор, бухгалтер, герольдмейстер, губернатор, инспектор, ка
мергер, канцлер, ландгевдинг, маклер, министр, полицмейстер,
президент, префект, ратман» и другие более или менее важные
«особы», во главе которых стоит сам «император». Все эти «пер
соны» в своих «ампте, архиве, гофгерихте, губернии, канцеля
рии, коллегиуме, комиссии, конторе, ратуше, сенате, синоде» и
в других административных учреждениях, которые заменили
недавние думы и приказы, «адре
суют, акредитуют, апробуют,
баллотируют, конфискуют, корреспондуют, претендуют, секон
дируют, трактуют, экзавторуют, штрафуют» и т.д. «инкогнито, в
конвертах, пакетах» разные «акты, акциденции, амнистии, апел
ляции, аренды, векселя, облигации, ордеры, проекты, рапорты,
тарифы и т.п.».
Создавая свои произведения в рамках «посредственного
чия», авторы и переводчики не могли обойтись без элемен
тов славянороссийского языка и заимствований; авторы тек
стов, созданных в рамках славянороссийского языка, не могли
обойтись без элементов «граж
данского наречия» и тех же заим
ствований, в результате чего самой характерной чертою языка
Петровской эпохи можно считать отсутствие единых норм и
языковую и стилистическую неоднородность текстов. В речи в
одном тексте и даже в одном предложении нередко соседство
вали слова, относящиеся к народной речи, высокие, книжные
слова и слова заимствованные: «Вчерась вы компанию веселу
имели, а по отшествии оной бились на дуели», «Что мне веща
ешь, камордин (камердинер) приятны?», «Тогда царевич скочил
на свои резвыя ноги и дал по обычаю всем комплимент...». Упо
треблялись как устаревшие, архаические нормы, так и новые.
Так, в обращении мы можем видеть, как рядом употребляется
устаревшая форма звательного падежа и форма именительного
падежа, который ее заменил в русском языке: «Любезный
генерал-лейтенант». При образовании форм падежей мо
гут употребляться рядом формы архаические и совпадающие с
современными: «Царского Величества указ о беглых драгунах,
ОпнцзсЯисд рсЯсыэ К.О. Юйтазмрйнвн з одпдцзркзсд мЯзанкдд жмЯ
цзлъд, р двн снцйз жпдмзю, рнрсЯбкюэшзд южъйнбни рзстЯхзз Одспнб
ПАСТПМНВН
1. Реформа литературного языка, которая назревала уже в
XVII в., стала совершенно неизбежной в обстановке всей преоб
Распространение европейского просвещения, развитие нау
ки и техники создавали необходимость в переводе и составле
нии таких книг, содержание которых не могло быть выражено
средствами церковнославянского языка с его лексикой и семан
тикой, порожденной церковно-религиозным мировоззрением,
с его грамматической системой, оторванной от живого языка.
Новая, светская, идеология требовала соответственно и ново
го, светского, литературного языка. С другой стороны, широкий
размах просветительской деятельности Петра требовал литера
турного языка, доступного для широких слоев общества, а цер
2. В поисках основы для нового литературного языка Петр
и его сотрудники обратились к московскому деловому языку.
Московский деловой язык отличался нужными качествами: во-
первых, это был язык русский, т.е. доступный, понятный для
широких слоев общества; во-вторых, это был язык светский,
свободный от символики церковно-религиозного мировоззре
ния. Очень важно было то, что московский деловой язык уже
получил общегосударственное значение и еще в XVII в. под
вергся литературной обработке. Может быть, лучше всех вы
разил смысл и направление реформы литературного языка при
I один из его сотрудников, Мусин-Пушкин, который ука
зывал переводчику «Географии»: «Со всем усердием трудися, и
высоких слов славенских не надобеть, но посольского приказу
употреби слова». При Петре I литературный язык получает рус
скую национальную основу. Господство церковнославянского
3. Однако было бы совершенно неправильно думать, что ли
тературный язык, получивший русскую национальную основу,
вовсе исключал употребление церковнославянских слов и обо
ротов. Церковнославянские слова и обороты употреблялись в
литературном языке Петровской эпохи в значительном количе
стве, частью по традиции, частью для обозначения отвлеченных
понятий, частью для выражения высокого в своей основе лите
ратурного языка, употреблялись как элементы этого языка. Пре
делы употребления и функция церковнославянских элементов
в литературном языке Петровской эпохи не были достаточно
определены. Определение места церковнославянских элемен
тов в системе русского литературного языка принадлежит уже
4. Обращение к московскому деловому языку как к основе
нового литературного языка еще не решало всех стоящих перед
новым литературным языком задач. Московский деловой язык
был, если можно так выразиться, языком «специального назна
чения». Он вырос в практике московских канцелярий, в зако
нодательной деятельности московского правительства и был
приспособлен для обслуживания лишь определенных, специ
фических, сторон общественной жизни
— всякого рода деловых
сношений. С этим связана и значительная бедность, односторон
ность его словарного состава, а также однообразие и малая вы
ешь, камордин (камердинер) приятны?», «Тогда царевич скочил
на свои резвыя ноги и дал по обычаю всем комплимент...». Упо
треблялись как устаревшие, архаические нормы, так и новые.
Так, в обращении мы можем видеть, как рядом употребляется
устаревшая форма звательного падежа и форма именительного
падежа, который ее заменил в русском языке: «Любезный
генерал-лейтенант». При образовании форм падежей мо
гут употребляться рядом формы архаические и совпадающие с
современными: «Царского Величества указ о беглых драгунах,
ОпнцзсЯисд рсЯсыэ К.О. Юйтазмрйнвн з одпдцзркзсд мЯзанкдд жмЯ
цзлъд, р двн снцйз жпдмзю, рнрсЯбкюэшзд южъйнбни рзстЯхзз Одспнб
ПАСТПМНВН
1. Реформа литературного языка, которая назревала уже в
XVII в., стала совершенно неизбежной в обстановке всей преоб
Распространение европейского просвещения, развитие нау
ки и техники создавали необходимость в переводе и составле
нии таких книг, содержание которых не могло быть выражено
средствами церковнославянского языка с его лексикой и семан
тикой, порожденной церковно-религиозным мировоззрением,
с его грамматической системой, оторванной от живого языка.
Новая, светская, идеология требовала соответственно и ново
го, светского, литературного языка. С другой стороны, широкий
размах просветительской деятельности Петра требовал литера
турного языка, доступного для широких слоев общества, а цер
2. В поисках основы для нового литературного языка Петр
и его сотрудники обратились к московскому деловому языку.
Московский деловой язык отличался нужными качествами: во-
первых, это был язык русский, т.е. доступный, понятный для
широких слоев общества; во-вторых, это был язык светский,
свободный от символики церковно-религиозного мировоззре
ния. Очень важно было то, что московский деловой язык уже
получил общегосударственное значение и еще в XVII в. под
вергся литературной обработке. Может быть, лучше всех вы
разил смысл и направление реформы литературного языка при
I один из его сотрудников, Мусин-Пушкин, который ука
зывал переводчику «Географии»: «Со всем усердием трудися, и
высоких слов славенских не надобеть, но посольского приказу
употреби слова». При Петре I литературный язык получает рус
скую национальную основу. Господство церковнославянского
3. Однако было бы совершенно неправильно думать, что ли
тературный язык, получивший русскую национальную основу,
вовсе исключал употребление церковнославянских слов и обо
ротов. Церковнославянские слова и обороты употреблялись в
литературном языке Петровской эпохи в значительном количе
стве, частью по традиции, частью для обозначения отвлеченных
понятий, частью для выражения высокого в своей основе лите
ратурного языка, употреблялись как элементы этого языка. Пре
делы употребления и функция церковнославянских элементов
в литературном языке Петровской эпохи не были достаточно
определены. Определение места церковнославянских элемен
тов в системе русского литературного языка принадлежит уже
4. Обращение к московскому деловому языку как к основе
нового литературного языка еще не решало всех стоящих перед
новым литературным языком задач. Московский деловой язык
был, если можно так выразиться, языком «специального назна
чения». Он вырос в практике московских канцелярий, в зако
нодательной деятельности московского правительства и был
приспособлен для обслуживания лишь определенных, специ
фических, сторон общественной жизни
— всякого рода деловых
сношений. С этим связана и значительная бедность, односторон
ность его словарного состава, а также однообразие и малая вы
разительность его синтаксиса. Между тем новый литературный
язык предназначался для выражения самого разнообразного
— и научного, и философского, и художественно-
литературного. Новый литературный язык должен был быть
оплодотворен, обогащен множеством слов, оборотов, синтакси
ческих конструкций, для того чтобы стать подлинно гибким и
многосторонним средством выражения мысли. Предстоял длин
ный и трудный путь развития, а в Петровскую эпоху были сдела
В Петровскую эпоху громадное значение для формирова
ния и обогащения литературного языка получили развитые на
циональные языки Западной Европы, что вполне согласуется с
общим духом реформ Петра, прорубавшего «окно в Европу» из
5. В XVII в. сношения России с западноевропейскими страна
ми значительно усилились. В XVII в. в русский язык проникает
целый ряд иностранных слов (военные и ремесленные термины,
названия некоторых бытовых предметов и др.). К концу века,
накануне Петровской реформы, западноевропейские влияния
значительно выросли. Однако иностранные слова оставались за
пределами литературного языка, обращались, главным образом,
в разговорной речи. Иностранные влияния не играли конструк
тивной, организующей роли в развитии литературного языка.
Знание иностранных языков было распространено очень мало.
Григорий Котошихин был недалек от истины, когда заявлял: «А
иным языкам, латинскому, греческому, неметцкого, и некоторых
кроме русского, научения в Российском государстве не бывает».
