Borba_Literaturnykh_Gruppirovok_V_20


Борьба литературных группировок в 20-е годы
Литературные группировки 20-х гг.
Постановление ЦК ВКП (б) «О политике партии в области художественной литературы» (июнь 1925 г.). Литературный процесс в 20-е гг., особенно после смерти В. И. Ленина в 1924 г., свертывания нэпа, ослабления связей писателей метрополии с эмигрантской подсистемой русской литературы -тем же «русским Берлином», Парижем, Прагой, Харбином -характеризовался сохранением классового размежевания писателей, часто насаждаемого сверху, делением их на «пролетарских», «крестьянских», «комсомольских», «попутчиков», «внутренних эмигрантов» и т. п.Известно, что и в сфере церковной политики это время сохранялся натиск на институт патриаршества, свирепый атеизм «Союза безбожников» во главе с Е.М. Ярославским. После смерти патриарха Тихона в апреле 1925 г. выборы нового патриарха не состоялись, а многих священников сослали на Соловки
Положение крестьян в деревне еще один источник политизации жизни отличалось неустойчивостью: вроде бы нэп, рынок и разрешали крестьянину богатеть, развивать хозяйство, но стоило нанять хоть одного сезонного рабочего, заиметь двух лошадей, завести нечто более сложное, чем обычный плуг, как хозяин оказывался в «классе кулаков». Сходная неопределенность, неуверенность сохранялась и и сфере культурной политики. С одной стороны, оставалась неприязнь к «буржуазному искусству», к эмиграции, а с другой - су шествовала атмосфера благоприятного, правда нечеткого, отношения к разного рода художественным группировкам, отвергавшим партийную опеку. Сохранялись и вновь образовывались довольно
разнообразные писательские объединения. Среди них можно выделить следующие группировки, постоянно упоминаемые то в связи с В. Маяковским, то в связи с А. Платоновым или Н. Заболоцким:
ЛЕФ (Левый фронт искусства)
ЛЕФ (Левый фронт искусства), состоявший в основном; и поэтов и теоретиков предреволюционного ФУТУРИЗМА во главе с В. Маяковским, О. Бриком, В. Арбатовым, Н. Чужаком, В. Каменским, А. Крученых и др. Возник он в 1922 г. и просуществовал в спорах, борьбе с пролетарскими, крестьянскими писателями и др.-- до 1928 г. Недолгое время в Леф входил Б. Л. Пастернак. Теоретики этого течения утверждали союз искусств;! с производством, функции «жизнестроительства» в искусство, пропагандировали веру в технический прогресс, а в искусстве «литературу факта», репортажа, монтирования документов вместо вымысла, отменяемого как пережиток прошлого. Для лефонцев и — это эпигоны старого реализма, «кладущие заплатки на вылинявший пушкинский фрак», повторяющие «генералов-классиков». В своих «Приказах по армии искусств Маяковский порой в угоду программе, доктрине течения призы вал то «пулями по стенке музеев тенькать», то в небеса «шарахать железобетон», то вообще отвергал всякое личностное, интимное начало в творчестве: «Улицы - -наши кисти, площади- наши палитры...»
«ПЕРЕВАЛ»
«ПЕРЕВАЛ»- марксистская литературная группа, возникшая в Москве в 1923-- 1924 гг., быстро выросшая в 1926-1927 гг., имевшая издательскую базу в виде журнала «Красная новь» и сборников «Перевал» (выходили до 1929 г.). Неформальным лидером «Перевала» был критик А. К. Воронский (1884-1943), в группу входили (или были близки ей) А. Веселый, М. Голодный, М. Светлов, Э. Багрицкий, А. Платонов, И. Катаев, А. Малышкин, М. Пришвин и др. «Перевал» отстаивал свободу писателей от деспотично навязываемого «социального заказа», защищал право автора на выбор темы, жанра, отвечающегоиндивидуальности творца, боролся с нормативным «управляемым искусством», которое утверждали ревнители пролетарской литературы. Стихи поэтов Пролеткульта для А. К. Воронского - - это «красные псалмы», совсем не новая литература, а перелицованный И. Северянин, К. Бальмонт...Это все привлекало к «Перевалу» интеллигенцию. Для «перевальцев» художественный образ- гораздо выше, сложнее, многозначное любой голой идеи, схемы, даже громко заявленной. Любимейший образ теоретика-«перевальца» Д. Горбова в его книге «Поиски Галатеи» (1929)- - античная нимфа Галатея,
которая рождается скульптурой в союзе с материалом путем «освобождения» ее из глыбы мрамора, отсечения от глыбы всего лишнего, случайного. Проект, воображаемую скульптуру, свой идеал красоты художник как бы провидит в бесформенной, грубой, немой глыбе мрамора, он пламенно верит в свой образ и потом после труда-просвечивания как бы «встречается» с образом. Он не создает, а отыскивает волшебную фигуру. После разгрома троцкизма, исключения из партии А. К. Воронского «Перевал», обвиненный во внеклассовом, над историческом подходе к искусству, в культе красоты, в неверии в возможности
рождения нового классового искусства был распущен как «реакционная организация».
КОНСТРУКТИВИЗМ, ИЛИ ЛЦК
(Литературный центр конструктивистов) возник в 1924 г. и - - не без нажима распался весной 1930 г. Позиция этого объединения - в него входили И. Сельвинский, В. Луговской, В. Инбер, Б. Агапов, Э. Багрицкий, Е. Габрилович - - выражена теоретиком К. Л. Зелинским: «Любовь к цифрам, к деловой речи, цитате из документов, деловому факту, описанию события- все это черты, характерные для конструктивизма». В какой-то мере это было повторение программы Лефа, его устремления к без национальному искусству, к «европеизму», к «преодолению человека» с его слабостями, «тонкостями» души, «архаизмом» привязанностей к дому, семье, прошлому. Американские небоскребы маячили где-то в глубине программ конструктивистов как знаки золотого века. На практике это означало предельно полное, рациональное подчинение образов, метафор (а в стихотворении — даже рифм) теме произведения, всей его, почти технической, конструкт утрату национальной специфики искусства.
ОБЭРИУ
(Объединение реального искусства) — крайне малочисленная, почти камерно- салонная группа поэтов (мши из них почти не публиковались), находившаяся под влиянием футуристов (В. Хлебникова), ставившая целью пародийно-абсурдное изображение действительности. Группу «обэриутами» основали в 1926 г. Даниил Хармс (1905—1942), Александр Введенский
(1904—1941) и Николай Заболоцкий (1903-1958) В разные годы к ней примыкали прозаик К. К. Вагинов (1899-1934), драматург Е. Л. Шварц (1896—1958), а из художником , «обэриутами» сотрудничали Павел Филонов и Казимир Малевич. При жизни многие из них, кроме публичных или салонных чтений своих экспериментальных произведений, как правило, могли обнародовать эти произведения (стихи, пьесы): они чаще всего издавались в 30-е гг. как писатели для детей. В 70—80 эксперименты «обэриутов» вспомнились, были продолжены многими представителями авангардного искусства (Г. Саше И.Холин, Д. Пригов, Т. Кибиров и др.). Безусловно, многие поэты и прозаики существовали помп этих группировок — как
в СССР, так и в эмиграции. Трудно было «прикрепить» к какой-то школе О. Э.Мандельштама, современника и попутчика самому себе, как и А. Ахматову, М.Зоинко, А. Грина. Марина Цветаева говорила о своей полнейшей зависимости так:
«Мне в современности и в будущем мест нет. Эпоха не столько против меня, сколько я против нее... Я ее ненавижу. Она меня не видит». Поэтесса после«Лебединого стана» (1917—1921), цикла стихов о подвиге белой гвардии, заняла позицию «ни с теми, ни с этими», многие годы созидала свою особую трагическую страну:...страну мечты и одиночества Где мы — Величества, Высочества...В чем же состоял смысл постановления ЦК ВКП (б) «О политике партии в области художественной литературы» (18 июня 1925 г.)? Постановление констатировало: возник грандиозный разрыв между блестящей
интеллектуальной жизнью этих крайне малочисленных группировок, течений, школ, малотиражных журналов, оформляемых часто замечательными художниками XX в. (Б. М. Кустодиевым, И. Билибиным, С. Чехониным и д.р.) и резко выросшей загоды Смуты малограмотностью, безграмотностью масс в деревне и городе. В. Маяковский не случайно называл свои программные стихи «декретами по армии искусств». Сам В. И. Ленин признавал, что декреты в 1918-1920 гг.
служили формой пропаганды, их часто раньше исполняли, нежели понимали. В последние годы жизни Ленин уже отмежевывался, -как заметил историк Н. Верт,- от концепции просвещения масс», которая превалировала во время гражданской войны. Тогда «просвещение» чаще всего сводилось "поверхностной идеологической обработке и к поспешному и некому охватыванию начатков культуры, в основномв армии. В Чапаеве Дм. Фурманова есть эпизод театрального представления на фронте, и текст пьесы и игра «актеров» предельно упрощены, наглядны. У замечательного
писателя В. Я. Шишкова (1873 - 1945), создавшего в 20-е гг. две яркие повести о гражданской войне «Ватага» (1925) и «Пейпус-озеро» (1925), а в 1933 г. знаменитый роман «Угрюм-река», есть еще более колоритное, шутейное повествование о театре агиток - рассказ «Спектакль в селе Огрызове...». Не случайно и у С. Есенина не без горечи затронута тема «просвещения» молодежи агитками, частушками: С горы спускается крестьянский комсомол, И под гармонику, наяривая рьяно,
Поют агитки Бедного Демьяна... Постановление требовало одного: преодолеть камерность, оторванность,
«непонятность» многих экспериментов широким массам обреченным на агитки, плакаты Демьяна, Безыменского. Необходимо было общенациональное искусство, а не кастовое, «пролетарское» или «черноземное». «Нужно смелее и решительнее
порвать с предрассудками барства в литературе и, используя с технические достижения старого мастерства, вырабатывать соответствующую форму, понятную МИЛЛИОНАМ»,— говорилось в постановлении.
Революция Цветаева, Мандельштам, Гумилёв
Вскоpе свершилась Октябрьская революция, которую Маpина Цветаева не приняла и не поняла. С нею произошло по истине роковое происшествие. Казалось бы, именно она со всей своей бунтарской натурой своего человеческого и поэтического характера могла обрести в революции источник творческого одушевления. Пусть она не сумела бы понять правил революции, ее цели и задачи, но она должна была по меньшей мере ощутить ее как могучую и безграничную стихию.
В литературном миpе она по-пpежнему держалась особняком. В мае 1922 года Цветаева со своей дочерью уезжает за границу к мужу, котоpый был белым офицером. За рубежом она жила сначала в Берлине, потом три года в Праге; в ноябре 1925 года она перебралась в Париж. Жизнь была эмигрантская, трудная, нищая. Приходилось жить в пригороде, так как в столице было не по средствам.
Поначалу белая эмиграция приняла Цветаеву как свою, ее охотно печатали и хвалили. Hо вскоре картина существенно изменилась. Прежде всего для Цветаевой наступило жесткое отрезвление. Белоэмигрантская среда, с мышиной возней и яростной грызней всевозможных "фракций" и "партий", сpазу же раскрылась пеpед поэтессой во всей своей жалкой и отвратительной наготе. Постепенно ее связи с белой эмиграцией рвутся. Ее печатают все меньше и меньше, некотоpые стихи и произведения годами не попадают в печать или вообще остаются в столе автора.
Решительно отказавшись от своих былых иллюзий, она ничего уже не оплакивала и не придавалась никаким умилительным воспоминаниям о том, что ушло в прошлое. В ее стихах зазвучали совсем иные ноты:
Берегись могил:
Голодней блудниц!
Меpтвый был и сгнил:
Беpегись гробниц!
От вчерашних правд
В доме смрад и хлам.
Даже самый прах
Подаpи ветрам!
Дорогой ценой купленное отречение от мелких "вчерашних правд" в дальнейшем помогло Цветаевой трудным, более того - мучительным путем, с громадными издержками, но все же прийти к постижению большой правды века.
Вокpуг Цветаевой все теснее смыкалась глухая стена одиночества. Ей некому прочесть, некого спросить, не с кем порадоваться. В таких лишениях, в такой изоляции она героически работала как поэт, работала не покладая pук.
Вот что замечательно: не поняв и не приняв революции, убежав от нее, именно там, за рубежом, Маpина Ивановна, пожалуй впервые обрела трезвое знание о социальном неравенстве, увидела миp без каких бы то ни было романтических покровов.
Самое ценное, самое несомненное в зрелом творчестве Цветаевой - ее неугасимая ненависть к "бархатной сытости" и всякой пошлости. В дальнейшем твоpчестве Цветаевой все более кpепнут сатиpические ноты. В то же вpемя в Цветаевой все более растет и укрепляется живой интерес к тому, что происходит на покинутой Родине. "Родина не есть условность территории, а принадлежность памяти и крови, - писала она. - Не быть в России, забыть Россию - может бояться только тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри - тот теряет ее лишь вместе с жизнью". С течением времени понятие "Родина" для нее наполняется новым содержанием. Поэт начинает понимать размах русской революции ("лавина из лавин"), она начинает чутко прислушиваться к "новому звучанию воздуха".
Тоска по России, сказывается в таких лирических стихотвоpениях, как "Рассвет на рельсах", ""Лучина", "Русской ржи от мен поклон",  "О неподатливый язык...", сплетается с думой о новой Родине, которую поэт еще не видел и не знает, - о Советском Союзе, о его жизни, культуре и поэзии.
Покамест день не встал
С его стpастями стравленными,
Из сырости и шпал
Россию восстанавливаю.
Из сырости - и свай,
Из сырости - и сеpости.
Пока мест день не встал
И не вмешался стpелочник.
           
Из сыpости - и стай...
Еще вестями шалыми
Лжет вороная сталь -
Еще Москва за шпалами!…
К 30-м годам Маpина Цветаева совершенно ясно осознала рубеж, отделивший ее от белой эмиграции. Важное значение для понимания поэзии Цветаевой, которую она заняла к 30-м годам, имеет цикл "стихи к сыну". Здесь она во весь голос говорит о Советском Союзе, как о новом миpе новых людей, как о стране совершенно особого склада и особой судьбы, неудеpжимоpвущейся вперед - в будущее, и в само мироздание - "на-Марс".
Hи к городу и ни к селу–
Езжай, мой сын, в свою страну, –
В край – всем краям наоборот!
Куда назад идти –вперед
Идти, – особенно – тебе,
Руси не видавшие.
              
Hести в тpясущихся горстях:
«Русь – это прах, чти –этот прах!»
От неиспытанных утрат –
Иди – куда глаза глядят!
               
Нас pодина не позовет!
Езжай, мой сын, домой – вперед –
В свой край, в свой век, в свой час, – от нас –
В Россию –вас, в Россию – масс,
В наш-час – страну! в сей-час – страну! 
В на-Маpс – страну! в без-нас – страну!
Русь для Цветаевой - достояние предков, Россия - не более как горестное воспоминание "отцов", которые потеряли родину, и у которых нет надежды обрести ее вновь, а "детям" остается один путь - домой, на единственную родину, в СССР. Столь же твердо Цветаева смотрела и на свое будущее. Она понимала, что ее судьба - разделить участь "отцов". У нее хватало мужества признать историческую правоту тех, против которых она так безрассудно восставала.
Личная драма поэтессы переплеталась с трагедией века. Она увидела звериный оскал фашизма и успела проклясть его. Последнее, что Цветаева написала в эмиграции, - цикл гневных антифашистских стихов о растоптанной Чехословакии, которую она нежно и преданно любила. Это поистине "плач гнева и любви", Цветаева теряла уже надежду - спасительную веру в жизнь. Эти стихи ее, - как крик живой, но истерзанной души:
О, черная гоpа,
Затягившая весь свет!
Поpа - поpа - поpа
Твоpцу вернуть билет.
Отказываюсь - быть
В Бедламе - нелюдейОтказываюсь - жить
С волками площадей…
Hа этой ноте последнего отчаяния оборвалось творчество Цветаевой. Дальше осталось просто человеческое существование. И того - в обрез.
Февральскую революцию Мандельштам приветствовал, а к Октябрьской сначала отнесся довольно настороженно. Тем не менее уже в мае 1918 г. он написал «Сумерки свободы», где призывал: Прославим, братья, сумерки свободы, Великий сумеречный год! В кипящие ночные воды Опущен грозный лес тенет. Восходишь ты в глухие годы, О, солнце, судия, народ.
Поэту казалось, что революция несет с собой коренное изменение жизни подавляющего большинства народа в лучшую сторону, и ради подобного обновления бытия можно временно пожертвовать демократическими свободами: Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, Скрипучий поворот руля. Последствия этого поворота Мандельштаму скоро довелось испытать на себе. Его поэзию печатали очень мало, поскольку исполнять в стихах «социальный заказ» он отказывался. В стране возникла все более гнетущая атмосфера несвободы, которую Мандельштам переживал очень тяжело. Еще в годы гражданской войны, оказавшись в заточении у белых, он, по свидетельству одного мемуариста, требовал освобождения, утверждая, что «не создан для тюрьмы».
Но случилось так, что большую часть жизни Мандельштаму пришлось прожить в обществе, где свобода личности подавлялась, а условия существования напоминали лагерные. Тем более что последние четыре года Осип Эмильевич провел в ссылках и лагерях, откуда ему не суждено было выйти.
Все это не могло не отразиться в его стихах и даже привело к длительному перерыву в поэтическом творчестве. Мандельштам подчеркивал: Пора вам знать: я тоже современник, Я человек эпохи Москвошвея, Смотрите, как на мне топорщится пиджак, Как я ступать и говорить умею! Попробуйте меня от века оторвать! Ручаюсь вам, себе свернете шею! Эти строки написаны в 1931 г. , когда подавляющее большинство поэтов прославляло великие стройки пятилетки и небывалый размах социалистического строительства. Мандельштам же нашел в себе мужество иронизировать над эпохой, намекая, что ее правильнее связать с низкокачественной одеждой Москвошвеи, а не с гигантами металлургии и энергетики.
Последние не дают никакого видимого облегчения в повседневной жизни людей, тогда как их насущные нужды удовлетворяются даже хуже, чем до революции. Мандельштам ощущал свой разлад с эпохой, но не собирался сдаваться на милость «веку-волкодаву»: Мне на плечи кидается век-волкодав, Но не волк я по крови своей, Запихай меня лучше, как шапку, в рукав Жаркой шубы сибирских степей. Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы, Ни кровавых костей в колесе, Чтоб сияли всю ночь голубые песцы Мне в своей первобытной красе... Так писал поэт за три года до ссылки, словно предчувствуя свою судьбу.
Он чувствовал себя современником великих и трагических событий, но не хотел ни в коей мере разделять ответственность за подавление свободы и пролитую кровь с власть имущими. Хотя порой испытывал большой соблазн пойти по пути, по которому уже пошли многие собратья по литературе. В 1930 г.. он писал об альтернативном, благополучном варианте своей судьбы: «А мог бы жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом... Да, видно, нельзя никак». Друг Мандельштама Б.
С. Кузин вспоминал: «Особенно, по-видимому, для него был силен соблазн уверовать в нашу официальную идеологию, принять все ужасы, каким она служила ширмой, и встать в ряды активных борцов за великие идеи и за прекрасное социалистическое будущее.
Впрочем, фанатической убежденности в своей правоте при этих заскоках у него не было. Всякий, кто близко и дружески с ним соприкасался, знает, до чего он был бескомпромиссен во всем, что относилось к искусству или морали... Но когда он начинал свое очередное правоверное чириканье, я на это бурно негодовал, но он не входил в полемический пыл, не отстаивал с жаром свои позиции, а только упрашивал согласиться с ним: «Ну, Борис Сергеевич, ну ведь правда же, это хорошо». А через день-два: «Неужели я это говорил? Чушь!
Бред собачий!» Тут дело было не в простом желании приспособиться, чтобы обеспечить себе достойные условия жизни. Мандельштам испытывал потребность ощутить себя частью некоего большого целого, участником преобразования жизни. Однако, к счастью для поэзии, приверженность Осипа Эмильевича нормам нравственности в литературе и жизни не позволила ему пойти в своем творчестве на губительный компромисс. Мандельштам одним из первых заклеймил как палача «кремлевского горца» Сталина, за что поплатился ссылкой и в конечном счете гибелью. Поэт и в позднейших стихотворениях дерзко заявлял: Лишив меня морей, разбега и разлета И дав ступе упор насильственной земли, Чего добились вы?
Блестящего расчета: Губ шевелящихся отнять вы не могли. Мандельштам верил: «Не разнять меня с жизнью, — ей снится убивать и сейчас же ласкать...» Он чувствовал, что эпоха убьет его, как и тысячи и тысячи других, отказавшихся жить в соответствии с моралью «века-волкодава», и что суждено ему лишь посмертное признание. А характер эпохи он в своей поэзии определил точнее и глубже подавляющего большинства современников.
Гумилёв
На далеких от революции и враждебных ей позициях находился и ближайший наследник, преемник символизма — акмеизм. Представители этой школы, вышедшие из рядов символистов и предпринявшие в начале десятых годов стилевую реформу, призванную обновить речевую систему символизма, оставили нетронутыми его основы. Больше того, в среде акмеистов, еще отчетливее, чем у их предшественников, проявились антиобщественные устремления, оторванность от жизни, эстетизм. Будучи по существу формалистической разновидностью символизма, акмеисты отказались от его «непомерных» претензии в сфере мировой истории, религии, философии и замкнулись в тесном кругу собственно поэтических интересов. Они сузили границы искусства до пределов изображения единичной «вещи», вырванной из широких связей реальной действительности и превращенной в объект пассивного, «чистого» созерцания, «самоценной» в глазах художника, занятого разрешением исключительно формальных задач. Противопоставив свое «земное» мироощущение бесплотной, отвлеченной символике, акмеисты раздробили мир на множество «равноценных» предметов, каждый из которых был достоин, по их мнению, стать темой искусства и в качестве таковой не требовал от поэта осмысления больших проблем социально-исторического бытия. В этом смысле акмеизм явился попыткой укрепить символизм «изнутри» — путем ограничения и концентрации его художественных возможностей. Он переключал внимание из сферы религиозной, всемирнокосмической, «потусторонней» (так же как из сферы общественной) в более доступную область «чистой эстетики», «искусства для искусства», сосредоточенного на частных и конкретных явлениях близлежащего плана. На место «жрецов» и «пророков» он выдвинул холодного «мастера», равнодушного к судьбам вселенной и человечества и озабоченного лишь своей эстетической «специальностью». «…Они не имеют и не желают иметь тени представления о русской жизни и о жизни мира вообще…»1, — писал по поводу акмеистов А. Блок в статье «Без божества, без вдохновенья» (1921).В рецензии на книгу стихов акмеиста Г. Иванова (1919) он отмечал: «…Появились ряды стихотворцев — и стихотворцев даровитых — которые как бы ушли в форму и лишились содержания… Слушая такие стихи, как собранные в книжке Г. Иванова „Горница", можно вдруг заплакать — не о стихах, не об авторе их, а о нашем бессилии, о том, что есть такие страшные стихи ни о чем, не обделенные ничем — ни талантом, ни умом, ни вкусом, и вместе с тем — как будто нет этих стихов, они обделены всем, и ничего с этим сделать нельзя»2Это отсутствие «самого главного» в деятельности акмеистов сводило, на нет их реформаторские преобразования в области стихотворной речи. Казалось бы, более приспособленный (по сравнению с символизмом) к воспроизведению реального мира акмеизм не достиг в этом направлении значительных результатов, слишком часто ограничивая свои «земные» запросы замкнутым мирком эстетизированных мелочей. Сплошь представленное «умелыми» авторами, хорошо владевшими стихом и стилем, это течение являло в целом ту внешнюю безукоризненность стихотворной техники, которая была признаком мертворожденной школы, не внесшей в поэзию, помимо некоторых формальных нововведений, серьезного и нового внутреннего содержанияВ условиях революции акмеистический «Цех Поэтов», возобновивший на некоторое время свою деятельность, выказал себя как наиболее реакционная литературная группировка. Само название — «Цех Поэтов» как бы подчеркивало его глухую изоляцию, кастовость, отъединенность, враждебную революционной действительности. Именно здесь вошла в привычку поза презрительного безучастия к окружающей жизни, именно отсюда прозвучали наиболее злобные голоса, отвергавшие современность. Молодой участник «Цеха» (пользовавшегося расположением особенно среди поэтической «золотой молодежи») Г. Адамович заявлял с брезгливой, барской гримасой по поводу Маяковского: «На кого вообще рассчитана эта торопливая и пустая погоня за „ликом современности", кого могут обмануть эти уверения, что мир делится на старый и новый, эти эдиссоновские вдохновения и сдачи „Эллады в наем”, — кого, если только не бессмертную человеческую глупость»3.И здесь же, в противовес всему современному искусству (а вместе с тем — как прямой политический выпад против революции), сооружается постамент вождю акмеистов, организатору и вдохновителю «Цеха Поэтов» — Н. Гумилёву: «Гумилёв, — утверждает Адамович, — есть одна из центральных и определеннейших фигур нашего искусства и, добавлю, героическая фигура среди глубокого и жалкого помрачения поэтического и общехудожественного сознания в наши дни»4.Это выдвижение Гумилёва в качестве центральной фигуры и, больше того, чуть ли не единственной — на фоне всеобщего «помрачения» — объяснялось не одними лишь групповыми интересами или преданностью ученика, влюбленного в своего наставника. Не только среди акмеистов, но и в более широких кругах имя Гумилёва произносилось с восторгом и служило знаменем оппозиции. Его враждебность новой власти (достаточно известная в писательской среде), литературные убеждения и биография фронтовика (он принял активное участие в мировой войне), офицерская выправка, которую он сохранял даже в своих стихах, — все это создавало вокруг Гумилёва в глазах его сторонников некий героический ореол. Для антидемократического, враждебного революции лагеря русской поэзии эту фигуру, действительно, можно считать центральной.В те годы часто возникало многозначительное сопоставление: Гумилёв — Блок. Оно вызывалось и той литературной полемикой, которую они вели между собой, и противоположностью тех общественных позиций, которые они занимали. Вместе с тем в этом сопоставлении двух имен иной раз проскальзывало желание поставить Гумилёва рядом с Блоком, т. е. в центре всего поэтического развития, и «уравновесить» автора «Двенадцати» достойным соперником и антиподом. В сознании буржуазной интеллигенции оба поэта были явлением одной культуры, но только Блок проявил «слабость», поддавшись революции, а Гумилёв сохранял твердость духа и остался верен себе. в их разногласиях старались видеть скорее несходство характеров, чем столкновение мировоззрений (мягкий, мечтательный, увлекающийся, «не от мира сего» Блок, и стойкий, мужественный, земной Гумилёв). Поэтому их имена не только противопоставлялись, но иногда сближались, причем оба поэта становились выразителями разных «граней» интеллигентской души, истерзанной треволнениями революционной эпохи. «Если в часы душевной боли, в минуты молитвенного уединения рука невольно тянется к томику Блока, то в суете и тревоге повседневности, в вагоне заблудившегося трамвая или в унылой очереди за продуктами, хорошо раскрыть экзотическую книгу Гумилёва и заглянуть в „мир чужой, но стройный и прекрасный"»5, — писал Э. Голлербах в рецензии на книгу Гумилёва «Огненный Столп» (1921).По поводу «томика Блока» говорить здесь много не приходится, поскольку материал для «молитвенного уединения» если и давали, то лишь ранние стихи поэта (распространять же символизм и мистику на все творчество Блока было свойственно буржуазной критике). Но над оценкой Гумилёва стоит задуматься. Примечательно, что его поэзия рассматривается здесь как средство забвения, отвлечения, ухода от действительности, что сама похвала в его адрес звучит как «доказательство от противного»: он привлекателен тем, что не похож на реальную жизнь, на «суету и тревогу» революционной повседневности.Эта «негативная» характеристика подводит нас к уяснению очень важных и поучительных закономерностей, касающихся не одного лишь Гумилёва, но всей антиреволюционной поэзии, выдвигавшей его на передний план как наиболее яркую креатуру.В самом деле, в стихах Гумилёва 1918-1921 годов, собранных в его последней книге «Огненный Столп», отсутствуют ссылки на современность, замещенную всевозможной экзотикой, которая всегда играла в его творчестве первостепенную роль. Но одно стихотворение, также решенное в экзотическом «ключе», приоткрывает завесу над истинной (непосредственно связанной с общественно-политической борьбой) позицией автора, облекавшего обычно свои идеи в одежды стилизованной старины или в красочные, пестрые иноземные костюмы. Это своего рода манифест Гумилёва — стихотворение «Мои читатели», выражающее его жизненную и творческую программу, которая была достаточно пряма и откровенна: воспитание совершенно особой категории «читателей» — «сильных, злых и веселых, убивавших слонов и людей», «верных нашей планете, сильной, веселой и злой…». Соответственным образом и поэт здесь обрисован как «воспитатель» киплинговского склада, иронизирующий над мягкотелой интеллигенцией, над декадентско-символистским пустословием и преподающий своим читателям практические уроки:Я не оскорбляю их неврастенией,Не унижаю душевной теплотой,Не надоедаю многозначительными намекамиНа содержимое выеденного яйца.Но когда вокруг свищут пули,Когда волны ломают борта,Я учу их, как не бояться,Не бояться и делать, что надо6.Нетрудно понять объективный смысл призывов «не бояться и делать, что надо» в той обстановке революционных волн и свистящих пуль. Но стихотворение это имело и более расширительный смысл, подводя итог всей дооктябрьской литературной деятельности Гумилёва и формулируя самые заветные и давние его идеалы: мечта о «герое», о «сильной личности», о цельном и волевом человеке «без предрассудков», апология «дикарства», варварства и т. д.Эти мотивы, выделявшие Гумилёва из родственной ему литературной среды и даже заставлявшие его вступать с ней в конфликт («Да, я знаю, я вам не пара, я пришел из другой страны…»), достаточно известны, и нет нужды долго на них останавливаться. Интереснее другое: почему он, столь иронически относившийся к безжизненной, отвлеченно мыслящей интеллигенции, сам постоянно «отвлекался» от реальной почвы и свои поиски «героя» переносил в экзотическую, выдуманную обстановку? Ответом может служить стихотворение Гумилёва, написанное за несколько лет до революции и посвященное выяснению места поэта в прозаических условиях буржуазной действительности:Я вежлив с жизнью современною,Но между нами есть преграда,Все, что смешит ее, надменную,Моя единая отрада.Победа, слава, подвиг — бледныеСлова, затерянные ныне,Гремят в душе, как громы медные,Как голос Господа в пустыне.. . . . . . . . . . . . . . . .Но нет, я не герой трагический,Я ироничнее и суше,Я злюсь, как идол металлическийСреди фарфоровых игрушек…7Власть и миропорядок, на стороне которых выступал Гумилёв, были начисто лишены героического начала, и все попытки возвратить им волевую энергию, жизненную силу и боевую доблесть были обречены на провал. «Победа», «слава» и «подвиг» для этой среды давно отошли в прошлое, этот лагерь, можно сказать, остался «без героя» и терпел одно бесславное поражение за другим.Отсюда необходимость «привнести», выдумать, изобрести «героя», и уход Гумилёва из современности — в историю, от русской жизни — в иные края (в его стихах «было что-то холодное и иностранное», — отмечал Блок), от реального мира в фантазию. Здесь же брала истоки его «бурная биография» (поездки в Африку, участие добровольцем в мировой войне и т. д.) — погоня за исчезающим призраком героики и желание самому стать «героем», возместив личным опытом исторический пробел.Однако, и стяжав известность храброго воина, путешественника, охотника, искателя приключений, Гумилёв не мог на этой, биографической основе воссоздать в поэзии героический характер. Он лишь придал своим стихам повышенно-энергичную, волевую интонацию, не свойственную декадентской поэзии, оставаясь вместе с тем всецело на ее почве. «…Нет, я не герой трагический», — очень правильно обмолвился о себе Гумилёв, найдя сравнение, раскрывающее его место и роль в модернистской литературе: «Я злюсь, как идол металлический среди фарфоровых игрушек». Недовольство таким окружением не исключало его принадлежности к той же «игрушечной» среде и — соответственно — его бессилия выйти за круг эстетизма и создать образы принципиально иного склада, исполненные реальной достоверности и жизненной мощи. Его произведения, написанные на материале, хорошо известном автору, лично пережитом (например, африканские или военные стихи), ничем, по существу, не отличаются от его исторических стилизации, и там и тут действие переведено в искусственную обстановку, напоминающую скорее театральную бутафорию, чем живую действительность. Героическая позиция, которую он стремится занять, подменяется изысканной позой, которой он эстетски любуется, и это накладывает на стиль Гумилёва отпечаток манерности, вступающей в разительный контраст с его декларациями о мужественности, простоте и первобытной непосредственности. О каком «подвиге» может идти речь, если совершающий его озабочен мыслью — «будить повсюду обожанье» и тем, как он выглядит со стороны, достаточно ли эффектны его боевые жесты?…Или, бунт на борту обнаружив,Из-за пояса рвет пистолет,Так что сыпется золото с кружев,С розоватых брабантских манжет.В этих «классических» строчках Гумилёва, как и во всем его творчестве, много блеска, театральности, игры (хотя бы это была «игра со смертью»). Но из пистолета, которым размахивает его «капитан», нельзя убить: он слишком «засыпан» оперной мишурой и годен лишь на то, чтобы производить зрительные и шумовые эффекты.В противоположность Киплингу, чья воинственная лира была ему созвучна, Гумилёв чуждался грубой жизненной прозы, тяготел к идеализованному изображению, к традициям, идущим от французских парнасцев и раннего В. Брюсова. Но активное волевое начало в его творчестве, подорванное эстетизмом, разъедалось и другими ядами, от которых он мечтал «исцелить» современную цивилизацию: усталостью, пессимизмом/интеллигентской неврастенией и т. д. Певец «сильных, злых и веселых», Гумилёв на поверку оказывался далеко не веселым и не таким уж сильным и злым. Его «земное» мироощущение, противопоставленное «небесам» символизма, несло старый груз обреченности, умирания, и гимны «земле», которые он слагал, звучали весьма двусмысленно, когда выяснялось, например, что «…пахнет тлением заманчиво земля». В доспехи конквистадора, в ботфорты морского бродяги или в звериные шкуры первобытного дикаря рядился интеллигент, ищущий забвения от собственной ущербности, рефлексии, раздвоения.Ах, бежать бы, скрыться бы, как вору,В Африку, как прежде, как тогда,Лечь под царственную сикоморуИ не подниматься никогда.Бархатом меня покроет вечер,А луна оденет в серебро,И быть может не припомнит ветер,Что когда-то я служил в бюро8.Все эти «расслабляющие» мотивы (представляющие «alter ego» той «сильной личности», которую утверждал Гумилёв в своем творчестве) позволяют понять, почему в период революции и гражданской воины эта «личность» не проявила достаточной силы и активности. Казалось бы, больше чем кто-либо другой из авторов его круга, Гумилёв был подготовлен к участию в борьбе против ненавистной ему «черни»; да и жизненно, биографически он сделал это, примкнув к контрреволюционному заговору (за что и был расстрелян в 1921 году). Но перевести свои политические убеждения на язык поэзии он не смог и революционные события встретил в состоянии депрессии, внутреннего разлада, что совсем не отвечало его агрессивным декларациям, но вполне соответствовало общему «положению дел» в его общественном и литературном лагере. Манифест «Мои читатели» выглядит до странности одиноко на фоне других произведений Гумилёва той поры. Не гром сражений, а бегство от современной действительности — вот пафос его лирики последних лет. При этом особенные размеры приобретает самоанализ — мучительные поиски «в себе самом» того «героя», которого недоставало в жизни и за которым он устремлялся на край света и в глубину своей души, расколотой на множество противоречивых «душ», «личностей», «двойников».Только змеи сбрасывают кожи,Чтоб душа старела и росла,Мы, увы, со змеями не схожи,Мы меняем души, не тела9Идея «перевоплощения», борьба «плоти» и «духа», поездки на «заблудившемся трамвае» в область подсознательного, погружение в «прапамять», которая должна воскресить давно забытые «жизни», — все это сгустившееся мистико-философское содержание поэзии Гумилёва говорит о том, что теперь его лирический герои как никогда далек от желаемой цельности, твердости, простоты и меньше всего похож на жестокого воина и грубого, здорового варвара. Его стихи лишаются «воспитательного» значения, которое он им придавал, претендуя на должность боевого наставника (и становятся более живыми за счет интонации боли, страдания и той самой «душевной теплоты», от которой он открещивался). В годы, когда (по логике самого Гумилёва) он должен был бы воспрянуть духом и броситься в долгожданную битву «за царя и отечество», его лирика переживает идейных крах, а сам поэт жалуется на утрату своего «я», замещенного клочьями разорванного сознания:Когда же наконец, восставшиОт сна, я буду снова я, —Простой индиец, задремавшийВ священный вечер у ручья?10По свидетельству близких лиц (см., например, воспоминания Г. Иванова «Петербургские зимы»), Гумилёв крайне остро воспринял «Двенадцать» Блока и, признавая гениальность этой поэмы, называл ее «делом антихриста» и считал общественным и писательским долгом бороться всеми силами против ее влияния. Но противопоставить «Двенадцати» нечто равноценное по заключенному в поэме идейному заряду и жизненной правде он не был способен. Это объяснялось, конечно, не только «степенью одаренности», но более вескими причинами, коренящимися в самой природе творчества Гумилёва, лишенного той «основы» которую имел Блок. В то время как «Двенадцать» черпал силу и страсть в героической повседневности, и «винтовочки стальные» вошли в поэму прямо с улицы, из арсенала революции, герой Гумилёва, дотоле охотно сражавшийся на шпагах и пистолетах, оказался в состоянии моральной и эстетической неподготовленности к той ожесточенной схватке, которая происходила в жизни и в литературе, в соперничестве с «женственным» и «мечтательным» Блоком «мужественный» Гумилёв (так распределились эти эпитеты в представлении известного круга интеллигенции) обнаружил слабость и, по сути дела, устранился от настоящей борьбы, ушел «в себя», занялся треволнениями одинокой души, утонувшей в «бездне времен», раздробленной, потерявшейся, ищущей гибели. Творческая программа Гумилёва не выдержала столкновения с революционной действительностью, и вопреки воле автора его читателем стал в эти годы не «лейтенант, водивший канонерки под огнем неприятельских батарей» (как утверждал он в стихотворении «Мои читатели»), а слабонервный интеллигент, желавший немного «отвлечься», стоя в какой-нибудь «унылой очереди за продуктами»11Созданная Гумилёвым литературная школа также не представляла в этот период действенной поэтической силы. Она оказывала пассивное сопротивление напору современности, выпуская произведения, написанные, как уже говорилось, «по закону эстетического контраста», бедные по мысли и банальные по форме. И хотя О. Мандельштам все еще возвещал «утро акмеизма» (в одноименной статье, опубликованной в 1919 году), продолжая запутанный теоретический спор с символистами, это звучало как эхо забытого времени.Крупнейшие представители этого течения — Ахматова и Мандельштам — практически стоят в стороне от основных интересов и устремлений школы. Ее «активом» становятся авторы из числа эпигонов, не имевшие значительных достижении, — Г. Иванов, Г. Адамович и др.Наконец, существенные потери понес акмеизм в силу общественно-политического размежевания. К темам революционной современности открыто выходит В. Нарбут, вступивший в поэтическую полемику с Гумилёвым. Его книга «В огненных столбах» (Одесса, 1920) как бы противостояла «Огненному Столпу» Гумилёва. В других стихах Нарбута из цикла «Эфиопия» (1918), написанных под впечатлением от поездки в Африку, на излюбленном «гумилёвском материале», также явственно обозначился конфликт с позицией автора «Колчана»:Не ты ли за облупленными башнями,нас обступившими окрест,возносишь над рабами вчерашнимиогненный коммунистический крест?12Весьма решительно рвет прежние литературные связи С. Городецкий, некогда совместно с Гумилёвым выступавший как основатель и вождь акмеизма. В ряде стихотворений, написанных в этот период и позднее («Николаю Гумилёву», 1921; «Ненависть», 1922, «Наказ», 1928 и т.д.), Городецкий осуществляет переоценку своего собственного и близкого ему когда-то поэтического наследия, не оставляя, буквально, камня на камне от былых идеалов, вкусов, увлечений. Он отказывается от прошлого столь резко и горячо, что его стихи на эту тему носят характер публичного покаяния, самобичевания:Я все ношу в себе отравы,Что Русь рабов могла мне дать.Свободы, радости и славыМне не достигнуть никогда13.Освободиться от декадентской «отравы» было, конечно, нелегко, в особенности поэтам, уже сложившимся и оформившимся в русле старых течений. Но трудности заключались не только в том, что различного рода «рецидивы» давали о себе знать и в творчестве авторов, порвавших со своей средой и с полным правом вошедших в советскую литературу. В процессе «изживания» прошлого иногда дело оборачивалось таким образом, что тот или иной автор, переходя к новой тематике, к новой читательской аудитории, к новому эстетическому кодексу и т. д., жертвовал и старыми навыками, художественной квалификацией, выработанной в другой поэтической системе и потому неприменимой механически к новым заданиям. Поэтому, например, рецепт, предложенный Городецким и реализованный им в соответственной практике достаточно последовательно:Немногое лишь пригодится,И многое уснет в глуби.И сам ты должен раздвоитьсяИ одного себя убить14,— хотя и свидетельствовал о глубоких изменениях в мировоззрении поэта, но не дал значительных творческих результатов. Многие его произведения, созданные после Октября, действительно как бы написаны «другим человеком». Но этот «другой», оставшийся «в живых» писатель вынужден начинать сызнова.Сохранив от прошлого лишь «немногое», что может «пригодиться», он зачастую слагает крайне посредственные, «облегченные» стихи — типа: «Серп и молот всем несут небывалый праздник труд»15; «Мы трудом свободным юны, мы работники коммуны»16.
Пролетарская литература 20-х годов
Этапы развития советской литературы, ее направление и характер обусловила обстановка, сложившаяся в результате победы Октябрьской революции. 
На стороне победившего пролетариата выступил Максим Горький. Темам современности посвятил свои последние сборники стихов глава русского символизма В. Брюсов: «Последние мечты» (1920 г.) «В такие дни» (1921 г.), «Миг» (1922 г.), «Дали» (1922 г.), «Меа» («Спеши!», 1924 г.). Крупнейший поэт XX в. А. Блок в поэме «Двенадцать» (1918 г.) запечатлел «державный шаг» революции. Новый строй пропагандировал один из зачинателей советской литературы — Демьян Бедный, автор агитационной стихотворной повести «Про землю, про волю, про рабочую долю».
Видной литературной группой, пришедшей из «старого мира» и заявившей устами своих вождей о принятии революции, был футуризм (Н. Асеев, Д. Бурлюк, В. Каменский, В. Маяковский, В. Хлебников), трибуной которого в 1918—1919 гг. стала газета Народного комиссариата просвещения «Искусство коммуны». Футуризму было свойственно отрицательное отношение к классическому наследию прошлого, попытки с помощью формалистических экспериментов передать «звучаль» революции, абстрактный космизм. В молодой советской литературе были и другие литературные группировки, требовавшие отказа от любого наследия прошлого: у каждой из них имелась своя, порой резко противоречащая другим, программа такого исключительно современного искусства. Шумно заявили о себе имажинисты, основавшие свою группу в 1919 г. (В. Шершеневич, А. Мариенгоф, С. Есенин, Р. Ивнев и др.) и провозгласившие основой всего самоцельный художественный образ.
В Москве и Петрограде возникли многочисленные литературные кафе, где читали стихи и спорили о будущем литературы: кафе «Стойло Пегаса», «Красный петух», «Домино». На какое-то время печатное слово было заслонено словом устным.
Организацией нового типа стал Пролеткульт. Ее первой Всероссийской конференции (1918 г.) направил приветствие В. И. Ленин. Эта организация впервые сделала попытку приобщить к культурному строительству самые широкие массы. Руководители Пролеткульта — А. Богданов, П. Лебедев-Полянский, Ф. Калинин, А. Гастев. В 1920 г. в письме Центрального Комитета Коммунистической партии «О пролеткультах» были «вскрыты их философские и эстетические ошибки». В том же году из московского Пролеткульта вышла группа писателей, основавшая литературную группу «Кузница» (В. Александровский, В. Казин, М. Герасимов, С. Родов, Н. Ляшко, Ф. Гладков, В. Бахметьев и др.). В их творчестве воспевались мировая революция, вселенская любовь, механизированный коллективизм, завод и т. д.
Многие группировки, претендуя на единственно правильное освещение новых общественных отношений, обвиняли друг друга в отсталости, непонимании «современных задач», даже в намеренном искажении жизненной правды. Примечательным было отношение «Кузницы», объединения «Октябрь» и литераторов, сотрудничавших в журнале «На посту», к так называемым попутчикам, в которые зачислялось большинство советских писателей (включая и Горького). Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), созданная в январе 1925 г., стала требовать незамедлительного признания «принципа гегемонии пролетарской литературы».
Важнейшим партийным документом этого времени было постановление Центрального Комитета Коммунистической партии от 23 апреля 1932 г. Оно помогло «ликвидировать групповщину, замкнутые писательские организации и создать вместо РАППа единый Союз советских писателей. I Всесоюзный съезд советских писателей (август 1934 г.) провозгласил идейное и методологическое единство советской литературы. Съезд определил социалистический реализм как «правдивое, исторически конкретное изображение действительности в ее революционном развитии», ставящее своей целью «идейную переделку и воспитание трудящихся в духе социализма».
В советской литературе постепенно появляются новые темы, жанры, возрастает роль публицистики и произведений, посвященных важнейшим событиям истории. Внимание писателей все более занимает человек, увлеченный большой целью, работающий в коллективе, видящий в жизни этого коллектива частицу всей своей страны и необходимую, основную сферу приложения своих личных способностей, сферу своего развития как личности. Детальное изучение связей личности и коллектива, новой морали, проникающей во все области бытия, становится существенной чертой советской литературы этих лет. Огромное влияние на советскую литературу оказал общий подъем, который охватил страну в годы индустриализации, коллективизации и первых пятилеток.
Поэзия 20-х гг.
 
Расцвет поэтического творчества был подготовлен равитием культуры стиха, характерным для предреволюционных лет, когда выступили такие большие поэты, как А. Блок, В. Брюсов, А. Белый и юный В. Маяковский. Революция открыла новую страницу русской поэзии.
В январе 1918 г. Александр Блок откликнулся на пролетарскую революцию поэмой «Двенадцать». Образность поэмы соединяет возвышенную символику и пеструю повседневность. «Державный шаг» пролетарских отрядов сливается здесь с порывами ледяного ветра, разгулом стихии. Одновременно А. Блок создал другое значительное произведение — «Скифы», изображающее противостояние двух миров — старой Европы и новой России, за которой поднимается пробуждающаяся Азия.
 
Резко расходятся пути поэтов-акмеистов. Николай Гумилев отходит к неосимволизму. Сергей Городецкий и Владимир Нарбут, вступившие в Коммунистическую партию, воспевают героические будни революционных лет. Анна Ахматова стремится запечатлеть трагические противоречия эпохи. В эфемерном мире эстетических иллюзий остался близкий к акмеистам Михаил Кузмин.
Значительную роль в эти годы играли поэты, связанные с течением футуризма. Велимир Хлебников, стремившийся проникнуть в истоки народного языка и показавшии неизвестные ранее возможности поэтической речи, писал восторженные гимны о победе народа (поэма «Ночь перед Советами»), видя в ней, впрочем, лишь стихийное «разинское» начало и грядущий анархический «Людомир».
В начале 20-х гг. в советской поэзии появляется ряд новых крупных имен, почти или совсем не известных в дооктябрьский период. Соратник Маяковского Николай Асеев при известных общих с ним чертах (пристальное внимание к жизни слова, поиски новых ритмов) обладал своим особым поэтическим голосом, так ясно выразившимся в поэме «Лирическое отступление» (1925 г.). В 20-х гг. выдвинулись Семен Кирсанов и Николай Тихонов, баллады и лирика последнего (сборники «Орда», 1921 г.; «Брага», 1923 г.) утверждали мужественно-романтическое направление. Героика гражданской войны сделалась ведущим мотивом творчества Михаила Светлова и Михаила Голодного. Романтика труда — основная тема лирики поэта-рабочего Василия Казина. Взволнованно и ярко, сближая историю и современность, заявил о себе Павел Антокольский. Видное место в советской поэзии заняло творчество Бориса Пастернака. Романтику революции и свободного труда воспел Эдуард Багрицкий («Дума про Опанаса», 1926 г.; «Юго-Запад», 1928 г.; «Победители», 1932 г.). В конце 20-х гг. Багрицкий входил в группу конструктивистов, которую возглавил Илья Сельвинский, создавший произведения большой и своеобразной поэтической силы (поэмы «Пушторг», 1927 г.; «Улялаевщина», 1928 г.; ряд стихотворений). К конструктивистам также примкнули Николай Ушаков и Владимир Луговской.
В самом конце 20-х гг. привлекает к себе внимание самобытная поэзия Александра Прокофьева, выросшая на почве фольклора и народного языка русского Севера, и интеллектуальная, полная поэтической культуры лирика Николая Заболоцкого («Столбцы»). После длительного молчания переживает новый творческий подъем Осип Мандельштам.
Поистине всенародную известность завоевал Владимир Маяковский. Начав свой путь в русле футуризма, В. Маяковский под влиянием революции пережил глубокий перелом. В отличие от Блока он смог не только «слушать революцию», но и «делать революцию». Начиная с «Левого марша» (1918 г.), он создает ряд крупных произведений, в которых с большой полнотой и силой рассказывает «о времени и о себе». Произведения его разнообразны по жанрам и тематике — от предельно интимных лирических поэм «Люблю» (1922 г.), «Про это» (1923 г.) и стихотворения «Письмо Татьяне Яковлевой» (1928 г.) до былины «150 000 000» (1920 г.) и новаторского «документального» эпоса «Хорошо!» (1927 г.); от возвышенно героических и трагедийных поэм «Владимир Ильич Ленин» (1924 г.) и «Во весь голос» до саркастической сатиры в серии «портретных» стихов 1928 г. — «Столп», «Подлиза», «Сплетник» и т. д.; от злободневных «Окон РОСТА» (1919—1921 гг.) до утопической картины «Пятого Интернационала» (1922 г.). Поэт всегда говорит именно «о времени и о себе»; во многих его произведениях целостно, необедненно выражается революционная эпоха в ее грандиозности и сложных противоречиях и живая личность поэта.
Все это воплощено Маяковским в неповторимой образности его поэзии, которая соединяет документализм, символы и грубую предметность. Изумительна его поэтическая речь, вбирающая в себя, сливающая в мощное целое фразеологию митинговых призывов, древнего фольклора, газетной информации, образного разговора. Наконец, неподражаем ритмико-интонационный строй его стиха с «выделенными словами», дающими ощущение выкрика, с маршевыми ритмами или, напротив, небывало длинными строками, словно рассчитанными на хорошо поставленное дыхание оратора.
Творчество С. Есенина представляет собой лирическую исповедь, где с обнаженной искренностью выражены трагические противоречия, фокусом которых стала душа поэта. Поэзия Есенина — это песнь о крестьянской Руси, слитой с природой, полной «неизречимой животности», о человеке, соединившем в характере разбойную удаль с терпением и кротостью. Деревенские «видения» обретают особенную яркость и силу потому, что переплавляются в словесное золото вдали от крестьянской рязанщины, среди шумного, враждебного города, многократно предаваемого поэтом анафеме и одновременно притягивающего его к себе. В пафосных, отвлеченно-романтических стихах Есенин приветствует Октябрь («Небесный барабанщик»), но и революция воспринимается им как приход крестьянского Спаса, богоборческие мотивы оборачиваются прославлением деревенской идиллии («Инония»). Неизбежное, по мысли Есенина, столкновение города и деревни приобретает характер глубоко личной драмы «Железным врагом», беспощадным поездом на чугунных лапах, побеждающим сельского «красногривого жеребенка», представляется ему новая, индустриальная Россия. Одиночество и неуютность в чуждом мире переданы в «Москве кабацкой», в условно исторической поэме «Пугачев» (1921 г.). Поэзией утрат пронизан лирический цикл («Пускай ты выпита другим», «Годы молодые с забубённой славой»), к которому примыкают напевно-цветистые «Персидские мотивы» (1925 г.). Крупнейшим достижением Есенина явились стихотворения «Возвращение на родину», «Русь советская», поэма «Анна Снегина» (1925 г.), свидетельствовавшие о его напряженном стремлении понять новую действительность.