Знающие иностранные языки исчислялись единицами. На заня
тия иностранными языками смотрели подозрительно, опасаясь,
что вместе с ними проникнет в умы москвичей католическая или
6. Этот резкий перелом во взглядах на иностранные языки
прекрасно выразил один из виднейших деятелей Петровской
— Феофан Прокопович. С горделивым пафосом он ука
зывал, что «хотя прежде сего кроме российского языка книг чи
тания и писма никто из российского народа не умел, и, боле, то в
зазор, нежели за искусство почитано, но ныне видим и самого его
величество немецким языком глаголющего, и несколько тыся
щей подданных его российского народа, мужеска и женска полу,
искусных разных европейских языков, якоже латинского, гре
ческого, французского, немецкого, итальянского, английского и
голландского, и такого притом обхождения, что непостыдно мо
гут равняться со всеми другими европеискими народы... И
сто того, что кроме церковных книг, почитай никакая другая в
России не печатывано, ныне многие не токмо на чужестранных
языках, но и на славенороссийском, тщанием и повелением его
7. В Петровскую эпоху в русский язык вошли многочислен
ные иностранные слова, в значительной степени сохранившиеся
и до нашего времени. Это были слова для выражения новых по
нятий в науке и технике, в военном и морском деле, в админи
страции, в искусстве и т.д. С петровских времен существуют в
нашем языке такие иностранные слова, как алгебра, оптика, гло
бус, апоплексия, ланцет, компас, крейсер, порт, корпус, армия,
гвардия, кавалерия, атаковать, штурмовать, комиссия, контора,
акт, аренда, проект, рапорт, тариф и мн.др. Заимствование этих
слов было явлением прогрессивным; эти слова обогащали рус
ский литературный язык. Развитие русской жизни требовало
обозначения новых понятий, и естественно было взять эти обо
значения (слова) из тех языков, где они уже были, у тех народов,
8. Но в Петровскую же эпоху новоиспеченные «европей
цы» стали бестолково увлекаться употреблением иностранных
слов в русской речи, загромождая ее иностранными словами
без смысла и без нужды. Эта мода на иностранные слова была
отрицательным, уродливым явлением; она особенно распро
странилась у аристократов, длительно бывавших за границей,
видевших свой идеал в щеголях и щеголихах европейских
столиц и выражавших своей иностранщиной оторванность от
народа и пренебрежение к нему. Петр резко отрицательно от
носился к загромождению речи иностранными словами, тем
более что оно приводило часто к невозможности понять на
писанное; он писал, например, своему послу Рудаковскому:
«В реляциях твоих употребляешь ты зело многие польские и
разительность его синтаксиса. Между тем новый литературный
язык предназначался для выражения самого разнообразного
— и научного, и философского, и художественно-
литературного. Новый литературный язык должен был быть
оплодотворен, обогащен множеством слов, оборотов, синтакси
ческих конструкций, для того чтобы стать подлинно гибким и
многосторонним средством выражения мысли. Предстоял длин
ный и трудный путь развития, а в Петровскую эпоху были сдела
В Петровскую эпоху громадное значение для формирова
ния и обогащения литературного языка получили развитые на
циональные языки Западной Европы, что вполне согласуется с
общим духом реформ Петра, прорубавшего «окно в Европу» из
5. В XVII в. сношения России с западноевропейскими страна
ми значительно усилились. В XVII в. в русский язык проникает
целый ряд иностранных слов (военные и ремесленные термины,
названия некоторых бытовых предметов и др.). К концу века,
накануне Петровской реформы, западноевропейские влияния
значительно выросли. Однако иностранные слова оставались за
пределами литературного языка, обращались, главным образом,
в разговорной речи. Иностранные влияния не играли конструк
тивной, организующей роли в развитии литературного языка.
Знание иностранных языков было распространено очень мало.
Григорий Котошихин был недалек от истины, когда заявлял: «А
иным языкам, латинскому, греческому, неметцкого, и некоторых
кроме русского, научения в Российском государстве не бывает».
Знающие иностранные языки исчислялись единицами. На заня
тия иностранными языками смотрели подозрительно, опасаясь,
что вместе с ними проникнет в умы москвичей католическая или
6. Этот резкий перелом во взглядах на иностранные языки
прекрасно выразил один из виднейших деятелей Петровской
— Феофан Прокопович. С горделивым пафосом он ука
зывал, что «хотя прежде сего кроме российского языка книг чи
тания и писма никто из российского народа не умел, и, боле, то в
зазор, нежели за искусство почитано, но ныне видим и самого его
величество немецким языком глаголющего, и несколько тыся
щей подданных его российского народа, мужеска и женска полу,
искусных разных европейских языков, якоже латинского, гре
ческого, французского, немецкого, итальянского, английского и
голландского, и такого притом обхождения, что непостыдно мо
гут равняться со всеми другими европеискими народы... И
сто того, что кроме церковных книг, почитай никакая другая в
России не печатывано, ныне многие не токмо на чужестранных
языках, но и на славенороссийском, тщанием и повелением его
7. В Петровскую эпоху в русский язык вошли многочислен
ные иностранные слова, в значительной степени сохранившиеся
и до нашего времени. Это были слова для выражения новых по
нятий в науке и технике, в военном и морском деле, в админи
страции, в искусстве и т.д. С петровских времен существуют в
нашем языке такие иностранные слова, как алгебра, оптика, гло
бус, апоплексия, ланцет, компас, крейсер, порт, корпус, армия,
гвардия, кавалерия, атаковать, штурмовать, комиссия, контора,
акт, аренда, проект, рапорт, тариф и мн.др. Заимствование этих
слов было явлением прогрессивным; эти слова обогащали рус
ский литературный язык. Развитие русской жизни требовало
обозначения новых понятий, и естественно было взять эти обо
значения (слова) из тех языков, где они уже были, у тех народов,
8. Но в Петровскую же эпоху новоиспеченные «европей
цы» стали бестолково увлекаться употреблением иностранных
слов в русской речи, загромождая ее иностранными словами
без смысла и без нужды. Эта мода на иностранные слова была
отрицательным, уродливым явлением; она особенно распро
странилась у аристократов, длительно бывавших за границей,
видевших свой идеал в щеголях и щеголихах европейских
столиц и выражавших своей иностранщиной оторванность от
народа и пренебрежение к нему. Петр резко отрицательно от
носился к загромождению речи иностранными словами, тем
более что оно приводило часто к невозможности понять на
писанное; он писал, например, своему послу Рудаковскому:
«В реляциях твоих употребляешь ты зело многие польские и
другие иностранные слова и термины, за которыми самого дела
выразуметь невозможно: того ради тебе впредь реляции свои к
нам писать все российским языком, не употребляя иностран
9. Наиболее наглядно и, если так можно выразиться, матери
ально проявилась преобразовательная деятельность Петра в об
ласти литературного языка в реформе алфавита. Петр отменил
церковнославянскую азбуку и заменил ее новой, так называемой
гражданской. Реформа состояла в том, что ряд церковнославян
ских букв и значков был изъят вовсе, а остальным был придан
внешний облик западноевропейских букв. Церковнославянская
азбука сохранилась лишь в собственно церковных книгах. Ре
форма азбуки проходила не без сопротивления со стороны кос
ных ревнителей старины, и не случайно, что еще в 1748
г. извест
ный писатель и ученый XVII в. В.К. Тредиаковский, младший
современник Петра I, посвятил большое сочинение защите но
вой азбуки. Тредиаковский прекрасно понял смысл реформы ал
фавита: «Петр Великий,
— говорит он,
— не оставил и того, чтоб
ему не приложить старания своего и о фигуре наших букв. Видя
толь красную (т.е. красивую) печать в европейских книгах, по
тщился и нашу также сделать подобную... Прекрасная была сия
самая первая печать: кругла, мерна, чиста. Словом, совершенно
уподоблена такой, какова во французских и голландских типо
графиях употребляется». Реформа азбуки выражала, с одной
стороны, разрыв с церковнославянщиной, а с другой
— европе
изацию литературного языка. Это были две стороны одного и
10. Забота о доступности литературного языка, о понятно
сти, «внятности» издаваемых книг, особенно переводных, про
никает всю литературную деятельность Петра и его сотрудни
ков. Но эта забота имеет в виду, конечно, не широкие народные
массы, а новую интеллигенцию, которую выращивал Петр. Не
следует приписывать реформам Петра, строившего государство
дворян и купцов, действительно демократическое значение. Лю
бопытно, однако, что, озабоченные проведением политической и
религиозно-нравственной пропаганды среди народа, Петр и его
сотрудники впервые в истории русского общества отчетливо по
ставили вопрос об издании книжек специально «для народа», о
11. Феофан Прокопович утверждал, например, что «всеко
нечная нужда есть имети некие краткие и простым человеком
уразумительные и ясные книжицы, в которых бы содержалось
все, что к народному наставлению довольно есть»; существую
щие «книжицы» подобного рода он считал неудачными, потому
что «писано не просторечно и для того простым не вельми внят
но». Сам Петр, обращаясь к синоду по поводу издания катехи
зиса, указывал: «Чтобы просто написать, так чтоб и поселянин
знал, или на двое: поселянам простяе, а в городах покрасивее для
12. Литературный язык Петровской эпохи в отношении
нетических и грамматических норм представлял собою еще
трую неорганизованную картину. Но, связанный с живым
русским языком, он по мере установления все большего един
ства в самом живом языке, в первую очередь в языке Москвы,
выработал в более позднее время стройную систему норм, ко
торая была, наконец, закреплена впервые в грамматике Ломо
Петров язык был национальным литературным языком в
том смысле, что в его основе лежал русский язык (а не церков
нославянский), но это был национальный язык, находящийся в
периоде стройки, организации, потому что он не имел еще уста
новившихся и зафиксированных в грамматиках фонетических и
дйхзю 5
нлнмнрнбЯ б зрснпзз птррйнвн
К середине XVIII в. складывается новая система морфоло
гических норм литературного языка. Система эта во многом
была ориентирована на живую разговорную речь. Огромную
роль в формировании морфологических норм сыграла изданная
другие иностранные слова и термины, за которыми самого дела
выразуметь невозможно: того ради тебе впредь реляции свои к
нам писать все российским языком, не употребляя иностран
9. Наиболее наглядно и, если так можно выразиться, матери
ально проявилась преобразовательная деятельность Петра в об
ласти литературного языка в реформе алфавита. Петр отменил
церковнославянскую азбуку и заменил ее новой, так называемой
гражданской. Реформа состояла в том, что ряд церковнославян
ских букв и значков был изъят вовсе, а остальным был придан
внешний облик западноевропейских букв. Церковнославянская
азбука сохранилась лишь в собственно церковных книгах. Ре
форма азбуки проходила не без сопротивления со стороны кос
ных ревнителей старины, и не случайно, что еще в 1748
г. извест
ный писатель и ученый XVII в. В.К. Тредиаковский, младший
современник Петра I, посвятил большое сочинение защите но
вой азбуки. Тредиаковский прекрасно понял смысл реформы ал
фавита: «Петр Великий,
— говорит он,
— не оставил и того, чтоб
ему не приложить старания своего и о фигуре наших букв. Видя
толь красную (т.е. красивую) печать в европейских книгах, по
тщился и нашу также сделать подобную... Прекрасная была сия
самая первая печать: кругла, мерна, чиста. Словом, совершенно
уподоблена такой, какова во французских и голландских типо
графиях употребляется». Реформа азбуки выражала, с одной
стороны, разрыв с церковнославянщиной, а с другой
— европе
изацию литературного языка. Это были две стороны одного и
10. Забота о доступности литературного языка, о понятно
сти, «внятности» издаваемых книг, особенно переводных, про
никает всю литературную деятельность Петра и его сотрудни
ков. Но эта забота имеет в виду, конечно, не широкие народные
массы, а новую интеллигенцию, которую выращивал Петр. Не
следует приписывать реформам Петра, строившего государство
дворян и купцов, действительно демократическое значение. Лю
бопытно, однако, что, озабоченные проведением политической и
религиозно-нравственной пропаганды среди народа, Петр и его
сотрудники впервые в истории русского общества отчетливо по
ставили вопрос об издании книжек специально «для народа», о
11. Феофан Прокопович утверждал, например, что «всеко
нечная нужда есть имети некие краткие и простым человеком
уразумительные и ясные книжицы, в которых бы содержалось
все, что к народному наставлению довольно есть»; существую
щие «книжицы» подобного рода он считал неудачными, потому
что «писано не просторечно и для того простым не вельми внят
но». Сам Петр, обращаясь к синоду по поводу издания катехи
зиса, указывал: «Чтобы просто написать, так чтоб и поселянин
знал, или на двое: поселянам простяе, а в городах покрасивее для
12. Литературный язык Петровской эпохи в отношении
нетических и грамматических норм представлял собою еще
трую неорганизованную картину. Но, связанный с живым
русским языком, он по мере установления все большего един
ства в самом живом языке, в первую очередь в языке Москвы,
выработал в более позднее время стройную систему норм, ко
торая была, наконец, закреплена впервые в грамматике Ломо
Петров язык был национальным литературным языком в
том смысле, что в его основе лежал русский язык (а не церков
нославянский), но это был национальный язык, находящийся в
периоде стройки, организации, потому что он не имел еще уста
новившихся и зафиксированных в грамматиках фонетических и
дйхзю 5
нлнмнрнбЯ б зрснпзз птррйнвн
К середине XVIII в. складывается новая система морфоло
гических норм литературного языка. Система эта во многом
была ориентирована на живую разговорную речь. Огромную
роль в формировании морфологических норм сыграла изданная
в 1757
г. «Российская грамматика» М.В. Ломоносова
— первая
русская научная грамматика. В ней были четко сформулирова
ны и узаконены как единственно правильные нормы собственно
русского, а не церковнославянского формоупотребления, сло
«Российская грамматика» состоит из шести «наставлений».
— «О человеческом слове вообще» представляет фоне
тическое учение (главы «О голосе, «О выговоре и неразделимых
частях человеческого слова»), а глава «О знаменательных частях
человеческого слова» посвящена системе частей речи. Выделя
ются две основные части речи
— имена и глаголы. Среди имен
выделяются имена существительные, имена прилагательные,
имена числительные. Выделены также местоимения, причастия,
В первое наставление входит также глава «О сложении
нательных частей слова», посвященная синтаксису слово
сочетания. М.В. Ломоносов считает, что синтаксис предложения
относится к риторике, хотя все-таки перечислены виды перио
дов: одночленные, двучленные, тричленные и четыречленные.
Второе наставление («О чтении и правописании россий
ском») состоит из глав «О азбуке российской» (в составе алфа
вита даны 30 букв, в том числе
однако еще
нет букв
ш, ь,
О произношении букв российских», «О складах и речениях»
учение о слогоделении, «О знаках» (названы точка, запятая, две
точки, точка с запятой, знак вопросительный, удивительный,
то есть восклицательный, единительный
— дефис, вместитель
Сформулированные в «Российской грамматике» морфологи
ческие нормы русского языка в основном совпадают с современ
ными. Это относится, например, к формам склонения существи
тельных и спряжений глаголов, которые совпадают с формами,
приведенными в «Русской грамматике» 1980 года: Так, третье
наставление в грамматике М.В. Ломоносова («О имени») почти
не отличается от разделов подобного рода в современных грам
матиках русского языка.
1) Даны только две формы числа
— единственное и множе
2) Описаны 6 падежей и указано, что звательный совпадает с
именительным. Кроме того, введен новый термин: предлож
3) Парадигмы склонения совпадают с современными (на
пример, в «Русской грамматике» 1980 г.): И.
Р.
Твор.
4) Выделены четыре типа склонения имен существитель
— как в современных грамматиках, однако в особый тип
нения выделено изменение имен существительных средне
го рода типа
рдлю, апдлю
, которые мы определяем как «разно
Хотя словоизменение прилагательного в «Российской грам
матике» также близко к современному, отличий от современных
форм несколь
ко больше: дано окончание
-Явн (зрсзммЯвн)
дительного падежа мужского рода, а в единственном числе
и именительном падеже множественного числа женского рода
кроме окончаний
-ни, -ди, -ъд, -зд
представлены вариантные
В системе имен числительных отличается от современного
склонение числительных сорок, девяносто, сто (д. п.
— сороку,
сорокомъ, п. п.
— о сорок
и полтора, которые имеют полную
В четвертом наставлении («О глаголе») представлены со
впадающие с современными морфо
логические категории рус
ского глагола (времени, накло
нения, лица, числа, залога и
рода). Однако видо-временные отно
шения в системе русского
глагола еще не сложились, поэтому категория вида не описана,
зато, по словам М.В.
Ломносова, «времен имеют российские
глаголы десять: осмь от простых, да два от сложенных; от про
стых, 1)
спюрт, вкнсЯэ, апнрЯэ, окдшт
; 2) прошедшее
спюр, вкнсЯк, апнрЯк, окдрйЯк
; 3) прошедшее
спюфмтк, вкнмтк, апнрзк, окдрмтк
; 4) давно прошед
шее первое:
фзбЯк, вкЯсъбЯк, апЯръбЯк, окдрйзбЯк
; 5) давно
прошедшее вто
аъбЯкн спюр, аъбЯкн вкнсЯк, апнрЯк, окдрйЯк
давно прошед
шее третие:
аъбЯкн спюръбЯк, вкЯсъбЯк, апЯръ
бЯк, окдрйзбЯк
; 7)
будущее неопределенное:
атгт спюрсз; рсЯмт
вкнсЯсы, апнрЯсы, окдрйЯсы
; 8) будущее однократное:
спюфмт,
в 1757
г. «Российская грамматика» М.В. Ломоносова
— первая
русская научная грамматика. В ней были четко сформулирова
ны и узаконены как единственно правильные нормы собственно
русского, а не церковнославянского формоупотребления, сло
«Российская грамматика» состоит из шести «наставлений».
— «О человеческом слове вообще» представляет фоне
тическое учение (главы «О голосе, «О выговоре и неразделимых
частях человеческого слова»), а глава «О знаменательных частях
человеческого слова» посвящена системе частей речи. Выделя
ются две основные части речи
— имена и глаголы. Среди имен
выделяются имена существительные, имена прилагательные,
имена числительные. Выделены также местоимения, причастия,
В первое наставление входит также глава «О сложении
нательных частей слова», посвященная синтаксису слово
сочетания. М.В. Ломоносов считает, что синтаксис предложения
относится к риторике, хотя все-таки перечислены виды перио
дов: одночленные, двучленные, тричленные и четыречленные.
Второе наставление («О чтении и правописании россий
ском») состоит из глав «О азбуке российской» (в составе алфа
вита даны 30 букв, в том числе
однако еще
нет букв
ш, ь,
О произношении букв российских», «О складах и речениях»
учение о слогоделении, «О знаках» (названы точка, запятая, две
точки, точка с запятой, знак вопросительный, удивительный,
то есть восклицательный, единительный
— дефис, вместитель
Сформулированные в «Российской грамматике» морфологи
ческие нормы русского языка в основном совпадают с современ
ными. Это относится, например, к формам склонения существи
тельных и спряжений глаголов, которые совпадают с формами,
приведенными в «Русской грамматике» 1980 года: Так, третье
наставление в грамматике М.В. Ломоносова («О имени») почти
не отличается от разделов подобного рода в современных грам
матиках русского языка.
1) Даны только две формы числа
— единственное и множе
2) Описаны 6 падежей и указано, что звательный совпадает с
именительным. Кроме того, введен новый термин: предлож
3) Парадигмы склонения совпадают с современными (на
пример, в «Русской грамматике» 1980 г.): И.
Р.
Твор.
4) Выделены четыре типа склонения имен существитель
— как в современных грамматиках, однако в особый тип
нения выделено изменение имен существительных средне
го рода типа
рдлю, апдлю
, которые мы определяем как «разно
Хотя словоизменение прилагательного в «Российской грам
матике» также близко к современному, отличий от современных
форм несколь
ко больше: дано окончание
-Явн (зрсзммЯвн)
дительного падежа мужского рода, а в единственном числе
и именительном падеже множественного числа женского рода
кроме окончаний
-ни, -ди, -ъд, -зд
представлены вариантные
В системе имен числительных отличается от современного
склонение числительных сорок, девяносто, сто (д. п.
— сороку,
сорокомъ, п. п.
— о сорок
и полтора, которые имеют полную
В четвертом наставлении («О глаголе») представлены со
впадающие с современными морфо
логические категории рус
ского глагола (времени, накло
нения, лица, числа, залога и
рода). Однако видо-временные отно
шения в системе русского
глагола еще не сложились, поэтому категория вида не описана,
зато, по словам М.В.
Ломносова, «времен имеют российские
глаголы десять: осмь от простых, да два от сложенных; от про
стых, 1)
спюрт, вкнсЯэ, апнрЯэ, окдшт
; 2) прошедшее
спюр, вкнсЯк, апнрЯк, окдрйЯк
; 3) прошедшее
спюфмтк, вкнмтк, апнрзк, окдрмтк
; 4) давно прошед
шее первое:
фзбЯк, вкЯсъбЯк, апЯръбЯк, окдрйзбЯк
; 5) давно
прошедшее вто
аъбЯкн спюр, аъбЯкн вкнсЯк, апнрЯк, окдрйЯк
давно прошед
шее третие:
аъбЯкн спюръбЯк, вкЯсъбЯк, апЯръ
бЯк, окдрйзбЯк
; 7)
будущее неопределенное:
атгт спюрсз; рсЯмт
вкнсЯсы, апнрЯсы, окдрйЯсы
; 8) будущее однократное:
спюфмт,
вкнмт, апнчт, окдрмт
. От сложенных, 9) прошедшее совершенное,
от
; будущее совершенное:
». Есте
ственно, отсутствие категории вида заставляет описывать фор
мы времени глаголов разного вида как разные времена.
В пятом наставлении «О вспомогательных или служебных
частях слова» рассматривается словоизменение местоимений,
также в основном совпадающее с современным (в современном
русском языке устарели формы местоимений родительного па
дежа единственного числа
и форма именительного падежа
Последнее наставление («О сочинении частей слова») по
Следовательно, можно утверждать, что в середине XVIII в.