 
Замятин «Мы»
Роман создавался вскоре после возвращения автора из Англии в революционную Россию в 1920 году (по некоторым сведениям, работа над текстом продолжалась и в 1921 году). Первая публикация романа состоялась за границей в 1924 году. В 1929 году роман был использован для массированной критики Е. Замятина, и автор был вынужден защищаться, оправдываться, объясняться, поскольку роман был расценен как политическая его ошибка и «проявление вредительства интересам советской литературы». После очередной проработки на очередном собрании писательской общественности Е. Замятин заявил о своем выходе из Всероссийского Союза Писателей. Свидетель и участник событий К. Федин писал в связи с этим: «Я был раздавлен происходившей 22 сентября поркой писателей, никогда личность моя не была так унижена». Обсуждение «дела» Замятина было сигналом к ужесточению политики партии в области литературы: шел 1929-й год — год Великого перелома, наступления сталинизма. Работать как литератору в России Замятину стало бессмысленно и невозможно и, с разрешения правительства, он в 1931 году уезжает за границу.
Объясняя произошедшее с ним, Е. Замятин приводит персидскую басню о петухе, у которого была дурная привычка петь на час раньше других, из-за чего хозяин попадал в нелепое положение. В конце концов он отрубил петуху голову. «Роман “Мы”, — с горечью заключает писатель, — оказался персидским петухом: этот вопрос и в такой форме поднимать было еще слишком рано». В действительности же роман на родине писателя еще не был прочитан: первая публикация романа в СССР состоялась лишь в 1988 году (журнал «Знамя». 1988. № 4–5).
"Мы" и золотая легенда человечества, или архетип рода. Идея совместного счастливого человеческого общежития, всеобщего братства издавна привлекала мыслителей. К этой идее вновь и вновь возвращались на протяжении многовековой истории. В дохристианскую эпоху — это философское сочинение древнегреческого философа Платона «Государство», в эпоху Возрождения — «Утопия» Т. Мора и «Город солнца» Т. Кампанеллы. В чем заключается секрет удивительной притягательности этой идеи?
В мировой мифологии существует сюжет о «золотом веке человечества», который приводит в своей поэме «Труды и дни» древнегреческий поэт Гесиод. В древности эпоха существования рода, уже ушедшая в прошлое, представлялась золотым веком, поскольку не существовало разделения на имущих и бедных, все были равны перед природой и все находили опору и защиту в родовой общине. Это родовое (роевое) начало при неоформленности личностных качеств помогало выжить, принять участие в общем деле продолжения жизни, осталось как золотая легенда в мифологии. Сюжет «золотого века» можно назвать архетипическим, потому что он отшлифовался и остался в памяти — в коллективном бессознательном человечества, проявляясь так или иначе в философии, искусстве в различные эпохи. «Одним из художественных образов, основанных на архетипе рода, и стало утопическое государство… Этот образ, в силу своей глубинной значимости и художественной универсальности, остался актуальным для художественного сознания на протяжении двух тысячелетий»2.
Однако совершенно очевидно, что в последующие времена идеал рода должен был вступать в конфликт с личностным началом, которое стало фактом общественной жизни, философии, искусства в период христианского средневековья, а затем в эпоху Возрождения.
И если прежде история мировой литературы знала лишь «утопии» — т.е. описание идеального совместного человеческого общежития, то в новейшее время ситуация меняется. С одной стороны, человеческая личность осознает себя равной целому миру, а с другой стороны, появляются и усиливаются мощные дегуманизирующие факторы, в первую очередь техническая цивилизация, вносящая механистичное, враждебное человеку начало, поскольку средства воздействия технической цивилизации на человека, средства манипуляции его сознанием становятся все более мощными, глобальными.
В это время в противовес утопии появляется антиутопия как антижанр, направленный на выявление негативного смысла утопии. По мнению современных исследователей, главное отличие антиутопии от утопии заключается в том, что «утописты ищут пути для создания… идеального мира, который будет базироваться на синтезе постулатов добра, справедливости, счастья и благоденствия, богатства и гармонии. А антиутописты стремятся понять, как же человеческая личность будет чувствовать себя в этой образцовой атмосфере»3.
Местоимение "Мы", также, как и местоимение «я», само по себе не содержит негативного содержания, но после появления замятинского романа "Мы" звучит скорее негативно. В чем его смысл, т.е. что представляет собой общность людей, объединенных этим единым названием? "Мы" Единого Государства — это не объединение свободных личностей, а безликое "Мы", механическое, основанное на одновременном выполнении общественных работ, биологических функций и т.д. Это людская не рассуждающая масса, возглавляемая Благодетелем, доведенная до пародии идея коллективизма.
Жанр. Сюжет. Композиция. Конфликт. Роман написан в жанре фантастики — антиутопии. Причем наряду с условностью, фантастичностью роману свойствен также психологизм, что драматизирует собственно социально-общественную, идеологическую проблематику. Скорее можно согласиться с теми, кто признает за автором умение не только демонстрировать смысл идей и показывать их столкновение, но и умение увлечь читателя человеческими характерами, психологией героев, то есть с теми, кто расценивает замятинский роман не только как роман идей (что в общем-то является свойством жанра, к которому обратился писатель), но и роман людей. За фантастическим сюжетом и антуражем автор видит и показывает человека, его дыхание, пульс, пульсирование мысли.
О сложности романа, его многогранности, о том, что его содержание не исчерпывается одной антиутопической идеей, свидетельствуют трудности, которые мы испытываем при определении жанра этого произведения. Л.В. Полякова в связи с этим справедливо пишет: «По своим, замятинским законам творчества написан и роман “Мы”, не то действительно “роман” с его тягой к изображению объемности и многогранности событий в центре с любовной интригой, не то повесть как повествование, даже летопись отдаленной от нас эпохи, не то “записи”, как определяет их Д-503, давая им заглавие “Мы”. Сам автор чаще всего называл произведение романом, “самой моей шуточной и самой серьезной вещью”, “романом фантастическим”, “сатирическим романом”, “сатирой”, “утопией”. Произведение явно не укладывается ни в какие известные жанровые каноны»6.
Сюжет романа фантастичен, действие его происходит в далеком будущем в некоем Едином Государстве – утопическом городе всеобщего счастья. Государство полностью взяло на себя заботу о своих жителях, точнее, оно приковало их к счастью: всеобщему, обязательному, равному. В Едином Государстве с изобретением нефтяной пищи побежден давний враг человечества —голод, ликвидирована зависимость от природы и нет необходимости думать о завтрашнем дне. Жителям Единого Государства не знаком и еще один источник страданий, переживаний человечества — любовь, а вместе с ней — и ревность, нерациональная трата физических, эмоциональных сил, им ничто не мешает «нормально функционировать». Любовь сведена к случайным, медицински полезным процедурам по заявкам – розовым талонам. Причем ликвидированы неравенство и несправедливость и в этой области — в отношениях полов: каждый нумер имеет право на нумер другого пола как на сексуальный продукт. Создана новая практическая наука — «детоводство», и эта сфера также полностью находится в ведении Единого Государства. Дети воспитываются на Детско-Воспитательном заводе, где школьные предметы преподают роботы.
Искусство заменено Музыкальным Заводом, марши которого придают нумерам бодрость и соединяют в единое счастливое монолитное "Мы". Эстетический экстаз у жителей Единого Государства вызывают лишь такие произведения, как жуткие, красные «Цветы Судебных приговоров», бессмертная трагедия «Опоздавший на работу» и настольная книга «Стансов о половой гигиене». Монолитно сплоченными рядами по четыре «нумера» маршируют на лекции, на работу, в аудиториумы, на прогулку:
Проспект полон: в такую погоду послеобеденный личный час — мы, обычно, тратим на дополнительную прогулку. Как всегда, музыкальный завод всеми своими трубами пел Марш Единого Государства. Мерными рядами, по четыре, восторженно отбивая такт, шли нумера — сотни, тысячи нумеров, в голубоватых юнифах, с золотыми бляхами на груди — государственный нумер каждого и каждой. И я — мы, четверо, — одна из бесчисленных волн в этом могучем потоке.
Действие известных в мировой литературе утопий происходит, как правило, на острове либо в идеальном городе. Замятин выбирает город, что символично в контексте технической цивилизации ХХ века, когда сложилась антиномия город—деревня. В античную эпоху город еще не противостоял деревне, в новое же время город означает отрыв от природы, земли, отрыв от человеческой сути. В лекции «Современная русская литература» Е. Замятин одной из черт неореализма называл антиурбанизм, обращенность «в глушь, в провинцию, в деревню, на окраины», потому что «жизнь больших городов похожа на жизнь фабрик: она обезличивает, делает людей какими-то одинаковыми, машинными».
Поэтика романа, в том числе и особенности психологизма, обусловлена его жанровой спецификой. Нередко роман кажется «тяжелым», так, А.К. Воронский писал о "Мы": «очень растянут роман и тяжело читается». А.И. Солженицын оценивает роман как «блестящую, сверкающую талантом вещь; среди фантастической литературы редкость тем, что люди – живые и судьба их очень волнует».
Поступки героев в этом романе жестко регламентированы, расчислены. Однако форма, структура романа глубоко органична авторскому замыслу, механистичному, роботизированному миру романа. Не забудем, что главный герой романа — математик, строитель «Интеграла». Он привык к языку формул, точных понятий. Например, о своей знакомой О-90, о ее милой болтовне он записывает:
Вообще, эта милая О… как бы сказать… у ней неправильно рассчитана скорость языка, секундная скорость языка должна быть всегда немного меньше секундной скорости мысли, а уж никак не наоборот.
Роман написан в форме дневниковых записей-конспектов (их число — 40). Д-503 движим целью прославить достижения идеально устроенного общества. Роман написан от первого лица единственного числа — «Я» Д-503, но его «Я» полностью растворено в общем "Мы", и вначале «душевный» мир главного героя романа — это «типовой» мир жителя ЕГ. Повествование от первого лица единственного числа (для которого характерна рефлексия, самонаблюдение, анализ собственных переживаний), в принципе, интимизирует повествование, позволяет полнее раскрыть образ изнутри. Но такой характер повествования обедняет другие образы, которые существуют только в восприятии, в оценках повествователя, и иная точка зрения не предусмотрена. Мир Единого Государства показан изнутри — в восприятии героя, авторского голоса в тексте нет, и это очень важно и оправдано: «автор антиутопии (и романа неклассического типа, создателем которого и мыслил себя Замятин) не может уподобиться творцу высмеиваемого им, Замятиным, жанра утопии, чье слово — носитель последней истины, завершенного, конечного знания»8. Изображение утопического мира в мировой литературе не было новым, но взгляд на утопическое общество изнутри, с точки зрения одного из его жителей — принадлежит к числу новаторских приемов Е. Замятина.
Сатира В. Маяковского. Своеобразие драматургии В. Маяковского-сатирика.
Мы всех зовем,     чтоб в лоб,     а не пятясь,     критика     дрянь косила...     В. Маяковский    Одной из наиболее ярких сторон поэтического творчества Маяковского была сатира, блестящим мастером которой он считался по праву. Высокий, волнующий пафос и проникновенный лиризм уживались в нем с сатирической беспощадностью, с щедринским, свифтовским издевательским смехом. Чем выше и чище рисовался поэту сияющий идеал нового человека, тем яростнее обрушивался он на пошлость, бескультурье, жадность и хищничество. “Какого злого, сильного, „кусачего" врага нашло себе в Маяковском наше мещанство, чиновничество, перерожденческое подхалимство! Какие великолепные громы и молнии обрушивал Маяковский на духовную заскорузлость, идеологический склероз, тину и слякоть ленивой мысли, „мыслительное" лежание на печи, оказёнивание быта и нравов, бюрократизм больших и малых чинуш и сутяг!” — писал Н. И. Бухарин в прощальной статье с подзаголовком “Скорбные мысли” накануне похорон великого поэта.     “Грозным смехом” назвал Маяковский свои гневные сатирические стихи, так как ими он помогал выжигать из нашей жизни “разную дрянь и ерунду”. Поэт считал своим долгом “реветь медногорлой сиреной в тумане мещанья, у бурь в кипеньи”. В рифме поэт видел не только “ласку и лозунг” для друзей, но и “штык и кнут” для врагов. Острым словом разил он лодырей, бюрократов, расхитителей народной собственности и прочих “мерзавцев”. Объекты сатиры Маяковского так же многообразны, как и сама действительность. Его сатирический кнут доставал врага, под какой бы личиной он ни являлся: интервента или убийцы из-за угла, карьериста-подхалима или советского “помпадура” с партийным билетом. Еще в 1921 году в стихотворении “О дряни” Маяковский смело изобразил высунувшееся “из-за спины РСФСР мурло мещанина”. Неподражаема его “товарищ Надя”:    И мне с эмблемами платья.     Без серпа и молота не покажешься в свете!     В чем     сегодня     буду фигурять я     на балу в Реввоенсовете?!    Маяковский по-горьковски ненавидел мещанство, высмеивал и разоблачал его повсюду: в крупном и мелком, в быту и искусстве, среди части современной ему молодежи. Таковы его стихотворения “Любовь”, “Даешь изячную жизнь”, “Письмо к любимой Молчанова”, “Пиво и социализм”, “Маруся отравилась” и др.     Темы сатиры Маяковского развиты и в его комедиях “Клоп” и “Баня”. В “Клопе” изображен некий Присыпкин, переделавший “для изящества” свою фамилию в Пьера Скрипкина. “Бывший рабочий, ныне жених”, он женился на девице Эльзевире Ренесанс, маникюрше, “обстригшей бывшие присыпкинские когти”. Для предстоящего “красного бракосочетания” он закупает “красную ветчину”, “красноголовые бутылки и красное прочее”. В результате ряда фантастических событий Присыпкину удается в замороженном виде дожить до грядущего коммунистического общества. Его размораживают, и люди будущего с удивлением рассматривают это “водкой питающееся млекопитающее”. Однако он распространяет вокруг себя болезнетворные бациллы алкоголизма, подхалимства и гитарно-романсовой чувствительности. И Присыпкина как редчайший экземпляр “обывателиуса вульгарис” вместе с его неизменным спутником “клопусом нормалис” помещают в качестве экспоната в зоологический сад.     Вторая комедия Маяковского представляет собой острейшую сатиру на бюрократизм. “„Баня" — моет (просто стирает) бюрократов”,— писал Маяковский. Центральный герой пьесы — главначпупс (главный начальник по управлению согласованием) Победоносиков. Он пытается уехать в изобретенной комсомольцами “машине времени” в будущее, в “коммунистический век”. Он даже заготовил мандаты и командировочные удостоверения и выписывает суточные из “среднего расчета за 100 лет”. Но “машина времени рванулась вперед пятилетиями, удесятеренными шагами, унося рабочих и работающих и выплевывая Победоносикова и ему подобных”.     Исключительно богат и многообразен набор.сатирических средств Маяковского. “Оружия любимейшего род” — так называл поэт свою отважную “кавалерию острот”, чьи героические рейды были поистине неотразимы.     Излюбленный сатирический прием Маяковского — это крайний гиперболизм. Бесконечно гиперболизированное явление становится уже фантастическим. Этими фантастическими и гротескными гиперболами Маяковский пользовался еще в своих ранних “Гимнах”. Так, в “Гимне судье” мы читаем:    .. Глаза у судьи — пара жестянок мерцает в помойной яме.     Попал павлин оранжево-синий под глаз его строгий,      как пост,—      и вылинял моментально павлиний великолепный хвост!    Вообще Маяковский неподражаем в искусстве шаржа — сатирического подчеркивания, сгущения обличаемых черт. Великолепным примером в этом отношении является стихотворение “6 монахинь”:    Трезвые,     чистые,     как раствор борной, вместе,     эскадроном, садятся есть. Пообедав, сообща     скрываются в уборной. Одна зевнула —     зевают шесть... Придешь ночью —     сидят и бормочут. Рассвет в розы —     бормочут стервозы! И днем,     и ночью, и в утра, и в полдни сидят     и бормочут,     дуры господни.    Более убийственную карикатуру на религиозное ханжество трудно себе представить.     Очень важную роль в сатирическом арсенале Маяковского играют литературные пародии. Превосходно использован пародированный пушкинский текст в поэме “Хорошо!”. Нежнейший поэтический дуэт Татьяны с няней разыгрывается воспылавшей страстью к Керенскому старушкой Кусковой (“С чего это девушка сохнет и вянет? Молчит... но чувство, видать, велико”) и “усатым нянем”, “видавшим виды Пэ Эн Милюковым”. Остроумная пародия необычайно усиливает эффект сатирического разоблачения. Такова остро жалящая сатира Маяковского, всегда остроумная и оригинальная.     5 марта 1922 года в “Известиях” было напечатано стихотворение “Прозаседавшиеся”. Спокойной иронией начинает Маяковский историю о начале рабочего дня “прозаседавшихся”: чуть свет спешат они в учреждения, чтобы отдаться во власть “дел бумажных”. Уже в начале второй строфы появляется образ просителя, “со времени она” обивающего пороги учреждения в надежде получить “аудиенцию” у его руководителя — неуловимого “товарища Ивана Ваныча”, который без конца заседает. Издеваясь над мнимо важными делами, решением которых занимаются Иван Ваныч и его подчиненные, Маяковский прибегает к гиперболе. Их заботы — это вопрос об объединении Театрального отдела Наркомпроса с Главным управлением коннозаводства при Наркомземе (ТЕО и ГУКОН), вопрос о “покупке склянки чернил губкооперативом” и т. п. Маяковский доводит гиперболу до гротеска: перед просителем, ворвавшимся на заседание, предстает страшная картина: он видит там сидящие “людей половины” и решает, что произошло ужасное злодеяние. Гротескный, т. е. комически ужасный характер картины, где изображены заседающие “людей половины”, подчеркивается “спокойнейшим” отношением секретаря, считающего подобную ситуацию, от которой у бедного просителя “свихнулся разум”, вполне естественной:     В день     заседаний на двадцать     надо поспеть нам.     Поневоле приходится раздвоиться.     До пояса здесь,     а остальное     там.    Из повседневного употребления фразеологического оборота “не разорваться же мне надвое”, переданного поэтом в буквальном смысле, становится ясным, как возникла эта комически ужасная картина. “Спокойнейший” голосок секретаря не успокоил поэта-просителя, потому он не может уснуть и встречает рассвет следующего дня мечтой о таком заседании, которое искоренило бы все заседания. И в этой мечте нет ни иронии, ни гиперболы, ни гротеска: как многие сатирические стихотворения Маяковского, “Прозаседавшиеся” заканчивается призывом покончить с тем злом, которое высмеяно в основной части стихотворения. Благодаря Маяковскому слово “прозаседавшиеся” стало нарицательным обозначением бессмысленной заседательской суеты.     Лев Кассиль рассказывает о том, как ненавистно было Маяковскому даже “наималейшее проявление бюрократического чванства”, и приводит слова поэта об одном чинуше: “Раздобыл какую-то бумажку с печатью и уже опьянен ее властью... Особый бюрократический алкоголь. От бумажки пьян. Ему уже бумажкой человека убить хочется”. Эти слова злободневны, так как видишь таких же чинуш и на наших телеэкранах, и на страницах сегодняшних журналов и газет. Именно сатира Маяковского дает нам оружие против таких чинуш сегодняшнего дня.
Маяковский опередил свое время как художник. Новатор в области тем и художественных средств, он устремлен в будущее в своем творчестве. В сущности, он был и остался футуристом в широком смысле слова (от латинского будущее), если понимать футуризм не как направление в искусстве, а как склад души. Ведь говоря, скажем, об Александре Грине, что он романтик, мы имеем в виду не только систему художественных средств в его творчестве, но и особый! душевный настрой. Как и положено футуристу, Маяковский восторженно принимает революцию как предвестницу грядущего, он видит свою задачу в творении нового искусства - искусства будущего. Как творец, художник, он и жизнь воспринимает сквозь призму творчества, созидания. Вспомним его лозунг: «Будущее не придет само, если не примем мер». Художник, по Маяковскому, призван научить людей строить новую жизнь. Особое значение Маяковский придает драматургии; в самом деле, наряду с непосредственными выступлениями поэта, читавшего перед публикой стихи, театр - мощнейший рычаг воздействия на людей. Написанные после 1917 года пьесы «Клоп» и «Баня» устремлены в будущее. Обе пьесы содержат элементы фантастики, развивают новаторские драматургические принципы. Действие пьесы «Клоп» разворачивается в конце 20-х годов, а затем переносится на пятьдесят лет вперед. Однако повременим с вроде бы напрашивающимся выводом о противопоставлении ненавистного автору мещанина Присыпкина человеку будущего. Пожар и гибель всех гостей на свадьбе Присыпкина символизируют, конечно, историческую бесперспективность мещанства. Однако пролежавший в замороженном состоянии 50 лет Присыпкин попадает во второй части комедии в 1979 год. Будущее общество предстает в пьесе организованным, упорядоченным, максимально индустриализованным. В нем нет места для человеческих пороков и даже слабостей. Такой ли хотел Маяковский видеть будущую жизнь? Правильное и упорядоченное общество сажает При-сыпкнна в клетку, чтобы защищаться от вредных бацилл грубости, пошлости, хамства, праздности. Казалось бы, общество спасено от заразы, названной «обывателиус вульгарно», пьеса должна закончиться счастливой развязкой. Однако в финале пьесы все не так просто. Чуть ли не единственным живым человеком среди каких-то механических (морально) людей будущего оказывается Прнсыпкин. Ему свойственны, по крайней мере, эмоции, хотя и жалкие, примитивные. Рационалистам будущего не знакомы чувства, сомнения, слабости. Все решают разум, наука, везде господствует порядок.
Как нельзя к стене из новых материалов фотографию любимой девушки прикрепить, так и в сердце этих людей пустота. Зоя Березкина, чуть было не покончившая с собой от несчастной любви 50 лет назад, теперь забыла, что такое чувства: «Не знаю, что это такое? Замирало, щипало… щипало, замирало…» Здесь нет места индивидуальности, а значит, и личности. Вспоминается антиутопическая литература XX века: романы Оруэлла «1984», Замятина «Мы» и даже Войнович с его блестящей сатирической фантазией «Москва, 2042». В таком будущем не может жить Маяковский. Ему свойственны пороки, но он живой человек: «Черт с вами и вашим обществом. Я вас не просил меня воскрешать! Заморозьте меня обратно!» - это единственный человеческий голос среди бездушия нового общества. Напрасно взывает Присыпкин: «Граждане! Братцы! Свои! Родные!..’ За что же я страдаю?!» Живая жизнь в новом обществе загоняется в клетку. Думается, что автор предостерегает от поворота к такому будущему, показывает нежизненность его идей. Жизнь нельзя подчинить теории. В «Бане» мы видим последнюю попытку Маяковского изобразить будущее. Однако образ будущего в этой пьесе очень абстрактен. И хотя в светлый коммунистический век попадают только честные, умные рабочие и математики, оставляя Присыпкиных в прошлом, хотя фосфорическая женщина произносит громкие слова («Будущее примет всех, у кого найдется хотя бы одна черта, роднящая с коллективом коммуны»), как-то не верится в это самое светлое будущее и не чувствуется оптимизма автора. «Клоп» и «Баня» скорее антиутопии. От изображенного в этих пьесах общества веет холодом, одиночеством, безжизненностью. Тоталитарный мир подавляет личность, все человеческие чувства. Разочаровавшись в.прежних идеалах, Маяковский создает пьесу-предупреждение («Клоп») и пьесу-заклинание («Баня»). Недаром ополчились на автора пьес критики и литературные доносчики всех мастей, что сыграло не маловажную роль в приближении трагической развязки и ухода его из жизни.
«Люблю» «Про это»
В.В.Маяковский начал работу над поэмой "Про это" в декабре 1922 года. Он обрек себя на домашнее заточение, чтобы наедине обдумать и осмыслить то, КАК должен жить новый человек, КАКОВЫ должны быть его мораль, быт, любовь в послереволюционных условиях. Маяковский так и определил основную тему поэмы: "По личным мотивам об общем быте".
"В этой теме, и личной и мелкой,перепетой не раз и не пять,я кружил поэтической белкойи хочу кружиться опять".
В феврале 1923 года поэма уже была закончена. Хотя и создавалось произведение за такой короткий срок, в течение двух месяцев, по словам исследователя его творчества А.Метченко, "не преувеличивая можно сказать, что по быстроте отклика на злободневные вопросы "Про это" не уступает ни одному из послеоктябрьских произведений Маяковского". И, конечно, за два месяца он перебрал не только "тысячи тонн словесной руды", но и пропустил через себя мощный поток нахлынувших мыслей на эту злободневную тему. Это "движение творческой мысли поэта от декларированного романтического героя к постановке проблемы характера, движение сложное и мучительное, - по мнению А.Н.Лурье, - отражено в сохранившихся рукописях поэмы "Про это"".
Эта поэма, революционная по духу, во многом трагическая и кризисная, является звеном в творческом развитии Маяковского. До того, как эта тема стала самостоятельной и вылилась в отдельное произведение, проблемы, решаемые в нем, уже ставились, уже намечались пути решения. Например, тема воспитания нового человека, преемственность поколений в нравственности и духовном опыте встает в поэме "IV Интернационал". А идейное противостояние обывательщине и мещанству проходит через всю поэму "Люблю". И нужно помнить, что после создания поэмы "Про это" Маяковский подошел к теме о Ленине. Вот какое место занимает эта поэма в творчестве поэта. Но надо при этом сказать, что она - самое трудное создание Маяковского, трудное и по содержанию, трудное и для понимания. Произведение сложное, не для легкого чтения. Современники даже не поняли и не приняли эту поэму.
Что касается места темы любви в творчестве Маяковского, то А.Субботин в книге "Горизонты поэзии" (с.194-196) на примерах доказывает, что мотив возвышения любви пронизывает все творчество поэта. Потому что не только поэт такого масштаба, но и любой "человек не может "просто жить" и "просто любить". Ему нужно понять, осознать, объяснить себе и другим, почему он живет и любит так, а не иначе…" Недаром сам Маяковский во время работы над поэмой "Про это" писал в дневнике: "Любовь это жизнь, это главное. От нее разворачиваются и стихи, и дела, и все прочее. Любовь - это сердце всего".
Поэма "Про это" состоит из пролога и двух частей. Первая часть "Баллада Редингской тюрьмы" делится на 11 главок, а вторая "Ночь под Рождество" - на 23. Вступление отвечает на вопрос: "про что - про это?" и определяет тему. Заключение "Прошение на имя…", как и пролог, названо полушутливо. Если в основной части выделяется лирический герой, то во вступлении и заключении он сливается с самим автором, как пишет В.Перцов, "в страстном утверждении любви, какой она должна быть". И особенностью поэмы является то, что все описанное происходит не на самом деле, а в СОЗНАНИИ лирического героя, и проходит как смена ОБРАЗНЫХ АССОЦИАЦИЙ, а отсюда необычная гротескность и фантастичность, крутые повороты судьбы и экстремальность событий. Все описание пронизано скорбной, негодующей и трагической тональностью и обрамляется глубоко оптимистичным ораторским тоном автора. Это позволяет, по В.Перцову, расценить поэму, как "психологическую с ораторским обрамлением". Такова композиция поэмы.
Фабулу поэмы В.Перцов вкратце передает так: ""Он" - герой в силу каких-то сложных отношений, остающихся за пределами поэмы, разлучен с любимой и чувствует себя в своей комнате, как в тюрьме. Телефон для него - соломинка для утопающего. Он узнает, что она больна, и "страшнее пуль" то, что с ним не хотят говорить. Чувство "скребущейся ревности" превращает героя в медведя. Но "медведь" страдает, плачет. Слезы - вода. Эта ассоциация разрастается в образ реки. Начинается любовный бред-галлюцинация. Он на "льдине-подушке" плывет уже по Неве в прошлое и узнает себя в "человеке из-за семи лет", тоже отвергнутом любимой. Со страниц поэмы раздается крик о помощи: "Спасите! Там на мосту, на Неве, человек!" Герой плывет дальше, и под ним "остров растет подушечный". Остров разрастается в сушу, и вот он уже в Москве в том же облике медведя. Он обращается ко всем встречным с мольбой помочь тому человеку на мосту. Никто его не понимает. Он с ужасом убеждается в том, что и в нем САМОМ, а не только в окружающих, не выкорчеваны пережитки прошлого. А в это время "человек из-за семи лет" сам "прошагал" к герою поэмы и заявляет ему, что ОН ГОТОВ ОДИН МУЧИТЬСЯ ЗА ВСЕХ, ЧЬЯ ЛЮБОВЬ ОПОШЛЕНА МЕЩАНСКИМ БЫТОМ. В полубреду-полусне герой видит себя на колокольне Ивана Великого и снизу против него "идут дуэлянты". "Ты враг наш столетний. Один уж такой попался - гусар!" - издеваются над героем-поэтом обнаглевшие мещане, сравнивая его с Лермонтовым. Они расстреливают его "с сотни шагов, с десяти, с двух в упор - за зарядом заряд…" Страшен сон, но жив поэт-герой. Сущность его борьбы и возрождения в том, что "На Кремле поэтовы клочья сияли по ветру красным флажком". Герой-победитель плывет на борту созвездия Большой Медведицы, горланя "стихи мирозданию в шум". Ковчег пристает к окну его комнаты, откуда началось его фантастическое путешествие. Герой сливается теперь с самим поэтом, раскрывает смысл всего происшедшего в заключительной "резолюции", или "Прошении на имя…"" Такой краткий пересказ мы привели здесь для того, чтобы несколько облегчить понимание того, о чем пойдет речь далее.
Многие после появления поэмы писали, что в ней отразился период НЭПа (новой экономической политики в советской России - прим.авт.). Но Маяковский брал шире, возвращая в прошлое и намечая перспективу. Одна из основных тем поэмы - это борьба с мещанством. По мнению К.Г.Петросова, "Маяковский ведет бой с пошлостью обывательщины, со всем, что в нас "ушедшим рабьим вбито"". Но самое главное в поэме все-таки, как считает В.Перцов, "воинствующее утверждение большой любви", восстановление этого чувства, изуродованного собственническими отношениями. Проблема пола тем самым перерастает в проблему социальную и гуманистическую. Своей поэмой, по мнению И.Машбиц-Верова, "Маяковский… утверждает возможность и необходимость большой, прекрасной, неумирающей любви. За это Маяковский и борется. Надо лишь уничтожить мерзость купли-продажи, преступной собственнический мир, который превращает женщин в "вязанку тряпок и мяса"…" Именно этот мир разлучает влюбленных в поэме, извращает любимую. Трагична коллизия поэмы, потому что в ее основе лежит "столкновение двух форм жизни, двух отношений к миру" (А.Метченко). Здесь компромисс с собой может вести к распаду личности. И потому "лейтмотивом поэмы "Про это", - пишет А.Метченко, - является требование цельности, идеал человека, целостного, как в общественной, так и в личной жизни".
К раскрытию тему В.Маяковский приступает с присущей только ему особенностью, с огромной энергией нагнетая давление темы. В 13 строфах вступления поэт, по меткому выражению В.Перцова, "излагает свой символ веры в потрясающих стихах о любви как силе созидательной".
"Эта тема придет, вовек не износится,только скажет: - Отныне гляди на меня! -И глядишь на нее, и идешь знаменосцем,красношелкий огонь над землей знаменя.Это хитрая тема! Нырнет под события,В тайниках инстинктов готовясь к прыжку,И как будто ярясь - посмели забыть ее! -Затрясет; посыпятся души из шкур…"
Тема же первой главы актуальна и сегодня. В эпизоде разговора по телефону герой не хочет признаться себе в том, что любимая отвергла его, что он не признает право женщины на свободу чувства. Вот такая дилемма: вопрос об исключительности высокой сущности любви и о ревности как низменном чувстве собственника, бывшем издавна чувством и правом мужчины. Но поэт ставил проблему любви с прицелом на "коммуну-столетия". И потому просит в эпилоге химика ХХХ века воскресить его, чтобы он долюбил свое на земле коммунизма. Нет, это не грезы о несбыточном. Это наметка реального будущего, которая обосновывает его веру в настоящее, дает ориентиры в светлое будущее в настоящем. И это важнее. Не откладывая все до ХХХ века, поэт в конце концов приходит к позитивному решению и, как бы продолжая поэму "Про это" в 1928 году в "Письме товарищу Кострову из Парижа о сущности любви" пишет:
"Любить - это с простынь, бессонницей рваных,срываться, ревнуя к Копернику,его, а не мужа Марьи Иванны,считая своим соперником".
В системе образов поэмы "Про это" основное место занимает лирический герой, его отношения и связи с другими образами. Напряженность конфликта в том, что героя окружает грубость, насилие, грязные слова. Самым близким людям его устремления непонятны. Все, кто его окружает, любовь "заменяют чаем, штопкой носков". Это заставляет героя переступить даже через свою семью. И вот последняя надежда. Сквозь ненавистный мир мещанства поэт пробирается к любимой.
"Теперь лишь ты могла б спасти.Вставай! Бежим к мосту! -Быком на бойне под ударБашку мою нагнул.Сборю себя, пойду туда.Секунда - и шагну".
Но… ее окружает тот же враждебный сброд. И герою приходится переступить даже через собственную любовь. Самым трудным, однако, оказывается не это. Самое трудное для лирического героя - это ПЕРЕСТРОЙКА СОЗНАНИЯ. В нем сильны попытки уклониться от борьбы за новое в семье и любви, консерватизм и инерция старого мышления, когда ситуация требует нового подхода к жизни. Суть внутренней борьбы лирического героя заключается в том, что она, как пишет И.Машбиц-Веров, "идет за утверждение принципов новой морали в интимнейших областях жизни, быта". Есть соблазн пойти на компромисс, добиться взаимности, но для этого лирическому герою пришлось бы "укоротить" свою "громаду-любовь". Мысль о капитуляции отвергается, так как герой не может свою любовь заменить на штопку носков, не может в себе убить человека. Потому что любовь невозможна в мире торгашей, как невозможны в нем красота и добро.
Поэтому и следует сказать, что поэма "Про это" отражает важнейший, переломный момент в становлении нового человека. У героя возникает потребность "душу седую из себя вытрясти". "Поэт, - по словам Лурье, - особенно остро воспринимает то, что освобождение в революции… от норм старой морали и собственнических пут не стало для человека советского общества действительной свободой от власти старого мира, не привело к полному обновлению духовного и нравственного мира личности. Перед ним вдруг открывается, что эта сверхсложная задача может быть разрешена в далекой исторической перспективе, в смене ряда человеческих поколений. Поэт на собственном горьком опыте познает, как сложен и мучителен путь нравственного самоочищения…"
"Ваш тридцатый век обгонит стаисердце раздиравших мелочей.Нынче недолюбленное наверстаемЗвездностью бесчисленных ночей.Воскреси хотя б за то, что я поэтомждал тебя, откинул будничную чушь!Воскреси меня хотя б за это!Воскреси - свое дожить хочу!Чтоб не было любви - служанкиЗамужеств, похоти, хлебов.Постели прокляв, встав с лежанки,чтоб всей вселенной шла любовь.Чтоб день, который горем старящ,не христарадничать, моля.Чтоб вся на первый крик: - Товарищ! -оборачивалась земля.Чтоб жить не в жертву дома дырамЧтоб мог в родне отныне статьОТЕЦ, по крайней мере, МИРОМ,ЗЕМЛЕЙ, по крайней мере, - МАТЬ".
Даже 70 лет спустя после той революции мы по сей день на себе ощутимо испытываем актуальность поднятых Маяковским в этой поэме проблем, буквально во всем, начиная от темы любви и быта и кончая перестройкой сознания, перестройкой мышления. В этой связи можно сказать, что поэма Маяковского "Про это" современна по содержанию и для нее, в связи с такими же коренными изменениями в обществе, начинается новая жизнь. Потому что нам, как и тогда, нужно бороться за будущее, "втаскивать" будущее в настоящее. Именно об этом говорит Маяковский, обращаясь в поэме к химику ХХХ века. А пережитки прошлого крепче всего и дольше всего держатся в быту. В чем-то мы ушли далеко вперед от описанного в поэме, а в чем-то еще не сделали и шага.
Относительно поэтики Маяковского можно сказать, что поэт здесь, по словам А.Субботина, "демонстрирует виртуознейшее владение стихом и образом". В чем это проявляется? Обратимся к значительному в поэме к "медвежьему" метафорическому ряду: это "тайники инстинктов" - "шкура ревности" - "медведь-коммунист". Столкновение этого медведя с мещанством заканчивается его гибелью, "но, умирая, он сохраняет веру в коммунистические идеалы". "На "медвежьей" льдине поэтического воображения Маяковский приоткрыл… поток тягостных раздумий лирического героя, - пишет Б.П.Гончаров. - Фантастическая реальность поэмы "Про это" с ее фантастико-аллегорическим образом "размедвеженья" диалектически отражает и воплощает труднейший духовный кризис лирического героя и выход из этого кризиса, его преодоление". Словом, образ "размедвеженья" олицетворяет борьбу лирического героя с самим собой. В восприятии героя подушка превращается в льдину, а слезы отчаяния - "в моря ледовитые". Интересная особенность здесь состоит в том, что переплетаются, переходят друг в друга, обыкновенная метафора и метафора продолженная, вплоть до самостоятельного образа. Другой характерный прием заключается в том, что поэт часто образное зерно слова доводит до самостоятельной картины. К примеру, волнение героя у телефона передается в сеть и разрастается в землетрясение у почтамта.
"…погромом звонков громя тишину,разверг телефон дребезжащую лаву.Это визжащее, звенящее этопальнуло в стены, старалось взорвать их".
Недаром В.Перцов пишет, что "в "Про это" бушует буря, шторм в 12 баллов". Это говорит о том, что "лексика Маяковского характеризуется исключительно эмоциональной окраской" (Л.Тимофеев). Поэтом создается такая СЛОВЕСНАЯ СИСТЕМА, которая ярко передает душевное состояние человека, потрясенного мещанским миром и восстающего против него. В этом художественная функция новаторства поэтики Маяковского.
Да и вообще в возрождение поэмы как жанра Маяковский внес существенный вклад. В начале ХХ столетия в литературной критике бытовало мнение, что поэма отжила свой век, что после Некрасова традиция русской поэмы оборвалась. На чем же оно основывалось? ЛИРИЧЕСКАЯ поэма, как жанровая разновидность, была известна задолго до Маяковского, еще в творчестве Некрасова и Огарева. В лирической поэме все связано с образом лирического "я" поэта, с его взглядами и интересами, которые и являлись объектом художественного анализа. В конце XIX - начале ХХ веков у символистов лирическая ЭПОПЕЯ превратилась в субъективный психоанализ, но анализ, отражающий сложные философско-этические проблемы, выявляющий отношение поэта к условиям бытия. Так на первый план выдвигается, как в 20-30 годы XIX века, но более остро, судьба личности в революционный период. В свете этого Лурье и подчеркивает, что "поэмы Маяковского в конечном счете были художественным воплощением гнева и протеста миллионных масс…" Не зря сам поэт в поэме "Облако в штанах" писал: "Это сквозь жизнь я тащу миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят".
Поэма в условиях советской России в 20-30 годы ХХ века развивалась и другими поэтами, среди которых были Есенин, Пастернак, Ахматова, Цветаева. Есть у них, при всех различиях между ними, нечто объединяющее, обусловленное временем революционных изменений в обществе. Однако при всем этом все-таки при сравнении, к примеру, поэм Маяковского "Про это" и Есенина "Черный человек", обнаруживается, что поэма Маяковского в социально-историческом и философском плане значительно масштабнее. Поэт далеко опережал свое время, уловив и отразив в поэме едва заметные ростки будущего, чем и обусловлено в значительной степени непонимание и неприятие поэмы "Про это" современниками. При сравнении с Цветаевой и Пастернаком проявляется то же самое: "там, где Цветаева ставит точку и обрывает жизнь героини, а Пастернак вбирает, впитывает жизнь со всеми ее свойствами сегодняшнего дня истории, Маяковский идет дальше, мужественно исследует действительность во всей ее противоречивости и стремится в далекое будущее. Ему важна перспектива, " - пишет А.Н.Лурье. Поэтому поэтическая мысль Маяковского оказывается более действенной, поскольку исходит из конкретно-исторической оценки действительности. Он так и заявляет:
"Я ж с высот поэзии бросаюсь в коммунизм,Ибо нет мне без него любви".
Для Маяковского традиционные ""он" и "она" баллада моя" оказывается узким, напряженно ищущая мысль поэта разрывает эти рамки и от квартирного мирка расширяется до масштабов всей планеты, от любви к женщине до проблем всечеловеческого общежития, от ХХ к ХХХ веку. Именно так и возникло новаторское по структуре произведение, синтезировавшее различные жанровые разновидности поэмы.
Маяковский по-новому подошел к проблеме личности в жизни и искусстве, он художественно отразил в своем творчестве начавшийся ХХ век с его открытыми классовыми битвами и революционными преобразованиями, отразил перемены в духовном облике человека, сбросившего социальный гнет. Тему любви, относящейся к так называемой "чистой" поэзии, Маяковский отвоевал для социальной лирики: любовь и быт, любовь и семья, любовь и дружба, любовь и борьба за торжество коммунизма в атмосфере тех лет. Поэт, как гражданин своего времени и своей страны, демонстрирует, при каких условиях эта тема "вовек не износится", как должно измениться представление о любви, чтобы эта тема не стала мелкой. В этом отношении знаменательно у Маяковского его "Прошение на имя…", которое обогатило литературу замечательной поэтической программой будущего, в которой личное, интимное чувство возвеличивается, по словам В.Перцова, "как могучий фактор единения человека с человечеством". Вот и получается, что "идеал любви, утверждаемый Маяковским, неотделим от победы коммунизма" (А.Метченко). Этот идеал не имеет никакого отношения к любви, понимаемой как атрибут двуспальной кровати. Этот идеал возвышается до ощущения РОДСТВА со всем трудовым человечеством, развигает рамки семьи. "Такого понимания любви, - продолжает А.Метченко, - мировая лирика еще не знала" до Маяковского.
А.Н.Лурье в книге "Лирический герой в поэмах Маяковского" отмечает, что "поэму о Ленине Маяковский написал вслед за поэмой "Про это"… Между этими /столь разными качественно. - А.Н./ поэмами существует и глубокая внутренняя связь: она основана на мысли поэта об исторической судьбе Человека и человечества".
О значении поэмы Маяковского "Про это" для перестройки сознания в наши дни, об актуальности поэмы сегодня в содержательном аспекте мы здесь уже говорили. Остается отметить значение поэмы "Про это" в развитии жанра. Это "поэма не бытовая, а романтическая, утверждающая величие исключительности в любви, а не так называемой "свободной любви", - пишет В.Перцов. На основании того, что в поэме главный интерес вызывают чувства, устремления, мысли, И.Машбиц-Веров характеризует поэму, как ПСИХОЛОГИЧЕСКУЮ и ФИЛОСОФСКУЮ. Конечно, эта поэма во многом специфична, но она не стоит особняком "в ряде монументальной поэзии, всегда сложной по структуре, всегда художественно исследующей социально назревшие, узловые проблемы времени", - пишет А.Субботин в книге "Горизонты поэзии" и обозначает преемственную связь Маяковского с Пушкиным, Лермонтовым, Некрасовым. Для последующих поколений поэтов Маяковский сам является образцом новаторского, смелого подхода к поэзии. Во всем этом и видится нам огромное значение поэмы "Про это" и ее новаторское жанровое своеобразие.
Поэма « Люблю» была готова как раз к возвращению Лили Брик домой, в феврале 1922 года. Она отражает отношения между Маяковским и Брик этой поры, подобно тому как «Флейта-позвоночник» и другие стихотворения дают представление об их связи в военные годы.
Вообще «Люблю» - самая светлая поэма В. В. Маяковского, полная любви и жизнерадостности. В ней нет места мрачным настроениям. Этим она, пожалуй, сильно отличается от всех других произведений поэта.
«... А я ликую.
Нет его ига!
От радости себя не помня скакал, индейцем свадебным прыгал так было весело, было легко мне.
«... разве к тебе идя, не иду домой я!?
Земных принимает земное лоно.
К конечной мы возвращаемся цели.
Так я к тебе тянусь неуклонно, еле расстались, развиделись еле. « Этот период в отношениях между Маяковским и Лилией Брик был счастливым вопреки тому, что у обоих в это время были другие любовные приключения: у Лили Юрьевны в Риге была связь с Альтером, а Маяковский увлекался сестрами Гинзбург в Москве.
Подтверждение их нежных отношений в этот период я нашла в недавно изданной книге Бенгта Янгфельдта «Любовь - это сердце всего», где автор приводит переписку Брик и Маяковского с 1915 по 1930 год.
В. В. Маяковский - Л. Ю. Брик (первая половина января 1922 года. Москва - Рига)«Дорогой Мой Милый Мой Любимый Мой Лилятик!
Я люблю темя. Жду тебя, целую тебя. Тоскую без тебя ужасно ужасно.
Письмо напишу тебе отдельно. Люблю.
Твой Твой Твой. « Л. Ю. Б. - В. В. М.
(конец декабря 1921 года. Рига - Москва)«Волоски, Ценик, Ценятка, зверик, скучаю по тебе немыслимо!
С Новым годом, Солнышко!
Ты мой маленький громадик!
Мине тебе хочется! А тибе?
Если стыдно писать в распечатанном конверте - пиши по почте: очень аккуратно доходит.
Целую переносик и родные лапики, и шарик, все равно, стрижетый или мохнатенький, и вообще все целую, твоя Лиля. « 1924 год был переломным в отношениях между Маяковским и Лилей Брик. Намек на это можно найти в стихотворении «Юбилейное», которое было написано к 125-летию со дня рождения Пушкина, 6 июня 1924 года.
«Я теперь свободен от любви и от плакатов.
Шкурой ревности медведь лежит когтист. « Сохранилась записка от Л. Брик к Маяковскому, в которой она заявляет, что не испытывает больше прежних чувств к нему, прибавляя: «Мне кажется, что и ты любишь меня много меньше и очень мучиться не будешь. « Одна из причин этой перемены в их отношении очевидна. В письме от 23 февраля 1924 года Лиля Юрьевна Брик спрашивает «Что с А. М.? « Александр Максимович Краснощеков, бывший председатель и министр иностранных дел Дальневосточной республики, в 1921 году вернулся в Москву и в 1922 году стал председателем Промбанка. Лиля Юрьевна познакомилась с ним летом того же года. Между ней и Краснощековым начался роман, о котором знал Маяковский. В сентябре 1923 года Краснощеков был арестован по необоснованным обвинениям и присужден к тюремному заключению.
Осенью 1924 года Маяковский уехал в Париж. После одной недели во Французской столице Маяковский пишет Л. Ю. Б.: «писать я не могу, а кто ты и что ты я все же совсем не знаю.
Утешать ведь все же себя нечем ты родная и любимая, но все же ты в Москве и ты или чужая или не моя». На это Лиля Брик ответила: «Что делать. Не могу бросить А. М. пока он в тюрьме. Стыдно! Так стыдно, как никогда в жизни. « Маяковский: «Ты пишешь про стыдно. Неужели это все, что связывает тебя с ним, и единственное, что мешает быть со мной. Не верю!... Делай, как хочешь ничто никогда и никак моей любви к тебе не изменит. « Л. Брик была не права, полагая в своей записочке, что он любит ее «много меньше» - ничто не могло подорвать его любви к ней, и он «мучился» (Б. Янгфельдт «Любовь - это сердце всего» М., «Книга», 1991) .
После возвращения Маяковского из Америки (1925) , характер отношений между ним и Л. Ю. Брик коренным образом изменился. Теперь из связывала глубокая дружба; новые, эмоционально менее напряженные отношения.«Ты одна мне ростом вровень» Биографические обстоятельства и в дальнейшем предопределяли трактовку темы любви в поэзии Маяковского.
В начале октября 1928 года Маяковский поехал в Париж, где остался до первых дней декабря. Помимо чисто литературных дел, цель поездки была в этот раз особой. 20 октября он покинул Париж и поехал в Ниццу, где отдыхала его американская подруга Элли Джонс с дочкой.
Это было первое свидание Маяковского с Элли Джонс с 1925 года и первая встреча вообще с ребенком, отцом которого очевидно был он.
Встреча в Ницце была, судя по письмам Элли Джонс к Маяковскому, не очень удачной: уже 25-го октября он вернулся в Париж.
Вечером того же дня Маяковский познакомился с Татьяной Алексеевной Яковлевой, молодой русской, приехавшей к своему дяде в Париж в 1925 году.
Их встреча не была случайной. 24 декабря, за день до знакомства, Татьяна Яковлева написала своей матери в Пензу: «... пригласили специально в один дом, чтобы познакомить».
Новаторский характер поэзии В. Маяковского
В. Маяковский вошёл в истории русской литературы ХХ века как поэт-новатор. Он внёс много нового и в содержание, и в форму стиха.
Если рассматривать содержание, то Маяковский освоил новые темы революции, гражданской войны, социалистического строительства, причём в таком аспекте. Который был характерен только для него.  Это выразилось в соединении лирического и сатирического взгляда на действительность.
Особенно ярко новаторство Маяковского проявилось в форме. Поэт создавал новые слова, смело вводил их в свои стихи. Неологизмы усиливали экспрессивность поэзии: «змея двухметроворостая», «планов громадьё», «краснокожая паспортина» и т.д., поэтому их называют экспрессивно-оценочными авторскими неологизмами.
Маяковский использовал приёмы ораторской и разговорной речи: «Послушайте! Если звёзды зажигаются, значит это кому-то нужно?», «Читайте, завидуйте – я гражданин Советского Союза!»
Особое значение в поэзии Маяковского имеют ритм и интонация, которые легли в основу системы его стиха. Сам поэт в статье «Как делать стихи» объяснил особенности своей системы. Для него важными в стихе являются ритм, интонация, паузы. Стих Маяковского так и называется – интонационно-тонический. Поэт ставил самое важное в смысловом отношении слово в конец строки и обязательно подбирал к нему рифму. Это слово, таким образом, выделялось дважды – интонацией, логически и созвучием с другим важным словом, т.е. смысловым ударением. Чтобы дать возможность читателю почувствовать собственную интонацию, Маяковский графически стал разделять строки паузами. Так и образовалась известная «лесенка»
Новаторство Маяковского связано не только с системой стиха. Особое значение имеет характер образности поэзии Маяковского.
Я сразу смазал карту будня,плеснувши краску из стакана;Я показан на блюде студнякосые скулы океана.На чешуе жестяной рыбыпрочел я зовы новых губ.А выноктюрн сыгратьмогли бына флейте водосточных труб?
Существенной особенностью является резкая социальная окрашенность. Чаще всего социальная заострённость поэтического образа  проявляется в отдельной тропе – метафоре, олицетворении, сравнении.
Сверху взгляд на Россию брось –рассинелась речками,словно  разгулялась тысяча розг,словно плетью исполосована.Но синей, чем вода весной,синяки Руси крепостной.
При образно социальном восприятии пейзажа явления природы наделяются приметами общественных отношений. Очень распространённым приёмом в поэтике Маяковского являетсягипербола. Острый взгляд на действительностьи приводил Маяковского к гиперболизму. Через ряд произведений проходит образ пролетариата-громады, планов громадьё и т.д.