основа морфологической системы современ
ного русского языка
уже сложилась, и это дало возможность М. В. Ломоносову опи
сать эту систему в «Российской грамматике». С другой стороны,
следует учитывать влияние «Российской грамматики» на уста
новление единых мор
фологических норм для всех типов русско
Важно отметить, что «Российская грамматика» имеет нор
тивно-стилистический характер (не случайно ее называют пер
вой русской научной нормативно-стилистической граммати
кой), так как в ней не только указаны объективно существующие
в языке того времени формы, но и рекомендованы к употребле
нию в каком-либо стиле орфоэпические или морфологические
Грамматико-стилистическая теория М.В. Ломносова основа
на на дихотомическом принципе, то есть рекомендуется один из
двух вариантов, характерных для «высокого» или «простого»
стиля. Так, в области произношения в высоком стиле рекомен
дуется произносить Г как фрикативное, в простом
— как взрыв
ное. Различия существуют и в области акцентологии: например,
в высоком стиле предпочтительней ударение п
друга, уж
ся, а простом
— совпадающее с современным. От стиля зависит
1) выбор окончаний
в родительном падеже един
ственного числа имен существительных мужского рода (§ 172:
«Происшедшие от глаголов употребительнее имеют в родитель
и тем больше оное принимают, чем далее от славенского
отходят, а славенские, в разговорах мало употребляемые, лучше
Я: пЯжлЯфщ, пЯжлЯфт; цдрщ, цдрт; бжвкюгщ, бжвкюгт; бзжвщ,
бзжвт; вптжщ, вптжт; онопдйщ онопдйт; одпдмнрщ, одпдмнрт; бнжпЯрсщ,
2) выбор
или у в предложном падеже един
ственного числа имен существительных мужского рода (§ 190:
«Как во многих других случаях, так и здесь наблюдать надле
жит, что в штиле высоком, где российский язык к славенскому
клонится, окончание на
преимуществует:
нцзшдммнд бщ внпм
жкЯсн; езсы бщ гнл
АнвЯ бъчмЯвн; бщ онс
кзхЯ сптгщ рнбдп
чЯсы; рйпъсы бщ пнб
жЯбзрсз; фнгзсы бщ рб
кзхЯ Внронгмю
но те же слова в простом слоге или в обыкновенных разговорах
больше в предложном
любят:
гщ бщ внпмт окЯбзсы; бщ онст
3) образование или необразование форм синтетической пре
восходной степени прилагательного (§ 215: «Славенский рассу
дительный и превосходный степень на
мало употребляются
кроме важного и высокого стиля, особливо в стихах:
ичiи, опдрб
ичiи, бърнцЯичiи, опдбърнцЯичiи,
ичiи, опдназкым
Но здесь должно иметь осто
рожность, чтобы сего не употребить в прилагательных низ
кого знаменования или в неупотребительных в славенском
языке и не сказать: блекл
йшiй, преблекл
йшiй, прытчайшiй,
препрытчайшiй и сим подобных. Притом ведать должно, что
кончащиеся на
и без предлога
больше превосходного,
4) образование или необразование форм действительных
причастий настоящего времени (440: «Действительного зало
га времени настоящего причастия, кончащиеся на
, произ
водятся от глаголов славенского происхождения:
озчтшiи, озсЯэшiи
, а весьма непристойно от простых россий
5) образование или необразование форм страдательных при
частий настоящего времени (§ 444: «Страдательные причастия
настоящие, кончащиеся на
, происходят также только от
вкнмт, апнчт, окдрмт
. От сложенных, 9) прошедшее совершенное,
от
; будущее совершенное:
». Есте
ственно, отсутствие категории вида заставляет описывать фор
мы времени глаголов разного вида как разные времена.
В пятом наставлении «О вспомогательных или служебных
частях слова» рассматривается словоизменение местоимений,
также в основном совпадающее с современным (в современном
русском языке устарели формы местоимений родительного па
дежа единственного числа
и форма именительного падежа
Последнее наставление («О сочинении частей слова») по
Следовательно, можно утверждать, что в середине XVIII в.
основа морфологической системы современ
ного русского языка
уже сложилась, и это дало возможность М. В. Ломоносову опи
сать эту систему в «Российской грамматике». С другой стороны,
следует учитывать влияние «Российской грамматики» на уста
новление единых мор
фологических норм для всех типов русско
Важно отметить, что «Российская грамматика» имеет нор
тивно-стилистический характер (не случайно ее называют пер
вой русской научной нормативно-стилистической граммати
кой), так как в ней не только указаны объективно существующие
в языке того времени формы, но и рекомендованы к употребле
нию в каком-либо стиле орфоэпические или морфологические
Грамматико-стилистическая теория М.В. Ломносова основа
на на дихотомическом принципе, то есть рекомендуется один из
двух вариантов, характерных для «высокого» или «простого»
стиля. Так, в области произношения в высоком стиле рекомен
дуется произносить Г как фрикативное, в простом
— как взрыв
ное. Различия существуют и в области акцентологии: например,
в высоком стиле предпочтительней ударение п
друга, уж
ся, а простом
— совпадающее с современным. От стиля зависит
1) выбор окончаний
в родительном падеже един
ственного числа имен существительных мужского рода (§ 172:
«Происшедшие от глаголов употребительнее имеют в родитель
и тем больше оное принимают, чем далее от славенского
отходят, а славенские, в разговорах мало употребляемые, лучше
Я: пЯжлЯфщ, пЯжлЯфт; цдрщ, цдрт; бжвкюгщ, бжвкюгт; бзжвщ,
бзжвт; вптжщ, вптжт; онопдйщ онопдйт; одпдмнрщ, одпдмнрт; бнжпЯрсщ,
2) выбор
или у в предложном падеже един
ственного числа имен существительных мужского рода (§ 190:
«Как во многих других случаях, так и здесь наблюдать надле
жит, что в штиле высоком, где российский язык к славенскому
клонится, окончание на
преимуществует:
нцзшдммнд бщ внпм
жкЯсн; езсы бщ гнл
АнвЯ бъчмЯвн; бщ онс
кзхЯ сптгщ рнбдп
чЯсы; рйпъсы бщ пнб
жЯбзрсз; фнгзсы бщ рб
кзхЯ Внронгмю
но те же слова в простом слоге или в обыкновенных разговорах
больше в предложном
любят:
гщ бщ внпмт окЯбзсы; бщ онст
3) образование или необразование форм синтетической пре
восходной степени прилагательного (§ 215: «Славенский рассу
дительный и превосходный степень на
мало употребляются
кроме важного и высокого стиля, особливо в стихах:
ичiи, опдрб
ичiи, бърнцЯичiи, опдбърнцЯичiи,
ичiи, опдназкым
Но здесь должно иметь осто
рожность, чтобы сего не употребить в прилагательных низ
кого знаменования или в неупотребительных в славенском
языке и не сказать: блекл
йшiй, преблекл
йшiй, прытчайшiй,
препрытчайшiй и сим подобных. Притом ведать должно, что
кончащиеся на
и без предлога
больше превосходного,
4) образование или необразование форм действительных
причастий настоящего времени (440: «Действительного зало
га времени настоящего причастия, кончащиеся на
, произ
водятся от глаголов славенского происхождения:
озчтшiи, озсЯэшiи
, а весьма непристойно от простых россий
5) образование или необразование форм страдательных при
частий настоящего времени (§ 444: «Страдательные причастия
настоящие, кончащиеся на
, происходят также только от
глаголов российских, у славян в употреблении бывших, напр.:
мцЯдлъи, озчдлъи, озсЯдлъи, оЯгЯдлъи, бзгзлъи, мнрзлъи
но по большей части приличнее полагаются в риторических и
стихотворческих сочинениях, нежели в простом штиле или в
просторечии. От российских глаголов, у славян в употреблении
не бывших, произведенные, напр.:
спнвЯдлъи, йЯцЯдлъи, лЯпЯд
«Российская грамматика»
— одно из произведений, в кото
рых сформулирована стилистическая теория М.В. Ломоносова
(грамматико-стилистическая). Лексико-стилистическая теория
этого ученого, известная прежде всего как «теория трех стилей»
и сыгравшая очень важную роль в истории рус
ского литера
турного языка, сформулирована в таких его произвдениях, как
«Предисловие о пользе книг церковных в российском языке»,
«Письмо о правилах российского стихотворства», «О качествах
стихотворца рассуждение» и в «Кратком руководстве к красно
Теория трех стилей разделяла литературный язык на три сти
— высокий, средний (посредственный) и низкий. При этом
используются два принципа отбора слов: прежде всего этимоло
гический и стилистический. Вот как пишет об этом сам М.В.
моносов в «Предисловии о пользе книг церковных в российском
«Как материи, которые словом человеческим изображаются,
различествуют по мере разной своей важности, так и российский
язык чрез употребление книг церковных по приличности имеет
разные степени: высокий, посредственный и низкий. Сие проис
К первому причитаются, которые у древних славян и ныне у
россиян общеупотребительны, например: бог, слава, рука, ныне,
Ко второму принадлежат, кои хотя обще употребляются
мало, а особливо в разговорах, однако всем грамотным людям
вразумительны, например: отверзаю, господень, насажден
ный, взываю. Неупотребительные и весьма обетшалые отсюда
выключаются, как: обаваю, рясны, овогда, свене и сим подоб
К третьему роду относятся, которых нет в остатках славен
ского языка, то есть в церковных книгах, например: говорю,
ручей, который, пока, лишь. Выключаются отсюда презренные
слова, которых ни в каком штиле употребить непристойно, как
От рассудительного употребления и разбору сих трех родов
речений рождаются три штиля: высокий, посредственный и низ
Первый составляется из речений славенороссийских, то есть
употребительных в обоих наречиях, и из славенских, россия
нам вразумительных и не весьма обетшалых. Сим штилем со
ставляться должны героические поэмы, оды, прозаичные речи
о важных материях, которым они от обыкновенной простоты к
важному великолепию возвышаются. Сим штилем преимуще
ствует российский язык перед многими нынешними европей
скими, пользуясь языком славенским из книг церковных.
Средний штиль состоять должен из речений, больше в рос
сийском языке употребительных, куда можно принять некото
рые речения славенские, в высоком штиле употребительные,
однако с великою осторожностию, чтобы слог не казался на
дутым. Равным образом употребить в нем можно низкие слова,
однако остерегаться, чтобы не опуститься в подлость. И, словом,
в сем штиле должно наблюдать всевозможную равность, кото
рая особливо тем теряется, когда речение славенское положено
будет подле российского простонародного. Сим штилем писать
все театральные сочинения, в которых требуется обыкновенное
человеческое слово к живому представлению действия. Однако
может и первого рода штиль иметь в них место, где потребно изо
бразить геройство и высокие мысли; в нежностях должно от того
удаляться. Стихотворные дружеские письма, сатиры, эклоги и
элегии сего штиля больше должны держаться. В прозе предла
гать им пристойно описания дел достопамятных и учений благо
Низкий штиль принимает речения третьего рода, то есть
которых нет в славенском диалекте, смешивая со средними, и
от славенских обще не употребительных вовсе удаляться по
пристойности материй, каковы суть комедии, увеселительные
глаголов российских, у славян в употреблении бывших, напр.:
мцЯдлъи, озчдлъи, озсЯдлъи, оЯгЯдлъи, бзгзлъи, мнрзлъи
но по большей части приличнее полагаются в риторических и
стихотворческих сочинениях, нежели в простом штиле или в
просторечии. От российских глаголов, у славян в употреблении
не бывших, произведенные, напр.:
спнвЯдлъи, йЯцЯдлъи, лЯпЯд
«Российская грамматика»
— одно из произведений, в кото
рых сформулирована стилистическая теория М.В. Ломоносова
(грамматико-стилистическая). Лексико-стилистическая теория
этого ученого, известная прежде всего как «теория трех стилей»
и сыгравшая очень важную роль в истории рус
ского литера
турного языка, сформулирована в таких его произвдениях, как
«Предисловие о пользе книг церковных в российском языке»,
«Письмо о правилах российского стихотворства», «О качествах
стихотворца рассуждение» и в «Кратком руководстве к красно
Теория трех стилей разделяла литературный язык на три сти
— высокий, средний (посредственный) и низкий. При этом
используются два принципа отбора слов: прежде всего этимоло
гический и стилистический. Вот как пишет об этом сам М.В.