Метафора Маяковского всегда приметна. Поэт обращается к явлениям, окружающим человека в повседневной жизни, широко вводит ассоциации с предметами быта: «Море, блестящей. Чем ручка дверная». Поэзия Маяковского стала основой для традиции акцентного или интонационно-тонического стиха, которую продолжили Н. Асеев, С. Кирсанов, А. Вознесенский, Я. Смеляков.

Проблематика романа М. А. Булгакова «Белая гвардия»
Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших дел и тел не останется на земле. М. Булгаков В 1925 году в журнале “Россия” были напечатаны две первые части романа Михаила Афанасьевича Булгакова “Белая гвардия”, которые сразу привлекли внимание ценителей русской литературы. По мнению самого писателя, “Белая гвардия” — “это упорное изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране...”, “изображение интеллигентско-дворянской семьи, брошенной в годы Гражданской войны в лагерь белой гвардии”. Здесь повествуется об очень сложном времени, когда невозможно было сразу во всем разобраться, все понять, примирить в самих себе противоречивые чувства и мысли. В этом романе запечатлелись еще не остывшие, жгучие воспоминания о городе Киеве во время Гражданской войны. Я думаю, что в своем произведении Булгаков хотел утвердить мысль о том, что люди, хоть и по-разному воспринимают события, по-разному к ним относятся, стремятся к покою, к устоявшемуся, привычному, сложившемуся. Вот и Турбиным хочется, чтобы все они всей семьей дружно жили в родительской квартире, где с детства все привычно, знакомо, где дом — крепость, всегда цветы на белоснежной скатерти, музыка, книги, мирные чаепития за большим столом, а по вечерам, когда вся семья в сборе, чтение вслух и игра на гитаре. Их жизнь развивалась нормально, без каких-либо потрясений и загадок, ничего неожиданного, случайного не приходило в их дом. Здесь все было строго организовано, упорядочено, определено на много лет вперед. И если бы не война и революция, то жизнь их прошла бы в спокойствии и уюте. Но страшные события, происходящие в городе, нарушили их планы, предположения. Настало время, когда нужно было определить свою жизненную и гражданскую позиции. Я думаю, что не внешние события, передающие ход революции и Гражданской войны, не перемена власти, а нравственные конфликты и противоречия движут сюжетом “Белой гвардии”. Исторические события — это фон, на котором раскрываются человеческие судьбы. Булгакова интересует внутренний мир человека, попавшего в такой круговорот событий, когда трудно сохранять свое лицо, когда трудно оставаться самим собой. Если в начале романа герои пытаются отмахнуться от политики, то потом ходом событий вовлекаются в самую гущу революционных столкновений. Алексей Турбин, как и его друзья, — за монархию. Все новое, что входит в их жизнь, несет, ему кажется, только плохое. Совершенно политически неразвитый, он хотел только одного — покоя, возможности радостно пожить около матери, любимых брата и сестры. И только в конце романа Турбины разочаровываются в старом и понимают, что нет к нему возврата. Моментом перелома для Турбиных и остальных героев романа становится день четырнадцатое декабря 1918 года, сражение с петлюровскими войсками, которое должно было стать пробой сил перед последующими боями с Красной Армией, а обернулось поражением, разгромом. Мне кажется, что описание этого дня сражения — сердце романа, его центральная часть. В этой катастрофе “белое” движение и такие герои романа, как Итман, Петлюра и Тальберг, раскрываются перед участниками событий в своем истинном свете — с гуманностью и предательством, с трусостью и подлостью “генералов” и “штабных”. Вспыхивает догадка, что все — цепь ошибок и заблуждений, что долг не в защите развалившейся монархии и предателя гетмана и честь в чем-то другом. Погибает царская Россия, но Россия — жива... В день сражения возникает решение о капитуляции белой гвардии. Полковник Малышев вовремя узнает о бегстве гетмана и дивизион свой успевает вывести без потерь. Но поступок этот дался ему нелегко — может быть, самый решительный, самый отважный поступок в его жизни. “Я, кадровый офицер, вынесший войну с германцами... на свою совесть беру и ответственность, все!., все!., вас предупреждаю! Вас посылаю домой! Понятно? ” Полковнику Най-Турсу это решение придется принимать несколько часов спустя, под огнем противника, в середине рокового дня: “Ребят! Ребят!.. Штабные стегвы!..” Последние слова, которые в своей жизни произнес полковник, были обращены к Николке: “Унтег-цег, бгостьте геройствовать к чег-тям...” Но он, кажется, выводов не сделал. Ночью после смерти Ная Николка прячет — на случай петлюровских обысков — револьверы Най-Турса и Алексея, погоны, шеврон и карточку наследника Алексея. Но день сражения и последовавшие затем полтора месяца петлюровского господства, я полагаю, слишком маленький срок, чтобы недавняя ненависть к большевикам, “ненависть горячая и прямая, та, которая может двинуть в драку”, перешла в признание противников. Но это событие сделало возможным такое признание в дальнейшем. Много внимания Булгаков уделяет выяснению позиции Тальберга. Это антипод Турбиных. Он карьерист и приспособленец, трус, человек, лишенный моральных устоев и нравственных принципов. Ему ничего не стоит поменять свои убеждения, лишь бы это было выгодно для его карьеры. В Февральской революции он первым нацепил красный бант, принимал участие в аресте генерала Петрова. Но события быстро замелькали, в городе часто менялись власти. И Тальберг не успевал в них разбираться. Уж на что казалось ему прочным положение гетмана, поддержанного немецкими штыками, но и это, вчера такое незыблемое, сегодня распалось, как прах. И вот ему надо бежать, спасаться, и он бросает свою жену Елену, к которой питает нежность, бросает службу и гетмана, которому недавно поклонялся. Бросает дом, семью, очаг и в страхе перед опасностью бежит в неизвестность... Все герои “Белой гвардии” выдержали испытание временем и страданиями. Только Тальберг в погоне за удачей и славой потерял самое ценное в жизни — друзей, любовь, Родину. Турбины же смогли сохранить свой дом, сберечь жизненные ценности, а главное — честь, сумели устоять в водовороте событий, охвативших Россию. Эта семья, следуя мысли Булгакова, — воплощение цвета русской интеллигенции, то поколение молодых людей, которое пытается честно разобраться в происходящем. Это та гвардия, которая сделала свой выбор и осталась со своим народом, нашла свое место в новой России. Роман М. Булгакова “Белая гвардия” — книга пути и выбора, книга прозрения. Но главная мысль авторская, я думаю, в следующих словах романа: “Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших дел и тел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему? ” И весь роман — это призыв автора к миру, справедливости, правде на земле.
Драматургия М.А. Булгакова + Бег
Творчество М.А. Булгакова представляет широкий спектр взаимодействий и связей с предшественниками. О приверженности Булгакова-драматурга чеховской традиции в период создания "Дней Турбиных" впервые заявили сразу после премьеры знаменитого спектакля по пьесе Булгакова.
Непосредственный интерес Булгакова-художника к культурной традиции вообще, и литературной традиции Чехова, в частности, проявляется уже на этапе создания романа "Белая гвардия". В центре романа - мир интеллигенции, сознание русского человека, обогащённое ценностями культуры ушедшего века. Художественная задача Булгакова связана с изучением того, как проверяются эти ценности и их носители в сложных обстоятельствах новой исторической эпохи. Булгаков исследует лучший, по его мнению, слой в стране, показывает на примере своих героев скрытые внутренние конфликты в мире русской интеллигенции. Герои "Белой гвардии" (Алексей, Елена), рефлексирующие интеллигенты, находящиеся в трагическом разладе с собой и действительностью, типологически близки чеховским персонажам. В романе возникает тема личной вины за страшные события эпохи ("Все мы в крови повинны", - шепчет в молитве Елена). Появление этой темы в романе "Белая гвардия" и ранних вариантах пьесы связано с осмыслением традиции Чехова.
В апреле 1925 г. Булгакову (1891 – 1940) было сделано предложение инсценировать роман "Белая гвардия" для Художественного театра. Первая редакция пьесы была завершена в сентябре того же года и называлась, как и роман, "Белая гвардия", в ней автор сохранил в неприкосновенности основные события романа, его героев и его концепцию. Театр, по словам автора, потребовал "коренной ломки пьесы, граничащей, в сущности, с созданием новой". В январе 1926 г. Булгаков заканчивает вторую редакцию; в августе-сентябре того же года складывается третья редакция, ставшая окончательной. Переработка романа в пьесу осуществлялась в процессе совместной работы с коллективом театра. В результате давления так называемых "соавторов" возникло произведение не только отвечавшее требованиям сцены, но и в значительной степени упрощавшее трагедию Турбиных.
События пьесы по продолжительности совпадают с романными. Но в пьесе время сжимается примерно до трех суток, а точнее сказать, до трех вечеров и одного утра. Это соответствует четырем действиям драмы и усиливает напряженность ситуации. Сократилось в пьесе и художественное пространство. В романе "Белая гвардия" очерчены три пространственных круга: это квартиры Турбиных и инженера Лисовича и не менее значительное пространство - пространство Истории.
В пьесе историческую панораму заменяют две сцены второго акта (в кабинете гетмана во дворце и в штабе "1-й кiнной дивизии", уБолботуна) и первая сцена третьего акта (Александровская гимназия). Пьеса таким образом сохранила признаки исторической хроники, но ее композиционным центром стал дом Турбиных. Это повлекло за собой изменение личностно-психологического плана, потребовало усилить его связь с национально-исторической проблематикой, изменило характер драматургического конфликта.
МХАТ воспринял булгаковскую пьесу в контексте родственной театру чеховской драмы. О Чехове напоминали многие мотивы пьесы, а также умение молодого драматурга создать образ настроения, окрашивающего сцену или даже целый акт, усилить его звуковым или музыкальным сопровождением. О Чехове напоминала любовь Булгакова к "сценам-ансамблям". Но сходство лишь подчеркивало момент расхождения начинающего драматурга с чеховской традицией. Это особенно ощущается на уровне конфликта.
Как известно, столкновения между действующими лицами в чеховских пьесах не являются основой драматического конфликта, потому что Чехов "рассматривает характеры и судьбы своих героев и героинь в отношении не столько к окружающей социальной среде, сколько к общему состоянию мира" - к социальной обстановке в стране в целом".
У Булгакова враждебность между персонажами (Турбиными и Тальбергом) или исход любовной ситуации (Елена, Тальберг, Шервинский) также не приобретают в пьесе первостепенного значения. Но чеховское "общее состояние мира" у Булгакова вторгается в сценическое пространство. Драматург переводит проблему трагического столкновения с судьбой из символического в реальный план, вынуждает героев к прямому участию, к выбору, к поступку (начиная от такого, как предложение Шервинского Елене, и кончая героической смертью Алексея Турбина). Присутствие типично чеховского недотепы Лариосика только подчеркивает отклонение драматурга от чеховского пути.
Прямая соотнесенность персонажей с планом Истории заставляет Булгакова трансформировать и чеховский тип психологизма. Как и Чехов, Булгаков превосходно передает повседневное самочувствие действующих лиц, их эмоционально окрашенные размышления, которые, подобно внутренним монологам у Льва Толстого, непосредственно передают работу, идущую в человеческих душах. Но в пьесе Булгакова эта работа связана не с впечатлениями от мелких событий повседневности, как у Чехова, а с реакцией на ход Истории. При этом она принимает формы выражения политической позиции (в монологах Алексея Турбина, Мышлаевского, в высказываниях Студзинского). История вторгается в повседневную жизнь Турбиных, по существу становится главным содержанием этой жизни. Как только открывается занавес, она дает о себе знать песней Николки ("Хуже слухи каждый час./Петлюра идет на нас!"), выстрелами пушек где-то подСвятошином, все время гаснущим электричеством, проходящей по улице воинской частью; она проникает в речь действующих лиц, определяет их поведение, проявляется в состоянии Елены, нетерпеливо ожидающей своего мужа, в поведении Тальберга, Лариосика, в рассказе Мышлаевского о положении на фронте, становится сутью разговора на "последнем ужине дивизиона", а затем выплескивается в эпицентр - сцену в Александровской гимназии.
Таким образом, Дом Турбиных принимает на себя более значительный, чем в романе, груз национально-исторической проблематики. Чтобы подчеркнуть особое место Дома Турбиных в драматургическом пространстве пьесы, Булгаков отказался от введения в пьесу семьи Лисовичей. Удачно найденный сюжетный ход - возвращение Тальберга в момент объявления о разводе и предстоящей свадьбы Елены и Шервинского - способствует его посрамлению и вместе с тем, укрупняя линию Тальберга, делает ненужным присутствие в пьесе дублирующей линии Лисовичей.
Но изменение системы персонажей выразилось не только в "удалении" Лисовичей. Теперь в центре ее оказались не молодые Турбины, а три белогвардейских офицера: Алексей Турбин, Мышлаевский и Студзинский, олицетворяющие три возможных для офицера пути в условиях революции. Это гибель, освобождающая от выбора, шаг навстречу большевикам и третья дорога, ведущая в тупик. Выбирающий ее Студзинский из эпизодического персонажа становится одним из главных действующих лиц.
Алексей Турбин, доктор, мятущийся интеллигент, превратился  в пьесе в полковника, командира артиллерийского дивизиона, вытеснив  романного Малышева. В Алексее воплощены также, особенно в последние моменты жизни, чистота и благородство Най-Турса.
Полковник Алексей Турбин наиболее сознательно и обостренно реагирует на ситуацию, а потому его позиция раскрывается напрямую. Его сильнейшим образом волнуют события на Украине, он разочарован в действиях гетмана, который стал "ломать эту чертову комедию с украинизацией", он видит разложение белого офицерства во главе с "гвардейской штабной оравой", предрекает гибель белого движения. В последнем акте Мышлаевский с его решительными выводами как бы замещает полковника Турбина.
Таким образом, пьеса в отличие от романа выражает идею обреченности старого мира вообще и белогвардейского движения в первую очередь. У персонажей появляется уверенность в возникновении "новой России". Лучшие представители белой гвардии признают историческую правоту большевиков. Поэтому не кажется странным мнение Сталина, что "Дни Турбиных" дают "больше пользы, чем вреда", оставляя у зрителя впечатление, «благоприятное для большевиков: "если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие значит, большевики непобедимы..."».
Так ли воспринимала пьесу публика?
"Просоветский" идеологический план, прямо обозначенный в пьесе, смягчается ее особой жанровой природой, восходящей к чеховским новациям. Речь идет о постоянной корректировке идеологического начала вторжением комического и лирического. Так, идеологическое самоопределение Алексея Турбина, проникнутое трагическим пафосом, происходит на фоне пьяной пирушки. Его тосту за встречу с большевиками сопутствует комическое интермеццо Лариосика ("Жажду встречи,/Клятвы, речи..."). Акт завершается лирической сценой (объяснение Елены с Шервинским), но и она прерывается эпизодом комедийным - пробуждением пьяного Лариосика. Возникший в первом акте мотив предательства и бегства (Тальберг, уход немецких войск) травестируется опереточным мотивом переодевания (бегство гетмана, которого "выносят" из дворца с забинтованной головой в немецкой форме; переодевания Шервинского).
Трагическое начало достигает своей кульминации в первой картине третьего акта. Это сцена в Александровской гимназии, где Алексей Турбин отказывается посылать людей на смерть, признавая тем самым, что человеческая жизнь важнее любой идеи, что она самоценна. Но за собой он не может признать права на жизнь любой ценой. Чувство чести заставляет его искать смерти. Трагическую однотонность сцены разрушает трагикомический выход гимназического сторожа Максима, в одиночестве оставшегося защищать гимназию ("господин директор приказал"). Его появление вносит булгаковскую "странную язвительную усмешку" в трагедию полковника Турбина.
Казалось бы, сцена в Александровской гимназии - это не только кульминация, но и развязка действия, финал драмы. У Булгакова же следом за ней появляется еще один, четвертый акт, как бы воспроизводящий ситуацию первого.
Кольцевая композиция - это один из признаков того, что сценическое действие у Булгакова, хотя и принимает формы прямого столкновения с Историей, не в меньшей степени выражается в сфере "внутреннего действия", как и у Чехова.
Первый акт - канун трагических событий, бегство Тальберга и отчаянная пирушка перед боем с петлюровцами, когда выясняется, что завтра в бой, но неизвестно за кого и за что. Последний акт - эпилог одних и канун новых трагических событий. Ёлка, звучит музыка. Это крещенский Сочельник, наступивший через два месяца после гибели Алексея и ранения Николки. Снова сбор друзей, появлениеТальберга и объявление о свадьбе Елены и Шервинского.
Начало и конец пьесы переплетены повторяющимися мотивами. Прежде всего, это мотив неизбежной встречи с большевиками. В 1-м акте он понятен только Алексею Турбину. В 4-м акте встреча маячит перед всеми и отношение к ней неоднозначно: от готовностиМышлаевского идти служить у большевиков до намерения Студзинского уйти на Дон, к Деникину. Комически подсвечивает ситуацию мотив переодевания, связанный с Шервинским, для которого мир - театр, а сам он актер, легко переходящий из пьесы в пьесу (снимает бурку, остается в великолепной черкеске, черкеску меняет на штатское, появляется в "беспартийном пальтишке", взятом напрокат у дворника, снимает его и является в великолепном фраке).
Мотив встречи с большевиками и его трансформация неотделимы от мотива "народа-богоносца". Он связан с пониманием того, что в конечном счете исход встречи "нас" и "их" будет зависеть от позиции "милых мужичков из сочинений Льва Толстого". Но в 1-м акте в адрес "богоносцев" звучит проклятье, а в 4-м - мотив оборачивается признанием неизбежности завтрашней победы большевиков, потому что за ними "мужички тучей".
Такая бытовая подробность, как попойка, приобретает символический характер. Мотив хмельного забвения ("Водки бы мне выпить, водочки"), пронизывающий 2-ю картину первого акта, в 4-м, разрешается очередным промахом Лариосика, роняющего бутылку, - на пользу общему отрезвлению, и не только буквальному.
Но важнейшая для булгаковской концепции соотнесенность мотивов 1-го и 4-го актов связана с образом Дома. Дом в восприятииЛариосика предстает сначала как воплощение покоя в разбушевавшемся мире, потом как символ грядущей лучшей жизни ("Мы отдохнем, мы отдохнем!"). Отсылки к Чехову, провоцируемые дословным воспроизведением чеховского текста, должны как раз обратить внимание на несовпадение в трактовке образа Дома. Для чеховских героев дом - замкнутое пространство, торжество сковывающей человека повседневности. У Булгакова мотив Дома в 1-м акте связан с мотивом тонущего корабля, хаоса, проникшего внутрь священного пространства (попойка). В 4-м акте звучит мотив возвращения жизни, неистребимой повседневности как основы миростояния. Утверждается идея самоценности жизни, права человека жить вопреки любым обстоятельствам. Как и в 1-м акте, эти обстоятельства реализуются в мотиве недремлющего рока (солдатский марш на слова пушкинской "Песни о вещем Олеге"). Этот мотив трагически обрамляет праздник возрождающейся жизни, обнаруживая его беззащитность.
С точки зрения внутреннего действия в системе персонажей пьесы важное место занимает Лариосик. Из второстепенного или даже третьестепенного романного персонажа он стал одним из героев первого плана. Вводя в дом Турбиных уже в первой картине 1-го акта персонажа, "будто сшитого на живую нитку из самых распространенных цитат российской словесности", Булгаков создает "театральный эквивалент" прежней жизни, прежнего мироощущения Турбиных. Расширение и углубление роли Лариосика с его беспомощностью, нерешительностью, неловкостью должны были оттенить психологические изменения в чеховской среде. Гром шестидюймовых батарей, под который Лариосик произносит в финале классические слова: "Мы отдохнем, мы отдохнем", - становится завершением,травестированием чеховской темы пьесы.
Итак, в пьесе "Дни Турбиных" Булгаков, обратившись к изображению "русской усобицы", сумел подняться над настроением классовой розни и утвердить идею человечности, самоценности жизни, непреложности традиционных нравственных ценностей. Наследуя завоевания чеховской драматургии, Булгаков создал оригинальное в жанровом отношении произведение, соединившее историческую хронику с психологической драмой, органично включившей в себя трагикомическое начало.
"Дни Турбиных" связали драматургию нового времени с чеховской эпохой и вместе с тем обнаружили желание автора писать по-новому. Пьеса пользовалась огромным успехом, но в 1929г. противники спектакля добились того, что он на три года исчез соМХАТовской афиши. В феврале 1932 г. решением правительства спектакль был возобновлен.
Большой театральный успех "Дней Турбиных" и трагифарса "Зойкина квартира" побудил Булгакова к работе над новой пьесой. Она была начата в 1926 г. В марте 1928 г. пьеса "Бег" была сдана в Художественный театр. М. Горький, слышавший пьесу в авторском чтении, предрекал ей огромный успех, но сценическая судьба "Бега" не сложилась. 2 мая 1928 г. на заседании Главреперткома "Бег" был оценен как произведение "неприемлемое", поскольку автор, по мнению выступавших, взяв за основу историю отступления белой армии на юг и далее за пределы России, вместо того, чтобы убеждать зрителя в исторической правоте Октября, вел речь о трагедии участников белого движения. Главрепертком запретил постановку пьесы. Борьба за возможность ее появления в театре продолжалась еще в течение нескольких лет, вплоть до 1937 г. Булгаков не раз возвращался к тексту "Бега", внося в него изменения и дополнения.
Художественный театр рассматривал "Бег" как своеобразное продолжение "Дней Турбиных", вторую часть дилогии о гражданской войне. Но такой подход не соответствовал характеру предложенной Булгаковым пьесы. Но "Бег" был и для Булгакова, и для драматургии его времени произведением новаторским, прокладывавшим новые художественные пути.
Своеобразие пьесы определяется уже ее подзаголовком "Восемь снов". Традиционно сон в литературе - способ художественно-психологического анализа, путь к постижению сокровенного в человеке или мотивировка фантастического поворота событий. У Булгакова обозначение пьесы как совокупности "снов" многозначно.
Расшифровку понятия "сон" необходимо начать, установив, какой тип сна имеет в виду Булгаков. В "Беге" сон - синоним миража, наваждения, отклонения от нормы, искажения действительности и в то же время синоним реакции сознания на безумие реальности. Сном представляется происходящее тем двум молодым героям, судьба которых первоначально должна была стать сюжетной основой пьесы, - петербургской даме Серафиме Корзухиной и ее рыцарю, встретившему ее под фонарем теплушки - в момент их бега на юг к тому, кто представлялся им спасителем России, но был не в силах изменить ход истории и стал карателем, вешателем, - к командующему армией Хлудову, еще одной фигуре, скрепляющей сцены-сны. Хлудова самого терзают сны-наваждения как отражение его смятенного сознания, его больной совести, воплощенной в фигуре его условного собеседника - вестового Крапилина, дерзнувшего бросить ему в лицо правду о его злодеяниях и повешенного по его приказу. Судьбы Хлудова и Серафимы с Голубковым фантастически сплетаются, и никто иной как Хлудов, чуть не погубив молодую пару, спасает ее.
Сны в "Беге" - это не только "сны" персонажей, но прежде всего "сон" автора ("...Мне снился монастырь...", "...Сны мои становятся все тяжелее..."). "Бег" - это увиденная Булгаковым версия собственной судьбы, ее эмигрантский вариант, несостоявшийся, в частности, по причине тифа, настигшего Булгакова в предгорьях Кавказа. Отсюда повышенно личностная интонация в изображении событий, ведущая к нарушению принципов построения канонической драмы. Булгаков создает новую драму, где на первый план выступают не фигуры персонажей и взаимоотношения между ними, а сам автор. Настроения действующих лиц представляют собой возможные варианты интеллектуального и психологического состояния автора. Автор заявляет о себе в такой нетрадиционной для драмы форме, как эпиграфы (к пьесе в целом и к отдельным снам), в ремарках, которые становятся своего рода авторскими отступлениями, вводящими пейзаж, музыкальное сопровождение и предлагающими развернутое описание персонажей и интерьера.
"Сон" автора - знак условности созданной им драматургической формы, манифестация права на свободное пересоздание действительности, позволяющее подчеркнуть ее "вывихнутый" характер, отсутствие в ней границы между сном и явью, миражом и реальностью.
Принцип сна, к тому же дурного сна, как способа организации художественного мира позволяет смешивать трагический вариант ситуации ("русская азартная игра" со стрельбой, допросами, виселицами, утратой места в мире, его разрушением) и фарсовый (тотализатор "тараканьего царя" Артура, "тараканьи бега" в Константинополе с их не менее драматическим влиянием на судьбы людей). "Сон" позволяет автору отказаться от причинно-следственной связи между сценами: монастырь, вокзал, контрразведка в Севастополе, брошенный дворец, окраины Константинополя и благополучный особняк в Париже объединяет только безумная логика истории, а людей - Господин Великий Случай: он сводит Серафиму и Голубкова, разводит Серафиму с ее мужем, заставляет Голубкова и Чарноту обнаружить рядом с процветающим в Париже Корзухиным Люську, а ныне мадемуазель Фрежоль, бросившую Чарноту в Константинополе и т.д. В круг персонажей вводится призрак повешенного, становящийся практически главным лицом, определяющим поведение Хлудова, толкающим его к самоубийству. Сами персонажи утрачивают определенность лица, примеряют на себя всевозможные фантастические маски и одеяния (Чарнота играет роль беременной женщины, является к Корзухину в его парижский особняк в кальсонах лимонного цвета; приват-доцент Голубков играет на шарманке, генерал Чарнота торгует "тещиными языками").
Гротеск пронизывает все уровни драматической структуры. Абсурдно сочетаются музыкальные темы, сопровождающие действие: молитвы монахов и гиканье солдат; гудки паровозов, треск телефонов и "нежный модный вальс", под который танцевали на гимназических балах, лирическая партия из "Севильского цирюльника" и зазыванья продавца, сладкий голос муэдзина и разухабистые звуки гармошки...
Вообще, ремарки играют в пьесе роль объединяющего начала, пронизывая сцены-сны сквозными образами и мотивами (сны, моменты небытия, болезни, азартной игры, тараканьих бегов, тщетного стремления к покою, вины и расплаты) и довершая впечатление расколотой действительности.
Включая героев в абсурдную ситуацию, Булгаков демонстрирует разные пути, которые они могут избрать: это может быть путь Зла, которое человек совершает во имя Добра (превращение командующего армией Хлудова в карателя), это готовность остановить Зло, даже ценой собственной жизни (вестовой Крапилин, Серафима и Голубков); это стремление к самоустранению даже вопреки несчастьям ближних (муж Серафимы Корзухин, архиепископ Африкан, Люська); способность к рыцарскому служению (Голубков, Чарнота); это "осенний полет" в спокойствие небытия, в "снег на Караванной" (Серафима и Голубков), это игра с Роком наперекор судьбе (генералЧарнота). Обширные авторские ремарки создают полифоничный эмоциональный аккомпанемент к происходящему: автор сочувствует, иронизирует, издевается, горько улыбается, содрогается, разделяя страдания и отстраняясь от постыдного благополучия.
За счет использования ремарок хронотоп расслаивается: время Вечности (лики святых, пение монахов, изображение Георгия Победоносца, поражающего змия, один из вечных городов мира - Константинополь, музыка, выразившая духовность, присущую человеческой жизни) парадоксально сочетается со знаками разрушения в пространственно-временной и звуковой сферах (разворошенный монастырский быт, контрразведка, покинутый дворец, пальба, топот конницы). Пейзажные ремарки (осень, дождь, сумерки, закат, октябрьский вечер с дождем и снегом, угасание дня) не только указывают на обстоятельства действия, но благодаря настойчивому повторению приобретают характер лейтмотива, символизирующего постепенное погружение мира во тьму, приближение людей, идущих разными путями, к черте небытия. Они создают трагическую атмосферу, подсвеченную и озвученную вторжением балагана, фарса.
К концу десятилетия слава Булгакова как драматурга достигает своего апогея. В театрах идут "Дни Турбиных", "Зойкина квартира" (1926), "Багровый остров" (1928). Но уже с 1926 г. начинается литературная травля. Особого накала она достигла при обсуждении "Бега".
К концу сезона 1928/29 г. пьесы Булгакова оказываются выброшенными из текущего репертуара. "Все мои пьесы, - писал Булгаков в письме к брату Н.А. Булгакову в Париж, - запрещены к представлению в СССР, и беллетристической ни одной строки моей не напечатают. В 1929 году совершилось мое писательское уничтожение. Я сделал последнее усилие и подал Правительству СССР заявление, в котором прошу меня с женой моей выпустить за границу на любой срок". Речь шла о письме, датированном июлем 1929г. и адресованном И.В. Сталину, М.И. Калинину, А.И. Свидерскому (начальнику Главискусства) и М. Горькому. В следующем письме Правительству (28 марта 1930 г.) Булгаков давал свой "литературный" и одновременно "политический" портрет, предлагая "за пределами его не искать ничего". М. Булгаков писал о своем стремлении к свободе печати и заявлял: "Вот одна из черт моего творчества, и ее одной совершенно достаточно, чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой в связи все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски (я - МИСТИЧЕСКИЙ ПИСАТЕЛЬ), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное - изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е. Салтыкова-Щедрина".
 
 
Белая гвардия - Роман (1923—1924)
Действие романа происходит зимой 1918/19 г. в некоем Городе, в котором явно угадывается Киев. Город занят немецкими оккупационными войсками, у власти стоит гетман «всея Украины». Однако со дня на день в Город может войти армия Петлюры — бои идут уже в двенадцати километрах от Города. Город живет странной, неестественной жизнью: он полон приезжих из Москвы и Петербурга — банкиров, дельцов, журналистов, адвокатов, поэтов, — которые устремились туда с момента избрания гетмана, с весны 1918 г.
В столовой дома Турбиных за ужином Алексей Турбин, врач, его младший брат Николка, унтер-офицер, их сестра Елена и друзья семьи — поручик Мышлаевский, подпоручик Степанов по прозвищу Карась и поручик Шервинский, адъютант в штабе князя Белорукова, командующего всеми военными силами Украины, — взволнованно обсуждают судьбу любимого ими Города. Старший Турбин считает, что во всем виноват гетман со своей украинизацией: вплоть до самого последнего момента он не допускал формирования русской армии, а если бы это произошло вовремя — была бы сформирована отборная армия из юнкеров, студентов, гимназистов и офицеров, которых здесь тысячи, и не только отстояли бы Город, но Петлюры духу бы не было в Малороссии, мало того — пошли бы на Москву и Россию бы спасли.
Муж Елены, капитан генерального штаба Сергей Иванович Тальберг, объявляет жене о том, что немцы оставляют Город и его, Тальберга, берут в отправляющийся сегодня ночью штабной поезд. Тальберг уверен, что не пройдет и трех месяцев, как он вернется в Город с армией Деникина, формирующейся сейчас на Дону. А пока он не может взять Елену в неизвестность, и ей придется остаться в Городе.
Для защиты от наступающих войск Петлюры в Городе начинается формирование русских военных соединений. Карась, Мышлаевский и Алексей Турбин являются к командиру формирующегося мортирного дивизиона полковнику Малышеву и поступают на службу: Карась иМышлаевский — в качестве офицеров, Турбин — в качестве дивизионного врача. Однако на следующую ночь — с 13 на 14 декабря — гетман и генерал Белоруков бегут из Города в германском поезде, и полковник Малышев распускает только что сформированный дивизион: защищать ему некого, законной власти в Городе не существует.
Полковник Най-Турс к 10 декабря заканчивает формирование второго отдела первой дружины. Считая ведение войны без зимней экипировки солдат невозможным, полковник Най-Турс, угрожая кольтом начальнику отдела снабжения, получает для своих ста пятидесяти юнкеров валенки и папахи. Утром 14 декабря Петлюра атакует Город; Най-Турс получает приказ охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля, принять бой. Най-Турс, вступив в бой с передовыми отрядами противника, посылает троих юнкеров узнать, где гетманские части. Посланные возвращаются с сообщением, что частей нет нигде, в тылу — пулеметная стрельба, а неприятельская конница входит в Город. Най понимает, что они оказались в западне.
Часом раньше Николай Турбин, ефрейтор третьего отдела первой пехотной дружины, получает приказ вести команду по маршруту. Прибыв в назначенное место, Николка с ужасом видит бегущих юнкеров и слышит команду полковника Най-Турса, приказывающего всем юнкерам — и своим, и из команды Николки — срывать погоны, кокарды, бросать оружие, рвать документы, бежать и прятаться. Сам же полковник прикрывает отход юнкеров. На глазах Николки смертельно раненный полковник умирает. Потрясенный Николка, оставив Най-Турса, дворами и переулками пробирается к дому.
Тем временем Алексей, которому не сообщили о роспуске дивизиона, явившись, как ему было приказано, к двум часам, находит пустое здание с брошенными орудиями. Отыскав полковника Малышева, он получает объяснение происходящему: Город взят войсками Петлюры. Алексей, сорвав погоны, отправляется домой, но наталкивается на петлюровских солдат, которые, узнав в нем офицера (в спешке он забыл сорвать кокарду с папахи), преследуют его. Раненного в руку Алексея укрывает у себя в доме незнакомая ему женщина по имени Юлия Рейсе.На. следующий день, переодев Алексея в штатское платье, Юлия на извозчике отвозит его домой. Одновременно с Алексеем к Турбинымприезжает из Житомира двоюродный брат Тальберга Ларион, переживший личную драму: от него ушла жена. Лариону очень нравится в домеТурбиных, и все Турбины находят его очень симпатичным.
Василий Иванович Лисович по прозвищу Василиса, хозяин дома, в котором живут Турбины, занимает в том же доме первый этаж, тогда как Турбины живут во втором. Накануне того дня, когда Петлюра вошел в Город, Василиса сооружает тайник, в котором прячет деньги и драгоценности. Однако сквозь щель в неплотно занавешенном окне за действиями Василисы наблюдает неизвестный. На следующий день к Василисе приходят трое вооруженных людей с ордером на обыск. Первым делом они вскрывают тайник, а затем забирают часы, костюм и ботинки Василисы. После ухода «гостей» Василиса с женой догадываются, что это были бандиты. Василиса бежит к Турбиным, и для защиты от возможного нового нападения к ним направляется Карась. Обычно скуповатая Ванда Михайловна, жена Василисы, тут не скупится: на столе и коньяк, и телятина, и маринованные грибочки. Счастливый Карась дремлет, слушая жалобные речи Василисы.
Спустя три дня Николка, узнав адрес семьи Най-Турса, отправляется к родным полковника. Он сообщает матери и сестре Ная подробности его гибели. Вместе с сестрой полковника Ириной Николка находит в морге тело Най-Турса, и в ту же ночь в часовне при анатомическом театре Най-Турса отпевают.
Через несколько дней рана Алексея воспаляется, а кроме того, у него сыпной тиф: высокая температура, бред. По заключению консилиума, больной безнадежен; 22 декабря начинается агония. Елена запирается в спальне и страстно молится Пресвятой Богородице, умоляя спасти брата от смерти. «Пусть Сергей не возвращается, — шепчет она, — но этого смертью не карай». К изумлению дежурившего при нем врача, Алексей приходит в сознание — кризис миновал.
Спустя полтора месяца окончательно выздоровевший Алексей отправляется к Юлии Рейсе, спасшей его от смерти, и дарит ей браслет своей покойной матери. Алексей просит у Юлии разрешения бывать у нее. Уйдя от Юлии, он встречает Николку, возвращающегося от ИриныНай-Турс.
Елена получает письмо от подруги из Варшавы, в котором та сообщает ей о предстоящей женитьбе Тальберга на их общей знакомой. Елена, рыдая, вспоминает свою молитву.
В ночь со 2 на 3 февраля начинается выход петлюровских войск из Города. Слышен грохот орудий большевиков, подошедших к Городу.
Зойкина квартира - Пьеса (1926)
Действие происходит в 1920-е гг. в Москве.
Майский вечер. Зоя Денисовна Пельц, тридцатипятилетняя вдова, одевается перед зеркалом. К ней по делу приходит председатель домкома Аллилуя. Он предупреждает Зою о том, что ее постановили уплотнить — у нее шесть комнат. После долгих разговоров Зоя показываетАллилуе разрешение на открытие пошивочной мастерской и школы. Дополнительная площадь — шестнадцать саженей. Зоя дает Аллилуевзятку, и тот говорит, что, быть может, отстоит и остальные комнаты, после чего уходит. Входит Павел Федорович Обольянинов, любовник Зои. Он плохо себя чувствует, и Зоя посылает горничную Манюшку за морфием к китайцу, который часто его продает Обольянинову. Китаец Газолин и его помощник Херувим торгуют наркотиками. Манюшка велит Газолину, известному жулику, идти с ней и при Зое развести морфий в нужной пропорции — сам у себя он делает жидко. Газолин посылает с ней своего помощника, китайца-красавчика Херувима. Зоя делаетОбольянинову укол, и тот оживает. Херувим объявляет цену большую, чем цена Газолина, но Павел дает ему еще и на чай и договаривается с «честным» китайцем, что он будет ежедневно приносить морфий. Зоя же, в свою очередь, нанимает его гладить в мастерской. Обрадованный Херувим уходит. Зоя рассказывает Павлу о своих планах, Манюшка, уже посвященная во все дела Зои, уходит за пивом и забывает закрыть дверь, в которую незамедлительно проникает Аметистов, кузен Зои, шулер и жулик. Он подслушивает разговор Зои и Павла о «мастерской», которой нужен администратор, и моментально догадывается, в чем дело. Прибегает Манюшка, зовет Зою. Та каменеет при виде кузена. Павел оставляет их вдвоем, и Зоя удивляется, что она сама читала, как его расстреляли в Баку, на что Аметистов уверяет ее, что это ошибка. Зоя явно не хочет его принимать у себя, но кузен, которому негде жить, шантажирует ее услышанным разговором. Зоя, решив, что это судьба, дает ему место администратора в своем деле, прописывает у себя и знакомит с Павлом. Тот сразу понимает, какой перед ним выдающийся человек и как он поставит дело.
Осень. Квартира Зои превращена в мастерскую, портрет Маркса на стене. Швея шьет на машинке, три дамы примеряют сшитую одежду, хлопочет закройщица. Когда все расходятся, остаются лишь Аметистов и Зоя. Они говорят о некоей красотке Алле Вадимовне, которая нужна для ночного предприятия. Алла должна Зое около 500 рублей, ей нужны деньги, и Аметистов убежден, что она согласится.
Зоя сомневается. Аметистов настаивает, но тут входит Манюшка и сообщает о приходе Аллы. Аметистов исчезает после нескольких сделанных Алле комплиментов. Алла, оставшись наедине с Зоей, говорит, что ей очень стыдно за неуплату долга и что у нее очень плохо с деньгами. Зоя сочувствует ей и предлагает работу. Зоя обещает платить Алле 60 червонцев в месяц, аннулировать долг и достать визу, если Алла всего четыре месяца будет по вечерам работать у Зои манекенщицей, причем Зоя гарантирует, что об этом никому не будет известно. Алла соглашается начать работать через три дня, так как ей нужны деньги для отъезда в Париж — там у нее жених. В знак дружбы Зоя дарит ей парижское платье, после чего Алла уходит. Зоя уходит переодеваться, а Аметистов с Манюшкой готовятся к приходу Гуся, богатого коммерческого директора треста тугоплавких металлов, которому «ателье» обязано своим существованием. Аметистов убирает портрет Маркса и вешает картину с изображением обнаженной натуры. Под руками Манюшки и Аметистова комната преображается. Приходит Павел, который играет по вечерам на рояле (и тяготится этим), и проходит в комнату к Зое. Затем — Херувим, принесший кокаин для Аметистова, и, пока тот нюхает, переодевается в китайский наряд. По очереди появляются дамы ночного «ателье». Наконец появляется Гусь, которого встречает роскошно одетая Зоя. Гусь просит Зою показать ему парижские модели, так как ему нужен подарок для любимой женщины. Зоя знакомит его с Аметистовым, который после приветствий зовет Херувима и заказывает шампанское. Под музыку демонстрируют модели. Гусь восхищен тем, как поставлено дело.
Через три дня приходит Аллилуя, говорит о том, что по ночам в их квартиру ходит народ и играет музыка, но Аметистов дает ему взятку, и тот уходит. После звонка Гуся, который извещает о своем скором приходе, довольный Аметистов зовет Павла в пивную. После их ухода Херувим с Манюшкой остаются одни. Херувим предлагает Манюшке уехать в Шанхай, обещая достать много денег, та отказывается, дразнит его (ей нравится Херувим) и говорит, что, может, выйдет замуж за другого; китаец пытается ее зарезать, а потом, отпустив, объявляет, что сделал предложение. Он убегает на кухню, и тут приходит Газолин — делать предложение Манюшке, С кухни прибегает Херувим, китайцы ссорятся. Спасаясь, Газолин кидается в шкаф. Звонят в дверь. Херувим убегает. Это пришла комиссия из Наркомпроса. Они все осматривают, находят картину голой женщины и Газолина в шкафу, который рассказывает, что в этой квартире по ночам курят опиум и танцуют, и жалуется, что его убивает Херувимка. Комиссия выпускает Газолина и уходит, заверив Манюшку, что все в порядке.
Ночь. Все гости бурно веселятся, а в соседней комнате в одиночестве тоскует и говорит сам с собой Гусь. Появляется Зоя. Гусь рассказывает ей, что понимает, какая дрянь его любовница. Зоя успокаивает его. Гусь же находит утешение в том, что всех сзывает и раздает деньги. Начинается показ моделей. Выходит Алла. Гусь в ужасе, увидев... свою любовницу! Начинается скандал. Гусь объявляет всем, что его невеста, с которой он живет, ради которой он оставляет семью, работает в публичном доме. Зоя увлекает всех гостей в зал, оставляя их одних. Алла объясняет Гусю, что не любит его и хочет за границу. Гусь обзывает ее лгуньей и проституткой. Алла убегает. Гусь в отчаянии — он любит Аллу. Появляется Херувим, который успокаивает Гуся и вдруг ударяет его под лопатку ножом. Гусь умирает. Китаец усаживает Гуся в кресло, дает трубку, зовет Манюшку и забирает деньги. Манюшка в ужасе, но Херувим грозит ей, и они вместе убегают. Аметистов приходит, обнаруживает труп, все понимает и скрывается, взломав Зоину шкатулку с деньгами. Входит Зоя, видит труп, зовет Павла и идет за деньгами, чтобы скорее убежать, но шкатулка взломана. Она хватает за руку Павла и бежит к двери, но им преграждают путь комиссия из Наркомпроса и Газолин. Зоя объясняет, что Гуся убили китаец с Аметистовым. Пьяные гости вываливаются из зала. Входит Аллилуя; увидев комиссию, в ужасе говорит, что давно знал все об этой темной квартире, а Зоя кричит, что у него в кармане десятка, которую она дала ему взяткой, она знает номер. Всех забирают. Зоя грустно говорит: «Прощай, прощай, моя квартира!»
Бег - восемь снов пьеса (1937)
Сон 1 — в Северной Таврии в октябре 1920 г. Сон 2, 3, 4 — в начале ноября 1920 г. в Крыму Сон 5 и 6 — в Константинополе летом 1921 г. Сон 7 — в Париже осенью 1921 г. Сон 8 — осенью 1921 г. в Константинополе
1. В келье монастырской иеркви идет беседа. Только что пришли буденновцы и проверили документы. Голубков, молодой питерский интеллигент, удивляется, откуда взялись красные, когда местность в руках белых. Барабанчикова, беременная, лежащая тут же, объясняет, что генерал, которому прислали депешу о том, что красные в тылу, отложил расшифровку. На вопрос, где штаб генерала Чарноты, Барабанчикова не дает прямого ответа. Серафима Корзухина, молодая петербургская дама, которая бежит вместе с Голубковым в Крым, чтобы встретиться с мужем, предлагает вызвать акушерку, но мадам отказывается. Слышны цокот копыт и голос белого командира де Бризара. Узнав его,Барабанчикова сбрасывает тряпье и предстает в виде генерала Чарноты. Он объясняет де Бризару и вбежавшей походной жене Люське, что его друг Барабанчиков в спешке дал ему документы не свои, а беременной жены. Чарнота предлагает план побега. Тут у Серафимы начинается жар — это тиф. Голубков уводит Серафиму в двуколку. Все уезжают.
2. Зал станции превращен в штаб белых. Там, где был буфет, сидит генерал Хлудов. Он чем-то болен, дергается. Корзухин, товарищ министра торговли, муж Серафимы, просит протолкнуть в Севастополь вагоны с ценным пушным товаром. Хлудов приказывает сжечь эти составы. Корзухин спрашивает о положении на фронте. Хлудов шипит, что красные завтра будут тут. Корзухин благодарит и уходит. Появляется конвой, за ним — белый главнокомандующий и архиепископ Африкан. Хлудов сообщает главкому, что большевики в Крыму. Африкан молится, но Хлудов считает, что Бог отступился от белых. Главком уходит. Вбегает Серафима, за ней — Голубков и вестовой Чарноты Крапилин. Серафима кричит, что Хлудов ничего не делает, а лишь вешает. Штабные шепчут, что это — коммунистка. Голубков говорит, что она бредит, у нее тиф. Хлудов зовет Корзухина, но тот, учуяв ловушку, отрекается от Серафимы. Серафиму и Голубкова уводят, а Крапилин в забытьи называет Хлудова мировым зверем и говорит о войне, которой Хлудов не знает. Он возражает, что ходил на Чонгар и ранен там дважды.Крапилин, очнувшись, молит о пощаде, но Хлудов приказывает повесить его за то, что «начал хорошо, кончил скверно».
3. Начальник контрразведки Тихий, угрожая смертоносной иглой, вынуждает Голубкова показать, что Серафима Корзухина состоит в компартии и приехала с целью пропаганды. Вынудив написать показание, Тихий отпускает его. Служащий контрразведки Скунский оценивает, что Корзухин даст 10 000 долларов, чтобы откупиться. Тихий показывает, что доля Скунского — 2000. Вводят Серафиму, она в жару. Тихий дает ей показание. За окном с музыкой идет конница Чарноты. Серафима, прочитав бумагу, выбивает локтем оконное стекло и зовет на помощьЧарноту. Он вбегает и с револьвером отстаивает Серафиму.
4. Главком говорит, что уже год Хлудов прикрывает свою ненависть к нему. Хлудов признается, что он ненавидит главкома за то, что его вовлекли в это, что нельзя работать, зная, что все напрасно. Главком уходит. Хлудов один говорит с призраком, хочет его раздавить... Входит Голубков, он пришел жаловаться на преступление, совершенное Хлудовым. Тот оборачивается. Голубков в панике. Он пришел рассказать главкому об аресте Серафимы и хочет узнать ее судьбу. Хлудов просит есаула доставить ее во дворец, если она не расстреляна. Голубков в ужасе от этих слов. Хлудов оправдывается перед призраком-вестовым и просит его оставить его душу. На вопрос Хлудова, кто ему Серафима, Голубков отвечает, что она — случайная встречная, но он любит ее. Хлудов говорит, что ее расстреляли. Голубков в бешенстве, Хлудов бросает ему револьвер и говорит кому-то, что душа его двоится. Входит есаул с докладом, что Серафима жива, но сегодня Чарнота с оружием отбил ее и увез в Константинополь. Хлудова ждут на корабле. Голубков просит взять его в Константинополь, Хлудов болен, говорит с вестовым, они уходят. Тьма.
5. Улица Константинополя. Висит реклама тараканьих бегов. Чарнота, выпивший и мрачный, подходит к кассе тараканьих бегов и хочет поставить в кредит, но Артур, «тараканий царь», отказывает ему. Чарнота тоскует, вспоминает Россию. Он продает за 2 лиры 50 пиастров серебряные газыри и ящик своих игрушек, ставит все полученные деньги на фаворита Янычара. Собирается народ. Тараканы, живущие в ящике «под наблюдением профессора», бегут с бумажными наездниками. Крик: «Янычар сбоит!» Оказывается, Артур опоил таракана. Все ставившие на Янычара бросаются на Артура, тот зовет полицию. Проститутка-красавица подбадривает итальянцев, которые бьют англичан, ставивших на другого таракана. Тьма.
6. Чарнота ссорится с Люсей, врет ей, что ящик и газыри украли, она понимает, что Чарнота деньги проиграл, и признается, что она — проститутка. Она упрекает его, что он, генерал, разгромил контрразведку и вынужден был из армии бежать, а теперь нищенствует. Чарнотавозражает: он спас Серафиму от гибели. Люся упрекает в бездействии Серафиму и уходит в дом. Во двор входит Голубков, играет на шарманке.Чарнота уверяет его, что Серафима жива, и объясняет, что она пошла на панель. Приходит Серафима с греком, увешанным покупками. Голубков и Чарнота кидаются на него, он убегает. Голубков говорит Серафиме о любви, но она уходит со словами, что погибнет одна. Вышедшая Люся хочет открыть сверток грека, но Чарнота не дает. Люся берет шляпу и сообщает, что уезжает в Париж. Входит Хлудов в штатском — он разжалован из армии. Голубков объясняет, что нашел ее, она ушла, а он поедет в Париж к Корзухину — он обязан ей помочь. Ему помогут перейти границу. Он просит Хлудова беречь ее, не дать уйти на панель, Хлудов обещает и дает 2 лиры и медальон. Чарнота едет с Голубковымв Париж. Они уходят. Тьма, 7. Голубков просит у Корзухина 1000 долларов взаймы для Серафимы. Корзухин не дает, говорит, что женат он не был и хочет жениться на своей русской секретарше. Голубков называет его страшным бездушным человеком и хочет уйти, но приходит Чарнота, который говорит, что записался бы к большевикам, чтобы его расстрелять, а расстреляв, выписался бы. Увидев карты, он предлагает Корзухинусыграть и продает ему за 10 долларов хлудовский медальон. В итоге Чарнота выигрывает 20 000 долларов, выкупает за 300 медальон. Корзухинхочет вернуть деньги, на его крик прибегает Люся. Чарнота поражен, но не выдает ее. Люся презирает Корзухина. Она уверяет его, что он сам проиграл деньги и их не вернуть. Все расходятся. Люся в окно тихонько кричит, чтобы Голубков берег Серафиму, а Чарнота купил себе штаны. Тьма.
8. Хлудов один разговаривает с призраком вестового. Он мучается. Входит Серафима, говорит ему, что он болен, казнится, что отпустилаГолубкова. Она собирается вернуться в Питер. Хлудов говорит, что тоже вернется, причем под своим именем. Серафима в ужасе, ей кажется, что его расстреляют. Хлудов рад этому. Их прерывает стук в дверь. Это Чарнота и Голубков. Хлудов с Чарнотой уходят, Серафима и Голубков признаются друг другу в любви. Хлудов и Чарнота возвращаются. Чарнота говорит, что останется здесь, Хлудов хочет вернуться. Все отговаривают его. Он зовет с собой Чарноту, но тот отказывается: у него нет ненависти к большевикам. Он уходит. Голубков хочет вернуть Хлудову медальон, но он дарит его паре, и они уходят. Хлудов один пишет что-то, радуется, что призрак исчез. Подходит к окну и стреляет себе в голову. Темно
Своеобразие жанра и композиции романа «Мастер и Маргарита» М. Булгакова. Образы Мастера и Маргариты
Роман Булгакова "Мастер и Маргарита" был опубликован в 1966-1967 годах и сразу принес писателю мировую славу. Сам автор определяет жанр произведения как роман, но жанровая уникальность до сих пор вызывает у литераторов споры. Его определяют как роман миф, философский роман, роман-мистика и так далее. Это так происходит потому, что роман соединяет в себе все жанры сразу, даже те, которые вместе существовать не могут.
Повествование романа направлено в будущее, содержание как психологически так и философски достоверное, проблемы, затронутые в романе, вечные. Основной идеей романа является борьба добра и зла, понятий неразделимых и вечных.
Композиция романа столь же оригинальна, как и жанр - роман в романе. Один о судьбе Мастера, другой о Понтий Пилате. С одной стороны, они противопоставлены друг другу, с другой - как бы образуют единое целое. Этот роман в романе собирает в себя глобальные проблемы и противоречия. Мастера волнуют те же проблемы, что и Понтия Пилата. В конце романа, можно заметить, как Москва соединяется с Ершалайм; то есть один роман совмещается с другим и переходят в одну сюжетную линию.