моносов в «Предисловии о пользе книг церковных в российском
«Как материи, которые словом человеческим изображаются,
различествуют по мере разной своей важности, так и российский
язык чрез употребление книг церковных по приличности имеет
разные степени: высокий, посредственный и низкий. Сие проис
К первому причитаются, которые у древних славян и ныне у
россиян общеупотребительны, например: бог, слава, рука, ныне,
Ко второму принадлежат, кои хотя обще употребляются
мало, а особливо в разговорах, однако всем грамотным людям
вразумительны, например: отверзаю, господень, насажден
ный, взываю. Неупотребительные и весьма обетшалые отсюда
выключаются, как: обаваю, рясны, овогда, свене и сим подоб
К третьему роду относятся, которых нет в остатках славен
ского языка, то есть в церковных книгах, например: говорю,
ручей, который, пока, лишь. Выключаются отсюда презренные
слова, которых ни в каком штиле употребить непристойно, как
От рассудительного употребления и разбору сих трех родов
речений рождаются три штиля: высокий, посредственный и низ
Первый составляется из речений славенороссийских, то есть
употребительных в обоих наречиях, и из славенских, россия
нам вразумительных и не весьма обетшалых. Сим штилем со
ставляться должны героические поэмы, оды, прозаичные речи
о важных материях, которым они от обыкновенной простоты к
важному великолепию возвышаются. Сим штилем преимуще
ствует российский язык перед многими нынешними европей
скими, пользуясь языком славенским из книг церковных.
Средний штиль состоять должен из речений, больше в рос
сийском языке употребительных, куда можно принять некото
рые речения славенские, в высоком штиле употребительные,
однако с великою осторожностию, чтобы слог не казался на
дутым. Равным образом употребить в нем можно низкие слова,
однако остерегаться, чтобы не опуститься в подлость. И, словом,
в сем штиле должно наблюдать всевозможную равность, кото
рая особливо тем теряется, когда речение славенское положено
будет подле российского простонародного. Сим штилем писать
все театральные сочинения, в которых требуется обыкновенное
человеческое слово к живому представлению действия. Однако
может и первого рода штиль иметь в них место, где потребно изо
бразить геройство и высокие мысли; в нежностях должно от того
удаляться. Стихотворные дружеские письма, сатиры, эклоги и
элегии сего штиля больше должны держаться. В прозе предла
гать им пристойно описания дел достопамятных и учений благо
Низкий штиль принимает речения третьего рода, то есть
которых нет в славенском диалекте, смешивая со средними, и
от славенских обще не употребительных вовсе удаляться по
пристойности материй, каковы суть комедии, увеселительные
эпиграммы, песни, в прозе дружеские письма, описание обык
новенных дел. Простонародные низкие слова могут иметь в
них место по рассмотрению. Но всего сего подробное показа
ние надлежит до нарочного наставления о чистоте российского
Выделив 5 групп лексики, М.В. Ломоносов рекомендует упо
треблять только 3. Следует обратить внимание на то, что упо
требление слов «подлых» автором «Предисловия о пользе книг
церковных в российском языке» допускается, хотя и ограни
ченно, а вот слов устаревших, хотя бы это были самые высокие
— нет. Несмотря на то, что, по Ломоносову, церков
нославянский язык
— воспреемник и передатчик культурных
традиций античности и христианства, несмотря на то, что роль
его в развитии русского языка огромна, основной язык любой
коммуникации для него русский.
Необходимо отметить также, что, немотря на то, что различ
ные группы лексики довольно строго распределяются по сти
лям, в среднем стиле оказывается возможным употреблять сло
ва фактически всех групп, которые М.В. Ломоносов выделяет
как существующие в современном ему русском языке.
Лексика была ядром стилистической системы, предложен
ной и описан
ной М.В. Ломоносовым. Грамматические приметы
высокого и низкого стилей менее четко противо
стоят друг дру
гу, число форм и синтаксических конструкций, за
крепленных за
тем или иным стилем, значительно меньше числа общеупотре
Теория трех стилей была важна для развития языка в целом:
она ограничила употребление архаических церковнославян
ских слов, которые часто были непонятны уже современникам
Ломоносова (овогда
иногда, рясны
— женские украше
ния и т.д.), дала права литературного гражданства русскому
языку, допустила в язык просторечие. Роль теории трех стилей
в становлении стилистической системы современного русского
языка достаточно велика. Именно на основе норм словоупотре
бления и грамматики среднего (простого) стиля, выделенного
Ломоносовым, формируется в дальнейшем норма русского ли
ОпнцзсЯисд оЯпЯвпЯу 4 вкЯбъ 4 ймзвз А.А. Тродмрйнвн «
нцдпй зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ (Ф—ФIФ бб.)» з рунплт
кзптисд, б цдл, р снцйз жпдмзю ьснвн ЯбснпЯ, рнрснюкЯ «южъйнбЯю опн
§ 4. Онзрйз йнлопнлзррмъф пдчдмзи.
жъйнбЯю опнвпЯл
нлнмнрнбЯ: опндйхзю мЯ кзсдпЯстпмъи южъй хдпйнб
ркЯбюмрйн-птррйнвн гбтюжъцзю
Так обозначились полярно противоположные пути форми
рования русского литературного языка; оба они связаны с име
нем Тредиаковского. В деятельности Тредиаковского во
заложены предпосылки последующих концепций рус
литературного языка, определяющие экстремальные возмож
ности его эволюции. Как мы видели, вначале Треди
ориентируется на разговорное употребление и отка
зывается от
использования славянизмов; затем, напротив, он ориентируется
на церковнославянский язык и отталкивается от разговорного
языка. Попытка примирить эти концепции содержится в про
грамме М.В. Ломоносова (вторая половина 1750-х гг.), которая
имеет, таким образом, компромиссный характер: эта программа
направлена на объединение в рам
ках русского литературного
Языковая программа Ломоносова изложена в двух его со
чинениях, очень близких по времени написания, а именно в
«Российской грамматике» (1757 г.) и в трактате «О пользе книг
церковных в российском языке» (1758 г.). Эти сочине
ния суще
ственно отличаются как по объему, так и по своему характеру: в
«Российской грамматике» мы имеем попытку последовательно
го описания русского литературного языка; между тёдо, в трак
тате «О пользе книг...» представлена программная концепция,
которая призвана определить принципы формирования русско
го литературного языка. Это объясняет некоторые принципи
альные отличия между дан
ными сочинениями, прежде всего в
эпиграммы, песни, в прозе дружеские письма, описание обык
новенных дел. Простонародные низкие слова могут иметь в
них место по рассмотрению. Но всего сего подробное показа
ние надлежит до нарочного наставления о чистоте российского
Выделив 5 групп лексики, М.В. Ломоносов рекомендует упо
треблять только 3. Следует обратить внимание на то, что упо
требление слов «подлых» автором «Предисловия о пользе книг
церковных в российском языке» допускается, хотя и ограни
ченно, а вот слов устаревших, хотя бы это были самые высокие
— нет. Несмотря на то, что, по Ломоносову, церков
нославянский язык
— воспреемник и передатчик культурных
традиций античности и христианства, несмотря на то, что роль
его в развитии русского языка огромна, основной язык любой
коммуникации для него русский.
Необходимо отметить также, что, немотря на то, что различ
ные группы лексики довольно строго распределяются по сти
лям, в среднем стиле оказывается возможным употреблять сло
ва фактически всех групп, которые М.В. Ломоносов выделяет
как существующие в современном ему русском языке.
Лексика была ядром стилистической системы, предложен
ной и описан
ной М.В. Ломоносовым. Грамматические приметы
высокого и низкого стилей менее четко противо
стоят друг дру
гу, число форм и синтаксических конструкций, за
крепленных за
тем или иным стилем, значительно меньше числа общеупотре
Теория трех стилей была важна для развития языка в целом:
она ограничила употребление архаических церковнославян
ских слов, которые часто были непонятны уже современникам
Ломоносова (овогда
иногда, рясны
— женские украше
ния и т.д.), дала права литературного гражданства русскому
языку, допустила в язык просторечие. Роль теории трех стилей
в становлении стилистической системы современного русского
языка достаточно велика. Именно на основе норм словоупотре
бления и грамматики среднего (простого) стиля, выделенного
Ломоносовым, формируется в дальнейшем норма русского ли
ОпнцзсЯисд оЯпЯвпЯу 4 вкЯбъ 4 ймзвз А.А. Тродмрйнвн «
нцдпй зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ (Ф—ФIФ бб.)» з рунплт
кзптисд, б цдл, р снцйз жпдмзю ьснвн ЯбснпЯ, рнрснюкЯ «южъйнбЯю опн
§ 4. Онзрйз йнлопнлзррмъф пдчдмзи.
жъйнбЯю опнвпЯл
нлнмнрнбЯ: опндйхзю мЯ кзсдпЯстпмъи южъй хдпйнб
ркЯбюмрйн-птррйнвн гбтюжъцзю
Так обозначились полярно противоположные пути форми
рования русского литературного языка; оба они связаны с име
нем Тредиаковского. В деятельности Тредиаковского во
заложены предпосылки последующих концепций рус
литературного языка, определяющие экстремальные возмож
ности его эволюции. Как мы видели, вначале Треди
ориентируется на разговорное употребление и отка
зывается от
использования славянизмов; затем, напротив, он ориентируется
на церковнославянский язык и отталкивается от разговорного
языка. Попытка примирить эти концепции содержится в про
грамме М.В. Ломоносова (вторая половина 1750-х гг.), которая
имеет, таким образом, компромиссный характер: эта программа
направлена на объединение в рам
ках русского литературного
Языковая программа Ломоносова изложена в двух его со
чинениях, очень близких по времени написания, а именно в
«Российской грамматике» (1757 г.) и в трактате «О пользе книг
церковных в российском языке» (1758 г.). Эти сочине
ния суще
ственно отличаются как по объему, так и по своему характеру: в
«Российской грамматике» мы имеем попытку последовательно
го описания русского литературного языка; между тёдо, в трак
тате «О пользе книг...» представлена программная концепция,
которая призвана определить принципы формирования русско
го литературного языка. Это объясняет некоторые принципи
альные отличия между дан
ными сочинениями, прежде всего в
В своей грамматике Ломоносов выделяет два стиля (он упо
требляет немецкую форму
литературного языка: «вы
сокий» или «важный штиль» (иногда обозначаемый про
«штиль») противостоит «простому штилю» («простому слогу»)
или «просторечию» (§§ 190, 215, 436, 444). Во всех этих случаях
речь идет о противопоставлении книжного и разговорного язы
ка. При этом разговорный язык не исклю
чается из сферы лите
ратурного языка, т.е. различие между книжным и разговорным
языком приобретает стилистиче
ский характер. Таким образом,
Ломоносову не может быть приписано стремление воссоздать в
рамках русского литера
турного языка ситуацию диглоссии, как
это характерно для Тредиаковского (см. выше, § IV—3). Соответ
ственно, Ломоно
— в отличие от Тредиаковского
— не ставит
перед собой задачу искусственного создания книжного языка:
поскольку он включает разговорную речь в сферу литературно
го языка, он не отталкивается специально от разговорных форм
при образовании форм литературных, но опирается на книжно-
письменную традицию, идущую от церковнославянского языка.
Поэтому для Ломоносова не характерно образование неологиз
мов и применение гиперкоррекции (как это имеет место у Тре
— он не столько порождает формы литературного
языка, сколько черпает из имеющегося в его распоряжении язы
кового материала, распределяя его по сти
лям: высокий стиль
черпает из церковнославянского источ
ника, простой
— из раз
Если Тредиаковский исходит из ситуации церковнославян
ско-русской диглоссии при создании русского литературного
языка, то Ломоносов исходит из ситуации церковнославянско-
русского двуязычия: отношения между стилями («высо
и «простым») в принципе соответствуют отношениям между
языками (церковнославянским и русским).
Связь противопоставления высокого и простого стиля у
Ломоносова с церковнославянско-русским двуязычием про
ется в том, что специфические формы высокого стиля обра
зуются от слов церковнославянского происхождения, а формы
простого стиля
— от слов русского происхождения; там же, где
слова совпадают в церковнославянском и русском языках, это
определяется контекстом. Так, например, следует говорить
вдкырйнвн вкЯрЯ,
осзцыю внкнрт;
равным образом в перенос
ном значении надо говорить
б онс
б онс
кзхЯ сптг рн
а в конкретном значении
б онст
б онст гнлни
и. т.д. и т.п. Соответ
ственно формы высокого стиля
приводятся у Ломоносова в системную корреляцию с формами
простого стиля, т.е. воз
можен перевод из одной системы в дру
гую, что соответствует таким же отношениям церковнославян
ского и русского язы
Итак, для того чтобы правильно употреблять то или иное
слово, мы должны иметь в виду его происхождение, т.е. ассо
циировать его с церковнославянским или с русским язы
Так, Ломоносов учит, что действительные причастия настояще
го времени на
образуются лишь от «глаголов славенска
го происхождения», но не от «простых российских, которые у
славян неизвестны» (§ 343, 440, 450, 453). Поэто
му, например,
нельзя образовать такие причастные формы, как
внбнпюшзи, йнк
гтэшзи, гдптшзирю, цЯбйЯэшзи
и т.п.; со
ответственно в высоком
слоге необходимо заменять «россий
ские» глаголы соответству
ющими глаголами «славенскаго» происхождения, т.е. образовы
вать формы типа
вкЯвнкэшзи, бнкчдарсбтэшзи, бнээшзи
и т.п.;
между тем, в простом слоге следует использовать описательные
обороты со словом
йнснпъи внбнпзс
и т.п.). Со
вершенно так же действительные причастия прошедшего вре
мени на
и страдательные причастия настоящего времени
изводятся только от глаголов, употребительных в
славянском языке, и поэтому нельзя образовать такие
мы, как
апюймтбчзи, мъпмтбчзи
спнвЯдлъи, йЯцЯдлъи,
и т.п. (§ 343, 442, 444). От «славенских» глаголов об
разуются и деепричастия на
тогда как деепричастия на
производятся от «точных российских глаголов»; тем самым, сле
дует говорить
и, напротив, нельзя сказать
снкйЯю, гдпжЯэцз
(§ 356). От «российских» прилагательных
нельзя образовать формы сравнительной и превосходной степе
ни на
акдйкдичзи, опъсцЯичзи
и т.п. (§
217). Во всех этих случаях неправиль
ность той или иной формы
обусловлена нарушением соотно
шения языковой характеристи
В своей грамматике Ломоносов выделяет два стиля (он упо
требляет немецкую форму
литературного языка: «вы
сокий» или «важный штиль» (иногда обозначаемый про
«штиль») противостоит «простому штилю» («простому слогу»)
или «просторечию» (§§ 190, 215, 436, 444). Во всех этих случаях
речь идет о противопоставлении книжного и разговорного язы
ка. При этом разговорный язык не исклю
чается из сферы лите
ратурного языка, т.е. различие между книжным и разговорным
языком приобретает стилистиче
ский характер. Таким образом,
Ломоносову не может быть приписано стремление воссоздать в
рамках русского литера
турного языка ситуацию диглоссии, как
это характерно для Тредиаковского (см. выше, § IV—3). Соответ
ственно, Ломоно
— в отличие от Тредиаковского
— не ставит
перед собой задачу искусственного создания книжного языка:
поскольку он включает разговорную речь в сферу литературно
го языка, он не отталкивается специально от разговорных форм
при образовании форм литературных, но опирается на книжно-
письменную традицию, идущую от церковнославянского языка.
Поэтому для Ломоносова не характерно образование неологиз
мов и применение гиперкоррекции (как это имеет место у Тре
— он не столько порождает формы литературного
языка, сколько черпает из имеющегося в его распоряжении язы
кового материала, распределяя его по сти
лям: высокий стиль
черпает из церковнославянского источ
ника, простой
— из раз
Если Тредиаковский исходит из ситуации церковнославян
ско-русской диглоссии при создании русского литературного
языка, то Ломоносов исходит из ситуации церковнославянско-
русского двуязычия: отношения между стилями («высо
и «простым») в принципе соответствуют отношениям между
языками (церковнославянским и русским).
Связь противопоставления высокого и простого стиля у
Ломоносова с церковнославянско-русским двуязычием про
ется в том, что специфические формы высокого стиля обра
зуются от слов церковнославянского происхождения, а формы
простого стиля
— от слов русского происхождения; там же, где
слова совпадают в церковнославянском и русском языках, это
определяется контекстом. Так, например, следует говорить
вдкырйнвн вкЯрЯ,
осзцыю внкнрт;
равным образом в перенос
ном значении надо говорить
б онс
б онс
кзхЯ сптг рн
а в конкретном значении
б онст
б онст гнлни
и. т.д. и т.п. Соответ
ственно формы высокого стиля
приводятся у Ломоносова в системную корреляцию с формами
простого стиля, т.е. воз
можен перевод из одной системы в дру
гую, что соответствует таким же отношениям церковнославян
ского и русского язы
Итак, для того чтобы правильно употреблять то или иное
слово, мы должны иметь в виду его происхождение, т.е. ассо
циировать его с церковнославянским или с русским язы
Так, Ломоносов учит, что действительные причастия настояще
го времени на
образуются лишь от «глаголов славенска
го происхождения», но не от «простых российских, которые у
славян неизвестны» (§ 343, 440, 450, 453). Поэто
му, например,
нельзя образовать такие причастные формы, как
внбнпюшзи, йнк
гтэшзи, гдптшзирю, цЯбйЯэшзи
и т.п.; со
ответственно в высоком
слоге необходимо заменять «россий
ские» глаголы соответству
ющими глаголами «славенскаго» происхождения, т.е. образовы
вать формы типа
вкЯвнкэшзи, бнкчдарсбтэшзи, бнээшзи
и т.п.;
между тем, в простом слоге следует использовать описательные
обороты со словом
йнснпъи внбнпзс
и т.п.). Со
вершенно так же действительные причастия прошедшего вре
мени на
и страдательные причастия настоящего времени
изводятся только от глаголов, употребительных в
славянском языке, и поэтому нельзя образовать такие
мы, как
апюймтбчзи, мъпмтбчзи
спнвЯдлъи, йЯцЯдлъи,
и т.п. (§ 343, 442, 444). От «славенских» глаголов об
разуются и деепричастия на
тогда как деепричастия на
производятся от «точных российских глаголов»; тем самым, сле
дует говорить
и, напротив, нельзя сказать
снкйЯю, гдпжЯэцз
(§ 356). От «российских» прилагательных
нельзя образовать формы сравнительной и превосходной степе
ни на
акдйкдичзи, опъсцЯичзи
и т.п. (§
217). Во всех этих случаях неправиль
ность той или иной формы
обусловлена нарушением соотно
шения языковой характеристи
ки основы и языковой харак
теристики грамматического пока
зателя; ощущение исходной языковой принадлежности состав
ляющих элементов
— соот
несение их с церковнославянским или
с русским языком
— оказывается таким образом обязательным
условием правиль
дйхзю 6
ЯпЯлжзмрйзи одпзнг зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
Система трех стилей начала распадаться сразу же после ста
новления. Уже сам М.В. Ломоносов допускал отступления от
нее. В дальнейшем, несмотря на создание таких классицистиче
ских произведений, как ода «Вольность» А. Радищева, комедия
«Бригадир» Д. Фонвизина, в которых эта система соблюдалась
достаточно строго, в литературе увеличивается количество про
заических и поэтических текстов, демонстрирующих явные от
ступления от теории трех стилей (ода Г. Державина «Фелица»,
где употребляются такие слова, как пироги, окорок, прокажу,
жмурки, в дураки и др.; «Путешествие из Петербурга в Москву»
А. Радищева). Средний стиль постепенно перерастает в обще
литературную систему.