Читая произведение мы находимся сразу в двух измерениях: ЗО-е годы XX века и 30-е годы I века новой эры. Мы видим, что события происходили в одном и том же месяце и в несколько дней пред Пасхой, только с промежутком в 1900 лет, что доказывает глубокую связь между московскими и ершалаимскими главами.
Действие романа, которые разделены почти двумя тысячами лет, гармонируют между собой, а связывает их борьба со злом, поиск истины творчество. И все же основным героем романа является любовь. Любовь - вот что очаровывает читателя. Вообще, тема любви является самой любимой для писателя. По мнению автор, все счастье, выпавшее в жизни человеку, исходит их любви. Любовь возвышает человека над миром, постигает духовное. Таково чувство у Мастера и Маргариты. Именно поэтому автор внес эти имена в заголовок. Маргарита полностью отдается любви, и ради спасения Мастера, продает свою душу дьяволу, беря на себя огромный грех. Но все же автор делает ее самой положительной героиней романа и сам встает на ее сторону.
На примере Маргариты Булгаков показал, что каждый человек должен делать свой личный выбор, не прося помощи у высших сил, не ждать милостей от жизни, человек сам должен делать свою судьбу.
В романе присутствуют три сюжетные линии: философская - Иешуа и Понтий Пилат, любовная - Мастер и Маргарита, мистическая и сатирическая - Воланд, вся его свита и москвичи. Эти линии тесно связаны между собой образом Воланда. Он свободно себя чувствует и в библейском и в современном писателю времени.
Завязкой романа является сцена на Патриарших прудах, где происходит спор Берлиоза и Ивана Бездомного с незнакомцем о существовании Бога. На вопрос Воланда о том, "кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле", если Бога нет, Иван Бездомный отвечает: "Сам человек и управляет".
Автор раскрывает относительность человеческого знания и в то же время утверждает ответственность человека за свою судьбу. Что является правдой автор повествует в библейских главах, которые являются центром в романе.
Ход современной жизни заключается в повествовании Мастера о Понтий Пилате.
Еще одной особенностью этого произведения является то, что он автобиографичен. В образе Мастера мы узнаем самого Булгакова, а в образе Маргариты - его любимую женщину, его жену Елену Сергеевну.
Наверное, поэтому мы воспринимаем героев реальными личностями. Мы сочувствуем им, переживаем, ставим себя на их место. Читатель будто перемещается по художественной лестнице произведения,  совершенствуясь вместе с героями.
Сюжетные линии завершаются, соединяясь в одной точке - в Вечности.
Такая своеобразная композиция романа делает его интересным для читателя, а главное – бессмертным произведением.
Мастер это человек высокообразовенный, по профессии бывший историк. Мастер выгрывает крупную сумму, бросает работу и начинается заниматься тем, о чём мечтал: пишет роман о Понтии Пилате. Его роман вызвал критику офицальных литературных властей, из-за которой попал в психатрическую клинику. Когда на него нападают критики, для него жизнь теряет всякий смысл, он не понимает, что став писательем, став тоже врагом для других писарей, которые не люблят талантливого конкурента. Он говорит только то, что думает, он внутренне свободен, он у них вызывает гнев, стараются его уничтожить, он к этому не готов. Мастер возневидел и роман и себя самого. не соглашается с выбором Мастера и считает что его герой не заслужил света. Однако Мастер был единственным в Москве человеком, который выбрал верный творческий путь. Он решил служить великому, божественному искусству, он не стал писать на заказ, о том "что можна". История романа заинтересовала Воланда и он спас Мастера и Маргариту, дал им место покоя. Булгаков не соглашается с выбором Мастера и считает что его герой не заслужил света. Ненависть этих людей его угнятает. Почему Мастер "не заслужил света, он заслужил покой"? Мастера ждёт не счастье, а забвение. Во время написания романа встречает свою любовь - женщину по имени Маргарита. С психологической клинику извлекает его Маргарита, с помощью Воланда. В Москве их тела умирают, но на самом деле они переносятся совсем в другое время, где Мастер будет писать гусиным пером. Он не заслужил света, а заслужил покой, потому что он отрекся от своего романа, иначе как Иешуа стоял за свои убеждения до конца и поэтому он не заслуживает света, как Иешуа. В Мастере нет независимости, у него внытренная, интелектуальная и духовная свобода.Маргарита - она играет в романе очень важную роль. Это красивая Москвичка, возлюбленная Мастера. С помощью Маргариты Булгаков показал нам идеальный образ жены гения. Когда встретила Мастера была замужем, но мужа не любила и была полностью несчастлива. Тогда поняла что нашла свою судьбу. Она способна на глубокую любовь бросает своего мужа, когда понимает что нужна Мастеру, что он пропадает без неё.Именно Маргарита назвала героя мастером, прочитав его роман. Герои были счастливы вместе пока Мастер не опубликовал отрывок своего романа. Критики отравили им жизнь. Когда оставляет Мастера одного, он сжигает роман и сбегает в психатрическую лечебницу. Долгое время Маргарита корит себя за то, что оставила любимого одного в самую трудную для него минуту. Она плачет и сильно страдает, пока не встречает Азазелло. Он ей говорит, что знает где находится Мастер. За это сведения она соглашается быть коралевой на великом балу у Сатаны. Маргарита становиться ведьмой. Обнажённая принимает гостей Воланда на балу, После бала у Сатаны герония в первую очередь просит за страдающую Фриду забывая о собственным желанин вернуть Мастера.Продав свою душу она получает Мастера. В конце романа она и Мастер заслуживают покоя. Маргарита это сильна и идущая своим собственным путём женщина. Это женский идеал для Булгакова.Она готова продать свою душу дяволу и это делает. Маргарита остается идеалом вечной, непреходящей любви, у неё сила чувства. В конце она покидает мир и в образе ведьмы и уходит вместе с Мастером в место его покоя.Многе считают что прототипом образа Маргариты послужила жена писателя Елена Сергеевна Булгакова.
12. «Дьяволиада» в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита».
Нигде не прикоснулся Воланд, булгаковский князь Тьмы, к тому, кто сознает честь, живет ею и наступает. П.Палиевский Дьяволиада — один из любимых мотивов Булгакова. Но в романе «Мастер и Маргарита», как правильно заметил критик Палиевский, она играет вполне реалистическую роль. Булгаковская дьяволиада может служить блистательным примером гротескно-фантастического, сатирического обнажения противоречий действительности. Воланд карающей грозой витает над Москвой, изображаемой Булгаковым. Наказанными оказываются глумливые и непорядочные люди. Читатель сразу обнаруживает явное несходство предлагаемого ему писателем Воланда с общеизвестным дьяволом. Слишком уж правильный мессир. Так ли — иначе, но образ получился мощный, пластичный и не вызывающий неприязнь. Более того, фантастический поворот дела позволяет нам увидеть целую галерею персонажей весьма неприглядного толка. Писатель, в ходе повествования, резко обнажает порочные явления в жизни интеллигенции и вообще простого люда, охваченного социалистическим сумасшествием. Внезапная встреча с нечистой силой моментально проявляет сущность всех этих берлиозов, латун-ских, майгелей, алоизиев, магарычей, никаноров Ивановичей и прочих. Сеанс черной магии, который Воланд со своими помощниками дает в столичном варьете, в буквальном и переносном смысле «раздевает» некоторых зрителей. Но жертвы Воланда строго избирательны, они как бы подставляются Воланду самим автором, в соответствии с булгаков-ской этикой. При всей видимой опереточности Воланда, булгаковский дьявол тем не менее сохранил верность литературно-художественным традициям, то есть всецело подчинен авторской воле. А воля автора — обличать пороки общества. Не Воланд страшен героям романа — Дьявола, пожалуй, действительно, не существует для Булгакова, как не существует для него и богочеловека. В романе, по-моему, разговор идет о какой-то иной вере. Скорее это вера в исторического человека, в нерушимые нравственные устои души человеческой. Не то плохо, что Берлиоз отрицает сказки о божествах и объясняет подозрительному незнакомцу на Патриарших, что было и чего не было. Использует демагогию для своих корыстных целей. Имя Канта совсем не случайно возникает в повествовании. Булгаков солидарен с философом в мысли, что нравственный закон заключен внутри человека и не должен зависеть от религиозного ужаса перед грядущим возмездием, тем самым страшным судом, язвительную параллель которому можно легко усмотреть в гибели бессовестного атеиста, возглавлявшего МАССОЛИТ. В роман органично введена историческая канва: Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, по воле Булгакова-писателя общается с Иешуа (Христом), и этот момент тоже является частью дьяволиады, потому что великие искушения и помрачения испытывает дух прокуратора. По сути, прокуратор — тоже своего рода Воланд на земле. Прокуратору приходится быть жестоким к своим подданным ради сохранения порядка в стране. Он даже сочувствует Иешуа, но понимает, что еще не пришло время для такого устройства общества, при таком сознании людей. Он не может войти в конфликт со своей совестью и дает Иешуа шанс на свободу. Булгаков в образе прокуратора осуществляет свою мысль, которая в какой-то мере примиряет личность с миром и со всем, что в нем происходит. Булгаковский Воланд, однако, сочувствует и Иешуа, и несчастным людям, казнившим его по своему недоумию. «Боги, боги! — говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, человек в плаще, — какая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, — тут лицо из надменного превращается в умоляющее, — ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было?» Итак, мы видим, что булгаковский дьявол вместе с булгаковским Богом мучительно занят восстановлением гармонии в мире, включая мир людей. 
13. Поэтика сатиры М. Булгакова (анализ произведений «Дьяволиада», «Собачье сердце», «Роковые яйца»).
Повесть М. А. Булгакова «Дьяволиада», написанную в 1923 г., относят к ранним произведениям писателя, в которых обывательщина и бюрократизм представлены угнетателями человеческой личности. Интересно, что сам Булгаков понимал невозможность её публикации в силу остро выраженной в ней критики политического строя страны. Так, 31 августа 1923 г. он сообщал в письме своему другу писателю Юрию Слезкину: "Дьяволиаду" я кончил, но вряд ли она где-нибудь пройдет. Лежнев (редактор журнала "Россия" И. Г. Лежнев (Альтшулер) отказался ее взять".Тем не менее, "Дьяволиада" была принята к печати в 1924 г. издательством "Недра", возглавлявшимся Николаем Семеновичем Ангарским (Клестовым) (1873-1941), старым большевиком, отличавшимся неплохим литературным вкусом, ориентированным на русскую классику XIX в. В этой связи логично обратить внимание на влияние литературы XIX в. на повесть – в частности, это влияние сатирического гротеска, идущего от М. Е. Салтыкова-Щедрина, и, прежде всего, проблемы «маленького человека», развиваемой Н. В. Гоголем.
Критик И.М. Нусинов в 1929 г. в 4-й книге журнала "Печать и революция" так передавал содержание "Дьяволиады": "Мелкий чиновник, который затерялся в советской государственной машине - символе "Дьяволиады"... Новый государственный организм - "Дьяволиада", новый быт - такая "гадость", о которой Гоголь даже понятия не имел".
Варфоломей Коротков, подобно гоголевскому Акакию Акакиевичу, на протяжении всей повести стремится если не добиться справедливости, то выхлопотать себе её: его непрекращающиеся мытарства по различным учреждениям, носящим почти магические названия, – начиная с его родного Главцентрбазспимата и заканчивая Центрснабом и Начканцуправделснабом – направлены на то, чтобы вернуть законное место делопроизводителя, отнятое у него загадочным новым заведующим базой Кальсонером.Так же, как и у Гоголя, герой «Дьяволиады» теряет смысл жизни и покой, всё более погружаясь в абсурдность собственного мировосприятия. Происходящее главный герой воспринимает словно в наркотическом бреду. Тут Булгаков, как и в своем раннем рассказе "Морфий", клинически точно воспроизвел последствия употребления наркотика. Действительно, немыслимые галлюцинации Короткова представлены его бредовым состоянием, трансформирующим окружающее и окружающих в нелепые статуи, летающие по воздуху...
Фантасмагорическая составляющая повести – это сочетание реального и ирреального, возможного и невозможного, что создаёт в произведении ощущение некоего двоемирия (как выяснится в финале повести, раздвоения личности). Здесь можно узреть также влияние Гофмана с его мрачными пейзажами в сказках.
Мрачность у Булгакова рисуется с помощью механистичности образов, рисуемых больным воображением Короткова. Прежде всего, это его видение Кальсонера, который представляется ему предметизированным подобием демона. Достаточно обратить внимание на описание Кальсонера при их первой встрече: «Этот неизвестный был настолько маленького роста, что достигал высокому Короткову только до талии. Недостаток роста искупался чрезвычайной шириной плеч неизвестного. Квадратное туловище сидело на искривленных ногах, причем левая была хромая. Но примечательнее всего была голова. Она представляла собой точную гигантскую модель яйца, насаженного на шею, горизонтально и острым концом вперед. Лысой она была тоже, как яйцо, и настолько блестящей, что на темени у неизвестного, не угасая, горели электрические лампочки. Крохотное лицо неизвестного было выбрито до синевы, и зеленые маленькие, как булавочные головки, глаза сидели в глубоких впадинах». Последняя характеристика головы и лица Кальсонера отсылает ко сну Короткова накануне этой встречи – ему снился бильярдный шар с ногами. В этой связи становится более оправданным бред главного героя. Но лишь ненадолго. Потому что дальнейшие визуальные воплощения Короткова всё более демонстрируют его душевную несостоятельность, подогреваемую всё новыми неудачами в поисках справедливости. Герой запутался, и весь окружающий его мир стал похож на продолжительный кошмарный сон, в котором находится место и «люстриновым старичкам», и «белому пятну», и ходящей по комнате мути. Все эти образы настолько наполнили всё естество Короткова, что он даже не пытается разуверить самого себя в нереальности происходящего.
Коротков упрямо идёт к своей цели, которая всё больше размывается в его представлении. Уволенный педантичным Кальсонером, он сначала хочет вернуть себе место делопроизводителя. Но чем больше он углубляется в своём болезненном преследовании нового заведующего, тем больше у него возникает проблем. Известие об уходе Кальсонера с должности заведующего не способствует разрешению вопроса Короткова – он потерял документы… Поиски последних приводят его в бюро претензий, где абсурдность происходящего достигает почти критической отметки: кричащий о том, чтобы его ударили, Дыркин; звуки ударяющихся шаров из бильярдной; идущие парадом вокруг стола служащие; вылезающие из печатных машинок брюки.Наконец, финальная погоня за Коротковым, вооружившимся бильярдными шарами, – верх абсурда, символизирующего невозможность существования человеческой личности в пределах бюрократической машины государства, поглощающей индивидуальность. Автор не скрывает раздвоения личности героя. Напротив, он говорит об этом как о само собой разумеющемся явлении: «Зеркальная кабина стала падать вниз, и двое Коротковых упали вниз. Второго Короткова первый и главный забыл в зеркале кабины и вышел один в прохладный вестибюль». Каждую деталь окружающего героя быта и интерьера Булгаков превращает в олицетворение помешательства героя – зеркальная кабина как символ раздвоения Короткова, например.
Даже сюжет произведения выстроен таким образом, что становится непонятно, как герой оказался в том или ином месте, что он делает и, главное, что вообще происходит. Полнейшая путаница в героях, местах действия (этих бесконечных кабинетах, коридорах, лестницах)… Всё это указывает на неопределённость, замутнённость, имеющую место в переходной эпохе начала века. Люди, превратившиеся в «канцелярию», которая разбегается после ухода начальства, представляют лицо страшной бюрократической машины, сравнение которой с Дьяволом показывает её в контрасте с волокитой гоголевских времён. Теперь чиновники стали ещё более хамски и чёрство относиться к окружающим и друг к другу.
Тот факт, что Коротков получает зарплату спичками, а его соседка Александра Фёдоровна с Губвинсклада – церковным вином (символично также, что Короткова рвёт церковным вином после того накануне последнего дня его жизни), упрочивает в читателе уверенность в том, что именно государство сделало людей жёсткими, эгоистичными, официальными, перемололо их своими шестерёнками и продолжает давить всем, чем только можно: задержкой зарплат; безосновательными увольнениями, прикрытыми шаблонными формулировками; грубостью общения.
И олицетворением всего этого смутного времени в повести является Кальсонер. Человек, не обладающий, подобно булгаковскому же Шарикову, должной грамотностью (свою фамилию он пишет с маленькой буквы; вследствие его некомпетентности Короткова увольняют)… Человек с голосом медного таза… Одним словом, человек-деталь, призванная всего лишь двигать один из механизмов всепоглощающей машины.
Булгаков усиливает мощь этого образа, вплетая в текст то, как видит и как чувствует его Коротков: «Короткову показалось, что слова неизвестного пахнут спичками», «оглушая Короткова кастрюльными звуками»… Двойственность фигуры Кальсонера, т.е. близнецов, в представлении Короткова: тот видится им то с грубым голосом и лысой головой, то с длинной ассирийско-гофрированной бородой и теноровым голосом. Из-за этой путаницы и сам делопроизводитель испытывает раздвоение личности.
Возвращаясь к помешательству Короткова, хочу обратить внимание на происхождение финального эпизода самоубийства героя.
В августе 1923 г. при похожих обстоятельствах погиб некто П. Кротов, глава липового малого торгового предприятия "Смычка". Интересно, что газета с таким названием - орган Первой сельскохозяйственной выставки в СССР упоминается в булгаковском фельетоне "Золотистый город". Кротов отстреливался от преследовавших его милиционеров из нагана, а затем, теснимый снизу и с крыши, выбросился из окна третьего этажа и, тяжелораненый, был добит агентами на перекрестке Маросейки и Армянского переулка. Ранее он был признан "психически неполноценным" и уволен с должности начальника Костромской исправительной колонии. Это обстоятельство фигурировало на процессе его сообщницы баронессы Ольги Григорьевны фон Штейн, проходившем в декабре 1923 г.
Интересно сходство фамилий Кротов и Коротков. Булгаковского героя мальчик-лифтер принимает за похитившего деньги преступника и советует: "Тебе, дяденька, лучше всего наверх, где бильярдные... там на крыше отсидишься, если с маузером". Но в отличие от мошенника и бандита Кротова, Коротков никаких преступлений не свершал, а его сумасшествие - следствие неспособности выбраться из бюрократического лабиринта.
Делая вывод о прочитанной повести, могу сказать, что Булгакову удалось страшно и в мрачных тонах нарисовать картину тогдашней обстановки большого города. Читать произведение достаточно тяжело именно за счёт перенасыщения гротескными приёмами.
А.В. Зархи 10 апреля 1927 г. в газете "Комсомольская правда" утверждал: "Для Булгакова наш быт - это действительно фантастическая дьяволиада, в условиях которой он не может существовать..." Булгаков же в письме правительству 28 марта 1930 г. отмечал "черные и мистические краски, в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта...".

«Собачье сердце»
В повести, написанной в 1925 г., воссоздается современная писателю действительность — советская реальность начала 1920-х гг. Однако воспроизведенная в мельчайших деталях картина (с точным указанием зарплаты «машинисточки IX разряда» — четыре с половиной червонца — и упоминанием о том, что пожарные, «как вам известно, ужинают кашей») отнюдь не становится документальным портретом эпохи. Соединение фантастического допущения (превращение собаки в человека) с множеством конкретных деталей (вплоть до химического состава «Особенной краковской» колбасы), сплетение комических подробностей «очеловечивания» Шарика с трагическими последствиями этого эксперимента формируют гротескный образ действительности.Главный герой повести — профессор Преображенский — носит сакральную фамилию, указывающую на его роль всесильного божества, «жреца» (так его будет воспринимать Шарик), способного преобразить мир и человека. Даже рядовая процедура забинтовывания ошпаренного бока Шарика в доме Преображенского становится сопоставимой со смертью и воскрешением (и невольно приводит на память притчу о воскрешении Лазаря из Евангелия): «И тут он окончательно завалился на бок и издох. Когда он воскрес, у него легонько кружилась голова и чуть-чуть тошнило в животе, бока же как будто и не было, бок сладостно молчал».Однако исполненное мистического значения событие подается в ореоле снижающих, прозаических подробностей. «Преображение» Шарика — всего лишь очередной этап в научных исследованиях профессора, главная цель которых — омоложение человека путем пересадки половых желез. В повествовательной структуре «Собачьего сердца» чудесное Преображение Господне становится синонимом обыкновенной хирургической операции.Пародийно-ироническая трансформация евангельского мотива отчетливо проявляется и на уровне стилистической организации текста. Профессор Преображенский — всемогущий «жрец», «маг» и «чародей», однако эти определения попадают у Булгакова в следующий контекст:Вошедший очень почтительно и смущенно поклонился Филиппу Филиппычу.— Хи-хи! Вы маг и чародей, профессор, — сконфуженно вымолвил он.— Снимайте штаны, голубчик, — скомандовал Филипп Филиппыч и поднялся.
 
«Господи Иисусе, — подумал пес, — вот так фрукт!»На голове у фрукта росли совершенно зеленые волосы, а на затылке они отливали ржавым табачным цветом...В соседстве с «хи-хи», «штанами» и зеленовласым «фруктом» Преображение превращается в профанацию, а «жреческие» тайны — в научно замаскированное мошенничество.Однако «говорящей» фамилией главного героя повести спектр сакральных значений не исчерпывается. Квартира профессора Преображенского находится на Пречистенке — тем самым с помощью топонима в ассоциативный смысловой ряд вводится образ Пречистой Божьей матери. По вине Шарикова в этой же квартире произойдет «наводнение» — пародийный вариант локального «великого потопа» (в погоне за котом бывший пес вывернул в ванной кран). Первое слово, произнесенное Шариком после обращения в человека, — «абырвалг» — представляет собой прочитанную справа налево магазинную вывеску «Главрыба» и при ретроспективном анализе библейских аллюзий может послужить ироническим намеком на законы семитской письменности. Столь же ироническим и пародийным оказывается сочетание в повествовании цитаты из оперной арии (профессор Преображенский напевает один и тот же фрагмент из оперы Верди «Аида» — «К берегам священным Нила...») и объявления на дверях: «Семечки есть в квартире запрещаю. Ф.Преображенский». (Кроме того, музыкальная тема культуры и жреческой власти перебивается с появлением Шарикова мотивами песен «Ой, яблочко» и «Светит месяц», пришедшими из мира «пролетарской разрухи», которому пытается противостоять Преображенский.) Таким образом, постоянное соседство евангельских и — шире — мифологических аллюзий и комических подробностей реального быта бросает на освященную жреческим служением картину гротескный отсвет и вносит в нее резко сатирические тона.Евангельские мотивы находят прямое выражение и в расстановке персонажей. Чудесные превращения, совершаемые профессором Преображенским, фиксирует его ученик — доктор Борменталь, выступающий в повести в роли «евангелиста» (в той же роли будет состоять Левий Матвей при Иешуа в романе «Мастер и Маргарита»), Особенность фигуры «евангелиста» в произведениях Булгакова — в противоречивом сочетании искренней преданности учителю и полного его непонимания.Записи доктора Борменталя исполнены искреннего восхищения открытием учителя; документальная «история болезни» Шарика то и дело прерывается восторженными восклицаниями «летописца»: «Изумительный опыт профессора Преображенского раскрыл одну из тайн человеческого мозга! Отныне загадочная функция гипофиза — мозгового придатка — разъяснена!.. Скальпель хирурга вызвал к жизни новую человеческую единицу. Проф. Преображенский, вы — творец!! (Клякса)». (Обратим внимание на очередной стилевой сбой в повествовании — значимое соседство «творца» и кляксы).Однако верный ученик-« евангелист » на самом деле выступает в роли ненадежного рассказчика — рассказчика, неадекватно трактующего слова и поступки учителя, создающего искаженную картину происходящего. Его объяснения и комментарии вступают в противоречие с «правильной» интерпретацией — подкрепленной авторитетом участника события или самого автора. Так, например, удивительная способность Шарика читать справа налево в дневнике Борменталя получает следующее объяснение: «Шарик читал! Читал!!!... Именно с конца читал. И я даже знаю, где разрешение этой загадки: в перекресте зрительных нервов у собаки!» Однако истинная причина, как помнит читатель с самого начала повести, была гораздо более прозаична и крылась совсем в другом: к магазину Шарику «подбегать... было удобнее с хвоста слова «рыба», потому что при начале слова стоял милиционер». Зловещий тон профессора Преображенского при попытках его ученика завести разговор о будущем Шарика и его превращении в «очень высокую психическую личность» вообще остается без внятного комментария: «С Филиппом что-то странное делается... Старик что-то придумал».Профессор Преображенский по-прежнему остается в глазах своего ученика всесильным божеством -— в то время как «маг» и «чародей» оказался бессилен перед хаосом, внесенным в его жизнь свершившимся чудом. Профессор Преображенский являет собой тот тип булгаковского героя, который пройдет затем через все творчество писателя: наделенный мощной творческой (преображающей) силой, он одновременно может быть слаб и уязвим. Булгаковский герой всегда вынужден противостоять окружающему его миру — враждебному, агрессивному, абсурдному. В «Собачьем сердце» этот мир персонифицирован в лице Швондера и членов домкома. «Подвижники» новой веры представлены в резко гротескном освещении. Один из членов домкома — «персиковый юноша в кожаной куртке» — носит фамилию Вяземская (обратим внимание на литературное происхождение фамилии и подчеркнутую смену привычного грамматического рода), оказывается женщиной, однако в булгаковском описании неизменно восстанавливается гротескный контекст выяснения личности: «Это неописуемо! — воскликнул юноша, оказавшийся женщиной»; «Я, как заведующий культотделом дома... — За-ве-дующая, — поправил ее Филипп Филиппович».Необъяснимые метаморфозы, происходящие с представителями новой власти, могут, однако, таить в себе опасность. Стоило Шарику превратиться в Полиграфа Шарикова и стать причастным к власть предержащим — «поступить на должность» заведующего подотделом очистки Москвы от бродячих животных, как его пребывание в квартире Преображенского стало смертельной угрозой как для самого профессора (на которого уже был написан донос), так и для всех обитателей его дома. Гротескные превращения, которым в булгаковском мире подвержены ответственные советские чиновники (причем в произведениях Булгакова 1930-х гг. эти метаморфозы станут подлинно фантастическими) придают новой власти и ее представителям инфернально-демонический характер, делают их не столько социальной или политической, сколько метафизической силой, которой вынужден сопротивляться булгаковский герой.В «Собачьем сердце» отчетливо проявляется и еще одна важнейшая черта поэтики Булгакова — разделенность художественного пространства на два (в идеале — непроницаемых друг для друга) подпространства. Одно из них — квартира Преображенского на Пречистенке, «собачий рай» в терминологии Шарика и идеальное (даже идиллическое) пространство для профессора. Важнейшие составляющие этого пространства — уют, гармоничность, одухотворенность, «божественное тепло». Прибытие Шарика в это пространство сопровождалось тем, что «тьма щелкнула и превратилась в ослепительный день, причем со всех сторон засверкало, засияло и забелело». Из «топографических» особенностей этого пространства следует выделить две основные: внешне оно строго ограничено, локализовано и представляет собой просто квартиру, внутренне — просторно, огромно и, более того, способно к безграничному расширению (в значительной мере — за счет многократно отражающихся друг в друге огромных зеркал).Второе пространство — внешнее — открытое, агрессивное, враждебное. Его исходные приметы — вьюга, ветер, уличная грязь; его постоянные обитатели — «негодяй в грязном колпаке» («вор с медной мордой», «жадная тварь»), повар из столовой, и «самая гнусная мразь» из всех пролетариев — дворник. Внешнее пространство предстает — в противовес внутреннему — миром абсурда и хаоса. Из этого мира приходят Швондер и его «свита» — отвоевывать часть «персонального» пространства профессора и уплотнять его семикомнатную квартиру за счет «экспроприации» смотровой. Отделяет эти два пространства друг от друга лишь дверь квартиры — и потому единственное желание профессора Преображенского состоит в том, чтобы получить «такую бумажку, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо иной не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры. Окончательная бумажка... Броня». Герметизация, полная изоляция — единственный способ защитить свое, «истинное» пространство от вторжения чужого, «мнимого». (Заметим, что та сторона двери, что обращена наружу, тоже оказывается во власти абсурдной реальности. Шарик, пытающийся прочитать дверную табличку с именем профессора, с ужасом обнаруживает, что продолжением трех отгаданных букв — п-р-о — может стать «л», и тогда надпись обратится в ненавистное слово «пролетарий». Лишь присутствие «пузатой двубокой дряни» — спасительной буквы «ф» — превращает едва не начавшийся кошмар в прекрасную явь роскошной квартиры на Пречистенке).Сосуществование двух противостоящих друг другу пространств в художественном мире Булгакова определяет и структуру сквозного, инвариантного булгаковского сюжета: разрушение внутреннего, идеального пространства — и попытки героя восстановить утраченный рай. В «Собачьем сердце» разрушение гармоничного существования сопровождается пародийным потопом, навязчивыми визитами «оборотней» из мира искусства — Вяземской (члена домкома) и Васнецовой (невесты Шарикова), абсурдными проектами перепланировки квартиры профессора. Восстановление разрушенной гармонии — пусть даже ценой преступления («Преступление созрело и упало, как камень...») — единственная цель профессора Преображенского и главный вектор движения сюжета. Тем самым в повести переосмысляется традиционный комплекс вины интеллигенции перед народом. Преображенский и Борменталь защищают свое «право на права» в новом мире — хотя с них и не снимается ответственность за эксперимент над природой человека.