В русском литературном языке происходят изменения как в
2) основной синтаксической единицей постепенно становит
3) формируется современная система сложного предложе
ния, прежде всего это относится к сложноподчиненному пред
ложению, в котором все чаще используются новые подчини
1) основой словоупотребления становится нейтральная рус
2) в литературных текстах начинают все чаще употребляться
просторечные единицы (например, в «Почте духов» И.А. Кры
лова: барахтаться, болтать, беситься, бухнуть, вздорный, вытара
щить, женишок, краснобай и др.; в «Пересмешнике» М.Д. Чул
3) славянизмы, помимо употребления в произведениях, свя
занных с устаревающей теорией трех стилей, употребляются в
качестве поэтизмов (алкать, вотще, грясти, лобзать, уста, чело,
чертог, мнить, вперить и др.), а также используются как средства
4) значительную роль в языке по-прежнему играют заимство
вания, как собственно лексические (альбом, дирижер, эгоист),
так и кальки, в том числе семантические (влияние, утонченный,
впечатление, насекомое, развитие и др. и упоение, плоский
— из
битый, черта, вкус и др.) и фразеологизмы (черт побери, игра
не стоит свеч, отдать последний долг, с птичьего полета, ловить
Изменения в словарном составе русского литературного язы
ка нашли отражение в «Словаре Академии Российской», который
издавался в 1789—1794 гг. В словарь вошло более 43 тысяч слов,
которые, как считали составители, должны были употребляться в
русском языке. Однако в их число было включено только около
100 заимствований из французского языка и менее 80
— из не
мецкого, такие, например, как армия, фамилия, факт, фрейлина,
фрак, фигляр
«Словарь Академии Российской» свидетельствует,
что стилистическая норма того времени значительно отличалась
от современной: как вполне нормативные, употребляемые в рус
ской речи, расценивались слова, являющиеся по происхождению
В становлении норм словоупотребления русского литератур
ного языка важную роль сыграл Н.М. Карамзин: он воплотил в
«Письмах русского путешественника», повестях и «Истории го
сударства Российского» принципы употребления славянизмов,
народно-разговорной лексики и иноязычных заимствований,
Главным принципом при употреблении языковых единиц
для Н.М. Карамзина было освобождение от устарелого, сбли
ки основы и языковой харак
теристики грамматического пока
зателя; ощущение исходной языковой принадлежности состав
ляющих элементов
— соот
несение их с церковнославянским или
с русским языком
— оказывается таким образом обязательным
условием правиль
дйхзю 6
ЯпЯлжзмрйзи одпзнг зрснпзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн
Система трех стилей начала распадаться сразу же после ста
новления. Уже сам М.В. Ломоносов допускал отступления от
нее. В дальнейшем, несмотря на создание таких классицистиче
ских произведений, как ода «Вольность» А. Радищева, комедия
«Бригадир» Д. Фонвизина, в которых эта система соблюдалась
достаточно строго, в литературе увеличивается количество про
заических и поэтических текстов, демонстрирующих явные от
ступления от теории трех стилей (ода Г. Державина «Фелица»,
где употребляются такие слова, как пироги, окорок, прокажу,
жмурки, в дураки и др.; «Путешествие из Петербурга в Москву»
А. Радищева). Средний стиль постепенно перерастает в обще
литературную систему.
В русском литературном языке происходят изменения как в
2) основной синтаксической единицей постепенно становит
3) формируется современная система сложного предложе
ния, прежде всего это относится к сложноподчиненному пред
ложению, в котором все чаще используются новые подчини
1) основой словоупотребления становится нейтральная рус
2) в литературных текстах начинают все чаще употребляться
просторечные единицы (например, в «Почте духов» И.А. Кры
лова: барахтаться, болтать, беситься, бухнуть, вздорный, вытара
щить, женишок, краснобай и др.; в «Пересмешнике» М.Д. Чул
3) славянизмы, помимо употребления в произведениях, свя
занных с устаревающей теорией трех стилей, употребляются в
качестве поэтизмов (алкать, вотще, грясти, лобзать, уста, чело,
чертог, мнить, вперить и др.), а также используются как средства
4) значительную роль в языке по-прежнему играют заимство
вания, как собственно лексические (альбом, дирижер, эгоист),
так и кальки, в том числе семантические (влияние, утонченный,
впечатление, насекомое, развитие и др. и упоение, плоский
— из
битый, черта, вкус и др.) и фразеологизмы (черт побери, игра
не стоит свеч, отдать последний долг, с птичьего полета, ловить
Изменения в словарном составе русского литературного язы
ка нашли отражение в «Словаре Академии Российской», который
издавался в 1789—1794 гг. В словарь вошло более 43 тысяч слов,
которые, как считали составители, должны были употребляться в
русском языке. Однако в их число было включено только около
100 заимствований из французского языка и менее 80
— из не
мецкого, такие, например, как армия, фамилия, факт, фрейлина,
фрак, фигляр
«Словарь Академии Российской» свидетельствует,
что стилистическая норма того времени значительно отличалась
от современной: как вполне нормативные, употребляемые в рус
ской речи, расценивались слова, являющиеся по происхождению
В становлении норм словоупотребления русского литератур
ного языка важную роль сыграл Н.М. Карамзин: он воплотил в
«Письмах русского путешественника», повестях и «Истории го
сударства Российского» принципы употребления славянизмов,
народно-разговорной лексики и иноязычных заимствований,
Главным принципом при употреблении языковых единиц
для Н.М. Карамзина было освобождение от устарелого, сбли
жение письменного языка с живой разговорной речью образо
ванных людей. Так, карамзинист П.И. Макаров, полемизируя с
А.С. Шишковым, подчеркивает необходимость создать единый
литературный язык для устного и письменного общения людей,
«чтобы писать, как говорят, и говорить, как пишут».
Основным в литератур
ной и публицистической практике
Н.М. Карамзина и его последователей становится критерий
вкуса.
Хотя мнения о значимости Н.М. Карамзина в истории рус
ского литературного языка противоречивы, его известность,
«читаемость» его текстов заставляла воспринимать его слово
употребелние и построение синтаксических конструкций как
1) четкий порядок слов, логическое членение предложения;
2) сокращение объема предложения и периода, употребле
3) современные конструкции при постороении сложных
Следовательно, можно говорить о сближении в произведе
ниях Н.М. Карамзина письменного синтаксиса и синтаксиса
Н.М. Карамзин очень много сделал для формирования со
временных синтаксических норм русского литературного язы
ка: предложения в произведениях этого автора строятся почти
так же, как это предписывают правила современного синтакси
са. Мы видим вполне современные простые предложения («Но
история не скрывает и клеветы, преступлениями заслуженной»;
«Между тем молодой пастух по берегу реки гнал стадо, играя
на свирели»), а также сложносочиненные («Мудрость челове
ческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна»; «Ду
нул северный ветер на нежную грудь нежной родительницы, и
гений жизни ее погасил свой факел!») и сложноподчиненные
предложения («Кто не знает своего природного языка, тот, ко
нечно, дурно воспитан»; «Нет, не верим преданию ужасному, что
Годунов будто бы ускорил сей час отравою»). Все предложения
в текстах Карамзина отличаются четкой смысловой и граммати
В области лексики для Н.М. Карамзина и его последователей
было важно определиться в отношении к наиболее значимым
группам лексики русского литературного языка того времени
Карамзинисты считали, что стилистическая система Ломо
носова устарела. Хотя Н.М. Карамзин не отрицал важной роли
ского языка в формировании русского литера
турного языка, возможности использования славянизмов в сти
листических целях, он протестовал против немотивирован
употребления устаревших славянизмов, непонятных образован
ному читателю. Н.М. Карамзин утверждал, что церковнославя
— слова родственного, но не русского языка и что они
могут употребляться в русском языке, но обязательно с какой-
1. создание высокого стиля, наименование высокого поня
тия (в «Истории государства Российского»: «История, отверзая
гробы, поднимает мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в
ус

2. создание поэтического стиля («Солнце по чистому лазо
ревому своду катилось уже с запа
ду, море, освещаемое златыми
его лучами, шумело, корабль летел на всех парусах по грудам
рассекаемых валов, которые тщетно силились опередить его»
3. версификационная функция («Пой во мраке тихой рощи,
Нежный, кроткий соловей! Пой при свете лунной нощи! Глас
4. создание исто
рического колорита (в «Истории государства
Российского» и исторических повестях: «Когда же обряд торже
ственный совершился, когда священный собор нарек всех граж
дан киевских христианами...»; «Марфа вещала...», «Ты зришь
Н.М. Карамзин считал, что иностранные слова следует упо
треблять только там, где это необходимо. Например, в «Пись
мах русского путешественника» он заменяет иностранное слово
жение письменного языка с живой разговорной речью образо
ванных людей. Так, карамзинист П.И. Макаров, полемизируя с
А.С. Шишковым, подчеркивает необходимость создать единый
литературный язык для устного и письменного общения людей,
«чтобы писать, как говорят, и говорить, как пишут».
Основным в литератур
ной и публицистической практике
Н.М. Карамзина и его последователей становится критерий
вкуса.
Хотя мнения о значимости Н.М. Карамзина в истории рус
ского литературного языка противоречивы, его известность,
«читаемость» его текстов заставляла воспринимать его слово
употребелние и построение синтаксических конструкций как
1) четкий порядок слов, логическое членение предложения;
2) сокращение объема предложения и периода, употребле
3) современные конструкции при постороении сложных
Следовательно, можно говорить о сближении в произведе
ниях Н.М. Карамзина письменного синтаксиса и синтаксиса
Н.М. Карамзин очень много сделал для формирования со
временных синтаксических норм русского литературного язы
ка: предложения в произведениях этого автора строятся почти
так же, как это предписывают правила современного синтакси
са. Мы видим вполне современные простые предложения («Но
история не скрывает и клеветы, преступлениями заслуженной»;
«Между тем молодой пастух по берегу реки гнал стадо, играя
на свирели»), а также сложносочиненные («Мудрость челове
ческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна»; «Ду
нул северный ветер на нежную грудь нежной родительницы, и
гений жизни ее погасил свой факел!») и сложноподчиненные
предложения («Кто не знает своего природного языка, тот, ко
нечно, дурно воспитан»; «Нет, не верим преданию ужасному, что
Годунов будто бы ускорил сей час отравою»). Все предложения
в текстах Карамзина отличаются четкой смысловой и граммати
В области лексики для Н.М. Карамзина и его последователей
было важно определиться в отношении к наиболее значимым
группам лексики русского литературного языка того времени
Карамзинисты считали, что стилистическая система Ломо
носова устарела. Хотя Н.М. Карамзин не отрицал важной роли
ского языка в формировании русского литера
турного языка, возможности использования славянизмов в сти
листических целях, он протестовал против немотивирован
употребления устаревших славянизмов, непонятных образован
ному читателю. Н.М. Карамзин утверждал, что церковнославя
— слова родственного, но не русского языка и что они
могут употребляться в русском языке, но обязательно с какой-
1. создание высокого стиля, наименование высокого поня
тия (в «Истории государства Российского»: «История, отверзая
гробы, поднимает мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в
ус

2. создание поэтического стиля («Солнце по чистому лазо
ревому своду катилось уже с запа
ду, море, освещаемое златыми
его лучами, шумело, корабль летел на всех парусах по грудам
рассекаемых валов, которые тщетно силились опередить его»
3. версификационная функция («Пой во мраке тихой рощи,
Нежный, кроткий соловей! Пой при свете лунной нощи! Глас
4. создание исто
рического колорита (в «Истории государства
Российского» и исторических повестях: «Когда же обряд торже
ственный совершился, когда священный собор нарек всех граж
дан киевских христианами...»; «Марфа вещала...», «Ты зришь
Н.М. Карамзин считал, что иностранные слова следует упо
треблять только там, где это необходимо. Например, в «Пись
мах русского путешественника» он заменяет иностранное слово
на русское
, но не пытается заменить русским
слово тротуар, а дает объяснение: «Улицы широки и отменно
чисты; везде тротуары, или камнем выстланные до
рожки для
Большинство заимствований, представленных в текстах
Н.М. Карамзина, сохранилось в современном русском языке,
поскольку они были связаны с той сферой словоупотребления,
которая обычно бывает общей у носителей различных языков.
Это обусловлено общностью культурной жизни многих стран.
произведениях Карамзина встре
чается много слов иноязыч
ного происхождения, обозначающих понятия театральной сфе
ры (авансцена, акт, дуэт, концерт, ложа, пантомима, партер, сце
на, труппа и др.), архитектуры (балюстрада, барельеф, гале
павильон, фасад, флигель и др.), общественно-политической и
административной жизни (адвокат, банкир, биржа, вексель),
науки (гипотеза, глобус, иероглиф, эксперимент и др.).
Для передачи новых понятий, появившихся в жизни рус
ских людей во второй половине XVIII в., Карамзин использу
ет не только иноязычную лексику, но и кальки с французских
и немецких слов, новые русские слова, созданные на базе давно
существующих русских слов с помощью традиционного русско
го словообразова
ния или по семантическим и грамматическим
моделям француз
ских слов. Почти все подобные кальки
— это
слова, появившиеся до Карамзина, но именно он способствовал
проникновению их в литературный язык и живую разговорную
сдкымъи (brillant), бйтр (gout), езбни (vif), йЯпсзмЯ
(tableau), окнрйзи (plat), ргдпеЯммъи (contenu), спнвЯсы, спнвЯ
сдкымъи, бкэакдммнрсы, нашдрсбдммнрсы, опнлъчкдммнрсы, цд
и т.п.
Итак, заимствования употребляются прежде всего в двух
функциях: обозначение реалий других стран и вещей и понятий,
которые не могут быть обозначены словами русского
Основной недостаток карамзинской реформы
— узкое пони
мание писателем состава и объема живой разговорной речи. Даже
в речи героев Карамзин редко использует богатые лек
возможности общенародного языка. В языке художественной
литературы Карамзин допускал только те элементы народного
языка, которые не могли оскорбить вкус светской дамы
— основ
Весьма показательно письмо Н.М. Карамзина к И.И. Дми
триеву: «
не переменяй! Имя
для меня от
менно приятно потому, что я слыхал его в чистом поле от добрых
поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любезных идеи: о
свободе и сельском просторе. К тону басни твоей нельзя при
брать лучшего слова.
почти всегда напоминает клетку,
следовательно, неволю.
есть нечто весьма неопреде
ленное. То, что не сообщает нам дурной идеи, не есть низко. Один
мужик говорит
первое приятно, второе
но. При первом слове воображаю красный летний
день, зеленое дерево на цветущем лугу, птичье гнездо, порхаю
щую малиновку или пеночку и покойного селянина, который с
тихим удовольстви
ем смотрит на природу и говорит: «Вот гнез
до! вот
При втором слове является моим мыслям
дебелый мужик, который чешется неблагопристойным образом
или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: «Ай,
за квас!» Надобно признаться, что тут нет ничего интересного
для души нашей». Следовательно, главный критерий при упо
треблении подобной лексики для Н.М. Карамзина
— этико-
Полемика, разгоревшаяся вокруг карамзинской реформы
в обла
сти литературного языка и стилистики, обычно имену
ется борьбой карамзинистов и шишковистов, т.е. сторонни
ков Н.М.
Карамзина, защитников нового слога, и сторонников
Шишкова, защитников старого слога. Полемика началась
с того, что в 1803 г. А.С. Шишков выпустил книгу «Рассужде
ние о старом и новом слоге российского языка», а карамзинист
Макаров выступил на страницах журнала «Московский
рий» с рецензией «Критика на книгу под названием «Рас
суждение о старом и новом слоге российского языка».
Сам Карамзин не принимал участия в полемике. Однако его
ронники развивали мысли и положения целого ряда статей
писателя по вопросам русского литературного языка и стили
стики, напечатанных на страницах «Московского журнала» и
на русское
, но не пытается заменить русским
слово тротуар, а дает объяснение: «Улицы широки и отменно
чисты; везде тротуары, или камнем выстланные до
рожки для
Большинство заимствований, представленных в текстах
Н.М. Карамзина, сохранилось в современном русском языке,
поскольку они были связаны с той сферой словоупотребления,
которая обычно бывает общей у носителей различных языков.
Это обусловлено общностью культурной жизни многих стран.
произведениях Карамзина встре
чается много слов иноязыч
ного происхождения, обозначающих понятия театральной сфе
ры (авансцена, акт, дуэт, концерт, ложа, пантомима, партер, сце
на, труппа и др.), архитектуры (балюстрада, барельеф, гале
павильон, фасад, флигель и др.), общественно-политической и
административной жизни (адвокат, банкир, биржа, вексель),
науки (гипотеза, глобус, иероглиф, эксперимент и др.).
Для передачи новых понятий, появившихся в жизни рус
ских людей во второй половине XVIII в., Карамзин использу
ет не только иноязычную лексику, но и кальки с французских
и немецких слов, новые русские слова, созданные на базе давно
существующих русских слов с помощью традиционного русско
го словообразова
ния или по семантическим и грамматическим
моделям француз
ских слов. Почти все подобные кальки
— это
слова, появившиеся до Карамзина, но именно он способствовал
проникновению их в литературный язык и живую разговорную
сдкымъи (brillant), бйтр (gout), езбни (vif), йЯпсзмЯ
(tableau), окнрйзи (plat), ргдпеЯммъи (contenu), спнвЯсы, спнвЯ
сдкымъи, бкэакдммнрсы, нашдрсбдммнрсы, опнлъчкдммнрсы, цд
и т.п.
Итак, заимствования употребляются прежде всего в двух
функциях: обозначение реалий других стран и вещей и понятий,
которые не могут быть обозначены словами русского
Основной недостаток карамзинской реформы
— узкое пони
мание писателем состава и объема живой разговорной речи. Даже
в речи героев Карамзин редко использует богатые лек
возможности общенародного языка. В языке художественной
литературы Карамзин допускал только те элементы народного
языка, которые не могли оскорбить вкус светской дамы
— основ
Весьма показательно письмо Н.М. Карамзина к И.И. Дми
триеву: «
не переменяй! Имя
для меня от
менно приятно потому, что я слыхал его в чистом поле от добрых
поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любезных идеи: о
свободе и сельском просторе. К тону басни твоей нельзя при
брать лучшего слова.
почти всегда напоминает клетку,
следовательно, неволю.
есть нечто весьма неопреде
ленное. То, что не сообщает нам дурной идеи, не есть низко. Один
мужик говорит
первое приятно, второе
но. При первом слове воображаю красный летний
день, зеленое дерево на цветущем лугу, птичье гнездо, порхаю
щую малиновку или пеночку и покойного селянина, который с
тихим удовольстви
ем смотрит на природу и говорит: «Вот гнез
до! вот
При втором слове является моим мыслям
дебелый мужик, который чешется неблагопристойным образом
или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: «Ай,
за квас!» Надобно признаться, что тут нет ничего интересного
для души нашей». Следовательно, главный критерий при упо
треблении подобной лексики для Н.М. Карамзина
— этико-
Полемика, разгоревшаяся вокруг карамзинской реформы
в обла
сти литературного языка и стилистики, обычно имену
ется борьбой карамзинистов и шишковистов, т.е. сторонни
ков Н.М.
Карамзина, защитников нового слога, и сторонников
Шишкова, защитников старого слога. Полемика началась
с того, что в 1803 г. А.С. Шишков выпустил книгу «Рассужде
ние о старом и новом слоге российского языка», а карамзинист
Макаров выступил на страницах журнала «Московский
рий» с рецензией «Критика на книгу под названием «Рас
суждение о старом и новом слоге российского языка».
Сам Карамзин не принимал участия в полемике. Однако его
ронники развивали мысли и положения целого ряда статей
писателя по вопросам русского литературного языка и стили
стики, напечатанных на страницах «Московского журнала» и
Протвоположные мнения высказывались по следующим во
1) А.С. Шишков и его сторонники исходили из положения о
неизменяемости литературного языка, а карамзинисты писали
2) шишковисты считали, что русский язык и славянский

3) для А.С. Шишкова «всякое иностранное слово есть поме
шательство процветать своему собственному», для карамзини
4) А.С. Шишков решительно разделяет литературный язык
и разговорный, поэтому считает возможным употреблять в жи
вой речи простонародные выражения, а Н.М. Карамзин и его
сторонники рекомендуют ограниченно употреблять живую раз
говорную лексику, ориентируясь на критерий вкуса;
5) архаисты предпочитают употреблять в качестве основной
синтаксической единицы период, новаторы
— предложение, со
блюдая требования краткости, логичности и придерживаясь
Карамзинисты обнаружили более глубокое понимание зако
нов развития русского литера
турного языка, выступили как бо
Н.Г. Чернышевский писал: «Споры эти вовсе не составляли
такого сильного движения в тогдашней литера
туре, как думали
в последнее время... Поэтому мы
— которые смот
рели бы на обе
партии с одинаковой холодностью, если бы под словами не таи
лась мысль, слабая, робкая, неясная, но все-таки мысль,
— со
чувствуем одной стороне, находим полезным и спра
что другая сторона была побеждена в этой борьбе... Но, как бы то
ни было, все-таки борьба карамзинской школы с шишковскою
принадлежит к числу интереснейших движений в нашей лите
ратуре начала нынешнего века; все-таки справедливость была на
1) в конце XVIII
— начале XIX в. в основном складываются
ческие нормы русского литературного национального
2) в это время продолжается отбор всех жизнеспособных
элементов словар
ного состава русского литературного языка,
освоение заимство
ванных слов, калькирование, закрепление за
славянизмами опре
деленных стилистических функций, созда
ются новые русские слова;
3) в процессе формирования русского литературного на
ного языка важную роль сыграл Н.М. Карамзин, стре
шийся сблизить письменный литературный язык и живую раз
4) в начале XIX в. вокруг карамзинской реформы разверну
лась полемика защитников старого слога и сторонников нового
слога, при этом карамзинисты высказали прогрессивные суж
дения, но основной недостаток этой полемики
— невнимание к
проблеме сближения литературного языка с народной речью;
5) в этот период возникает необходимость окончательного
формирования лексико-стилистической системы литературно
го языка, что стало предметом деятельности А.С. Пушкина.
1. ОпнцзсЯисд оЯпЯвпЯу ймзвз Б.Б. БзмнвпЯгнбЯ «Нцдпйз он зрсн
пзз птррйнвн кзсдпЯстпмнвн южъйЯ XVII—XIX бдйнб» з одпдцзркзсд, цсн
опдгрсЯбкюдсрю Ябснпт мЯзанкдд бЯемъл б гдюсдкымнрсз М.Л.
Й
§ 7. ЗНАЧЕНИЕ КАРАМЗИНА В ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИ
ТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
Создание «нового слога» русской литературной речи, ко