«Роковые яйца»
Повесть  Булгакова «Роковые яйца» стала откликом на культурную и социально-историческую ситуацию в советской России первой половины 20-х годов, но откликом, не просто запечатлевающим уродства быта, но и приобретшим черты своеобразного пророчества писателя, подобно тому, как пророчеством стал роман-антиутопия Замятина «Мы».
Повесть «Роковые яйца»  была написана в 1924 году, а опубликована в 1925 году.
Без сомнения, эта повесть-антиутопия, что усиливается за счёт научно-фантастического колорита и авантюрного сюжета. Хотя действие произведения приурочено к 1928 году, направлено оно в будущее, реалии советского быта первых пореволюционных годов узнаются без труда. Выразительно в этом отношении указание на  «квартирный вопрос», который якобы был решён в 1926 году, описание этому «явлению» Булгаков даёт весьма ироничное: «Подобно тому, как амфибии оживают после долгой засухи, при первом обильном дожде, ожил профессор Персиков в 1926 году, когда соединённая американо-русская компания выстроила, начав с угла Газетного переулка и Тверской, в центре Москвы 15 пятнадцатиэтажных домов, а на окраинах 300 рабочих коттеджей, каждый на 8 квартир, раз и навсегда прикончив тот страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы 1919–1925». Кроме бытовых реалий пореволюционной эпохи можно найти в повести и отголоски культурной жизни этой эпохи. Так, в ироническом ключе находят своё отражение у Булгакова творческие искания великого экспериментатора и театрального новатора Мейерхольда. Рисуя картину московской вакханалии во время куриного мора, Булгаков упоминает и театр: «Театр имени покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году, при постановке пушкинского «Бориса Годунова», когда обрушились трапеции с голыми боярами, выбросил движущуюся разных цветов электрическую вывеску, возвещавшую пьесу писателя Эрендорга «Курий дох» в постановке ученика Мейерхольда, заслуженного режиссёра республики Кухтермана».
Антиутопический характер повести придаёт и ситуация научного эксперимента, которая перенесена на почву социальных отношений. В центре повести стоит образ чудака-учёного, теоретика погружённого в свои научные исследования, далёкого от реальной действительности (в театр не ходит,  даже не читает газет, а зачем?! Все равно там пишут одну лишь  чепуху). И эта его оторванность от реальной повседневной жизни становится одной из причин трагического развития событий.
Через все произведение проходит мотив красного луча, открытого московским профессором. Но попал он «не в те руки».  Не случайны и название совхоза «Красный луч»,  повторяющиеся эпитеты «красные», «малиновые» яйца. Видоизменяются сами определения: «красный луч», «луч жизни», «луч новой жизни», «зарождение новой жизни». Сначала этот луч сравнивается с крошечным цветным локоном, завитком женских волос, затем со стрелой, мечом. Повесть «Роковые яйца» имеет многослойную структуру. Научно-фантастический жанр дополняется  символическими акцентами  и приобретает черты притчи, философского предостережения - предостережения об опасности вторжений в макропроцессы человеческого бытия. А определенные сюжетные особенности (динамика повествования, черты сатирического гротеска, обращенность в будущее, юмор) и конфликт, основанный на изображении насилия, превращают данную повесть в антиутопию.
События сменяются очень быстро: кажется, только-только Персиков открыл «луч жизни», а об этом уже знают все, и многие хотят использовать его в своих целях. Ему даже предлагают продолжить свои исследования за границей, но он отказывает. Тут же появляется Рокк с бумагой и забирает его оборудование, использовав которое, совершает чудовищную ошибку. Никого не интересует уже мнение Персикова (а ведь он даже не провел всех экспериментов), ему лишь дают приказ, отдать камеры. Но косвенно учёный становится ответственным за последующее использование «красного луча», и нет ничего необычного в том, что все происходящее он переживает как личную драму. Именно к нему приходит в дом разъяренная толпа и забивает его до смерти. Персиков не пытается бежать: «Никуда  я не пойду, - проговорил  он,  - это  просто  глупость,  они мечутся,  как сумасшедшие... Ну, а если вся Москва сошла с ума, то куда же я уйду. И, пожалуйста, перестаньте кричать. При чем здесь я». Знаменательно, что умирает учёный именно от рук народа, обезумевшей от страха толпы, желающей отомстить хоть кому-то. Вот к чему приводит попытка «улучшить», «облегчить» жизнь людей.
Многие исследователи обращают внимание на черты сходства  Персикова с Лениным, которые придаёт Булгаков своему персонажу, аналогия эта проводится в самом начале. Во-первых, совпадает возраст (события повести отнесены автором к 1928 г., причем сказано, что профессору в это время было  «ровно 58 лет». Следовательно, родился он в 1870г. Это год рождения Ленина),  а во-вторых, есть и черты портретного сходства: «Ему было ровно 58 лет. Голова замечательная, толкачом, лысая, с пучками желтоватых волос, торчащими по бокам». Есть и ещё одна художественная деталь: своеобразное косвенное указание на «картавость» Ленина: «На 20-й странице газеты «Известия» под заголовком «Новости науки и техники» появилась короткая заметка, трактующая о луче. Сказано было глухо, что известный профессор IV университета изобрёл луч, невероятно повышающий жизнедеятельность низших организмов, и что луч этот нуждается в проверке. Фамилия, конечно, была переврана, и напечатано: «Певсиков» ». Так же можно провести аналогии с фамилией известного московского профессора, патологоанатома  А. И. Абрикосова, его фамилия спародирована в фамилии главного героя. Можно увидеть и некое сходство автора с главным героем, их объединяет наука: первый был учёным, второй-доктором.  Владимир Ипатьевич был специалистом в области зоологии, эмбриологии,биологии, анатомии, профессия же врача Михаила Булгакова подразумевает наличие знаний по перечисленным дисциплинам. Учёный далёк от реальной действительности, не понимает её. Можно говорить о том, что и сам Михаил Булгаков не принимал революцию, газеты он читал со скепсисом, а Персиков их вовсе не брал (« они чепуху какую-то пишут»). Поэтому Владимира Ипатьевича отчасти можно назвать двойником автора.
Лабораторные эксперименты и открытия профессора Персикова, которые Рокк пытался использовать в практических целях, Булгаков рассматривает как аналогию с социальным экспериментом, который проводили над Россией большевики - в этом соединяются как насилие над историей, так и насилие над человеческой природой.
Второй по значению образ в системе персонажей повести - образ А.С. Рокка. Сам за себя говорит внешний облик Рокка, он подан в повести как олицетворение времени абсолютно чуждого и враждебного: «Он был страшно старомоден. В 1919 году этот человек был бы совершенно уместен на улицах столицы, он был бы терпим в 1924 году, в начале его, но в 1928 году он был странен. В то время как наиболее даже отставшая часть пролетариата — пекаря — ходили в пиджаках, когда в Москве редкостью был френч — старомодный костюм, оставленный окончательно в конце 1924 года, на вошедшем была кожаная двубортная куртка, зелёные штаны, на ногах обмотки и штиблеты, а на боку огромный старой конструкции пистолет маузер в жёлтой битой кобуре». Этот человек, по словам автора, был бы терпим именно в начале 1924 года. Рокк олицетворяет неким образом ленинскую эпоху, ушедшую, как кажется автору, в безвозвратное прошлое. По его вине случаются все эти жуткие события. Вспомнить одну только сцену, когда он получил яйца: человек сведущий в этом вопросе сразу бы заподозрил, что что-то тут не так, но не он, он всего лишь удивился размеру яиц «сразу видно, из-за границы», обрадовался, что быстро восстановит популяцию кур и позвонил с вопросом, мыть ли их, потому что они все были в каких-то пятнах, хотя пятна эти являлись совсем не грязью, а естественным пигментом». Первым за свою ошибку он и поплатился. Гад, рванувший из зарослей, сбил с ног его жену и «стал натягивать её голову на свою» (хуже собственной смерти может стать лишь смерть близкого человека). При всем этом вина лежит не только на Рокке: он действовал по указанию Москвы, а значит, главным виновником оказывается тоталитарное государство.
Выражает отношение Булгакова к коммунистической идеологии «перевранный» им «Интернационал», гимн партии большевиков (в то время он был и государственным гимном советской России). В эпизоде, описывающем проводы конной армии, которая отправляется на борьбу с пресмыкающимися, звучат слова песни, которую поют бойцы, (причём пение названо глухим и щиплющим сердце).
Пародия:
…Ни туз, ни дама, ни валет,Побьём мы гадов, без сомненья,
Четыре сбоку - ваших нет…
Оригинал:
Никто не даст нам избавленья:Ни Бог, ни царь и ни герой.Добьёмся мы освобожденьяСвоею собственной рукой.
 
Булгаков  соединяет образы партийного гимна со стилистикой и образами блатных песен, выражая тем самым отношение к коммунистической доктрине.
Попытка обойти законы природы-вывести за предельно короткий срок новый вид кур-это вмешательство в природный мир, насилие над природой как средой обитания.
И наконец, на помощь людям приходит природа, «подарив» земле августовские морозы, от которых погибли все гады.
«Луч же  этот  вновь получить  не удалось,  хоть  иногда  изящный джентльмен  и  ныне  ординарный профессор  Петр  Степанович  Иванов  и  пытался.  Первую  камеру  уничтожила разъяренная толпа в ночь убийства Персикова. Три камеры сгорели в Никольском совхозе  "Красный луч" при первом бое эскадрильи с гадами, а восстановить их не удалось. Как ни просто было сочетание стекол с зеркальными пучками света, его не скомбинировали во второй раз, несмотря на старания Иванова. Очевидно, для этого  нужно было что-то  особенное,  кроме  знания, чем  обладал в мире только один человек - покойный профессор Владимир Ипатьевич Персиков». Помнится о комичном размежевании между Персиковым и Ивановым, когда Персиков обещал упомянуть в своей статье, посвященной действию на амёб им случайно полученного и нестабильного луча, имя Иванова. И вот этот же Иванов, открывший луч, не может теперь повторить свой опыт. Слова автора - лишь ядовитая насмешка.
Булгаков верит в очищение и нравственное возрождение общества: «Были долгие эпидемии, были долго повальные болезни от трупов гадов и людей, и долго еще ходила армия, но уже снабженная не газами, а саперными принадлежностями, керосинными цистернами и шлангами, очищая землю. Очистила, и все кончилось к весне 29-го года». Не случайно отмечена дата окончательного «очищения земли» — весна 29-го года. Весной отмечается Пасха, праздник воскресения Христа как символ неразрывности союза Бога и человека, который станет залогом грядущего воскресения мира («Откровения Иоанна Богослова»).
Мотив этот появляется  в повести «Роковые яйца» еще раньше. Профессор Персиков с недоверием  относится к поспешному эксперименту Рокка: «Что же вы хотите их  воскресить, моментально, что ли? И почему при помощи еще не изученного луча?». Моментальное воскресение невозможно, но духовное - необходимо. В финале повести появляется примечательный образ — храм Христа —  символ нравственности, о котором нельзя забывать, проводя научные и социальные эксперименты.
Вмешательство человека в мир природы с целью усовершенствовать её, сделать лучше, не привело ни к чему хорошему, а обернулось полным провалом с трагическими последствиями. Наука, цель которой делать жизнь лучше, проще, привела эту самую жизнь к знаку «-».
Особенности сатиры А. Платонова
Цель сатиры — вскрыть сущность явления, противоречащую его внешнему облику, подчеркнуть внутреннюю слабость, несостоятельность, вредность и другие замаскированные специально или обычно не замечаемые недостатки. Для сатиры типично прямое и резкое выражение тенденции, взглядов писателя, многие ее произведения публицистичны, отражают конкретные общественно-политические события современности. Такой публицистичностью обладает и проза А. П. Платонова.
Одним из первых сатирических произведений писателя стала повесть "Город Градов".
*в городе градов герои не покоряли природу, а осваивали канцелярию. Государственный человек Шмаков создал труд «принципы обезличивания человека с целью перерождения его в абсолютного гражданина». Истинный гражданин, по шмакову, должен потерять индивидуальность, а природа – «худший враг порядка и гармонии», потому что не поддается никаким циркулярам. «город градов» печатался с купюрами и искажениями. Его причисляли к антибюрократическим произведениям, упрощая глубинный смысл книги, которая выявляла не злоупотребления чиновников, а посягала на идею государства, в котором «бумажка» сильнее человека, а «порядок» важнее сути.*
Повесть начинается описанием города: "Героев город не имел, безропотно и единогласно принимая резолюции по мировым вопросам", "...сколько ни давали денег ветхой, растрепанной бандитами и заросшей лопухами губернии, ничего замечательного не выходило". В этот город приезжает Иван Шмаков, чтобы "врасти в губернские дела и освежить их здравым смыслом". Он начинает писать труд "Записки государственного человека", который затем хочет переименовать — "Советизация как начало гармонизации вселенной". А умирает Иван "от истощения сил на большом социально-философском труде: "Принципы обезличения человека, с целью перерождения в абсолютного гражданина с законно упорядоченными поступками на каждый миг бытия".
Своеобразие платоновской сатиры заключается в том, что Шмаков, главный философ, создающий концепцию бюрократизма, выполняет двойную функцию: с одной стороны, он — воинствующий бюрократ, с другой — именно он является главным разоблачителем существующего порядка. Шмакова одолевают сомнения, и в его голове рождается "преступная мысль": "Не есть ли сам закон или другое установление — нарушение живого тела вселенной, трепещущей в своих противоречиях и так достигающей всецелой гармонии?" Ему же Платонов доверяет произнести разоблачающую речь обюрократах: "Кто мы такие? Мы за-ме-сти-те-ли пролетариев! Стало быть, к примеру, я есть заместитель революционера и хозяина! Чувствуете мудрость? Все замещено! Все стало подложным! Все не настоящее, а суррогат!" В этих словах — вся сила платоновской сатиры: с одной стороны, как бы апология бюрократизма, а с другой — простая мысль о том, что власти у пролетариев нет, а есть только у его "заместителей". Бормотов, практик-бюрократ с большим стажем, убежденно заявляет: "Уничтожьте бюрократизм — станет беззаконие", потому что прекрасно понимает, что бюрократизм в принципе неуничтожим, поскольку бюрократы — надежная опора власти. И вот эта мысль особенно дорога Шмакову: "Канцелярия является главной силой, преобразующей мир прочных стихий в мир закона и благородства".
В повести "Город Градов" Платонов открывает, по словам исследователя Л. Шубина, специфичную "градовскую школу философии", которая раскрывается особым языком, на котором только и возможно писать о том, о чем он пишет. Это язык всепроникающей иронии, перефразировка шаблонов, которые отражают всю узость и тупость мышления градовских философов и практиков бюрократизма. Причем речь персонажей невозможно передать на нормированном языке, потому что при этом неизбежно потеряется весь смысл "выражения".
Платонов предстает как мастер языковой характеристики персонажей, как главных, так и второстепенных. Ему достаточно двух-трех реплик, чтобы перед нами возник яркий образ. Примером может служить выразительная речь счетовода Смачнева. "Ничто меня не берет, — с гордостью заявляет Смачнев, — ни музыка, ни пение, ни вера — а водка меня берет! Значит, душа у меня такая твердая, только ядовитое вещество она одобряет... Ничего духовного я не признаю, то — буржуазный обман". Город Градов населяют сплошь "твердые души". Они создают и отстаивают свою философию жизни, выражая представление о ее ценностях. И снова речь отражает низкий, примитивный уровень развития: "любимые братья в революции", " противоречивые утомленные глаза", "сиречь для всякого героя есть своя стерва", "в сердце моем дышит орел, а в голове сияет звезда гармонии". Показательным является и тот факт, что в городе Градове практически отсутствуют пейзажи. Иначе и быть не может, ведь природа, по мысли "главного идеолога" Шмакова, — "самый худший враг порядка и гармонии... Всегда в ней что-то случается..."
Котлован - *рытье ямы под фундамент будущего коллективного дома-дворца выжимало все жизненные соки из участников этого «действа». До создания фундамента дело не дошло, а котлован стал могилой для девочки Насти, символизировавшей будущее. Все любили Настю, но каждый «непрерывно думал о сплошной коллективизации» и не нашел минуты, чтобы навестить ребенка. Так общие идеи вновь приходили в противоречие с отношениями к частному человеку, и страдание ребенка не принималось как цена гармонии.
Не жизнь, но смерть венчала нечеловеческие коллективные усилия. «Котлован» прочитывался не просто как жуткое сновидение об утопическом идеале, но и как реальная хроника его разрушения. Изнурительная работа, изображенная в произведении, ничуть не напоминала труд свободных людей, то «царство сознания», которое ожидалось с приходом новой жизни.
В «котловане» показ труда пролетариата давался параллельно с Революцией в деревне, с уничтожением классового врага – «деревенских пней капитализма». И здесь идею писатель проверял итогом. А когда в итоге лишь смерть, гробу, уничтожение, - основательные сомнения вызывала и сама идея.*
Оригинальный, меткий язык становится основным средством сатиры и в повести "Котлован", где вниманию читателей Платонов представляет страшную картину мира. Закладывается основание огромного Дома для трудящихся, спроектированного инженером Прушевским. Идут изнурительные работы, которые Платонов описывает с устрашающим реализмом. Но когда эти работы закончены, у руководства стройки появляется "гениальная" идея: вырыть котлован "в четыре — в шесть раз" больше. И, несмотря на абсурдность такой затеи, работы продолжаются. Бессмысленный гигантский труд превращается в страшное наказание.
Действие повести перемещается в близлежащую деревню, где организуется колхоз имени Генеральной линии. Там есть Оргдвор и Оргдом. Все, что происходит в деревушке, настолько жестоко и абсурдно, что о напечатании повести (авторская датировка "Котлована" — декабрь 1929 — апрель 1930) не могло быть и речи, Платонов это понимал, тем не менее, говорил и писал все, что хотел донести до читателя. Поступки героев и события, описываемые в повести, приобретают апокалипсический смысл. Например, идея ликвидировать кулачество как класс, посадив кулаков на плот и отправив их, словно по Лете, в море, — и "вот уже кулацкий речной эшелон начал заходить на повороте за береговой кустарник ". Этот "плот" как символ не менее страшен, чем " котлован ",
В повести Платонова остро поставлены многие злободневные вопросы, связанные с эпохой индустриализации и коллективизации в Стране Советов. Гигантомания и темпы роста действительно захватили тогда весь государственный организм. Строить новое, стирая с лица земли старое наследие, в начале 30-х годов было самой актуальной задачей. Но символ Котлована приобретает в повести Платонова еще и универсальный смысл: если "общепролетарский дом", который должен быть построен ценой неимоверных человеческих усилий, просто утопия, то Котлован — реальность. Котлован — это бездна, пропасть, бездонная яма, в которую падают и падают люди; он бесконечен, он — непрекращающийся процесс поглощения. Символически звучит фраза о мужиках: "бедные и средние мужики", которые пришли из деревни "зачисляться в пролетариат", "работали с таким усердием, будто хотели спастись навеки в пропасти котлована".
Язык повести разоблачает действительность не в меньшей мере, чем происходящие в ней события. Это язык жестокой, мрачной сатиры. В повести нет ни одной темы, о которой не было бы сказано на этом особом, пронзительном языке. Так, например, счастливое будущее воплощается в образе "прочного общепролетарского дома", "из высоких окон" которого "будущий человек будет спокойно глядеть в простертый, ждущий его мир" и "бросать крошки из окон живущим снаружи птицам". Платонов намеренно деформирует устойчивые стереотипы революционной эпохи и того времени, которое описано в повести, когда обессмысливается любая попытка выразить себя или развернуть идеи и принципы: "Вощев лежал в сухом напряжении сознательности", "стоял и думал среди производства", "уроду империализма никогда не достанутся социалистические дети", "каждый существовал без всякого излишка жизни", "ты не переживешь вещества существования", "мешок, куда собирали Для памяти и отмщения всякую безвестность", и т. д.
Писатель деформирует и искажает не только официальную, но и бытовую речь персонажей. Наиболее показательным в этом смысле можно считать образ "активного" строителя "общепролетарского дома" Сафронова, имеющего "вежливо-сознательное лицо" и улыбку "загадочного разума".
Сафронов редко задумывается о смысле жизни. Он всецело доверяет партийным лозунгам и призывам, летящим из репродуктора, даже самым абсурдным ("Товарищи, мы должны мобилизовать крапиву на фронт социалистического строительства", "Мы должны обрезать хвосты и гривы у лошадей"), и сожалеет лишь о том, "что он не может говорить обратно в трубу, дабы там слышно было об его чувстве активности, готовности на стрижку лошадей и о счастье". "Единогласная душа" — называет его Жачев. Речь Сафронова сплошь состоит из неумело состыкованных штампов: "Ты, товарищ Чиклин, пока воздержись от своей декларации. Вопрос встал принципиально: и его надо класть обратно по всей теории чувств и массового психоза..." Он произносит развернутые поучительные монологи, где просторечие удивительным образом уживается с политической, деловой и научной лексикой: "У кого в штанах лежит билет партии, тому надо беспрерывно заботиться, чтобы в тебе был энтузиазм труда. Вызываю вас, товарищ Вощев, соревноваться на высшее счастье настроенья". Постепенно Сафронов присваивает себе право высказываться от лица всей артели, пытается формулировать общие мысли.
Например, с появлением на котловане девочки Насти, которую все, и сам Сафронов, воспринимают как "элемент будущего", как грядущее счастливое поколение, он так определяет всеобще чувство: "Товарищи!.. Перед нами лежит без сознанья фактически житель социализма. Из радио и прочего культурного материала мы слышим лишь линию, а щупать нечего. А тут покоится вещество сознания и целевая установка партии — маленький человек, предназначенный стоять всемирным элементом! Ради того нам необходимо как можно внезапней закончить котлован, чтобы скорей произошел дом, и детский персонал огражден был от ветра и простуды каменной стеной".
Иосиф Бродский под впечатлением от прочитанного написал в предисловии к повести, что "первое, что следовало бы сделать, закрыв данную книгу, это отменить существующий миропорядок и объявить новое время". Самого же Платонова, по его мнению, "следовало бы признать первым сюрреалистом ". Особенно поразил Бродского язык "Котлована": Платонов "сам подчинил себя языку эпохи, увидев в нем такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной поверхности". Язык Платонова воссоздать нельзя, потому что этот язык, "компрометирующий время, пространство, самую жизнь и смерть...", "непереводим".
Исследователями творчества Платонова "Котлован" (как и другие произведения, в которых он прибегает к беспощадной сатире) прочитывается в разных контекстах. Но все они сходятся на том, что писатель всегда точно знал, кого он защищает и чью сторону принимает, и всегда виртуозно подбирал для утверждения своей точки зрения выразительные средства. Об этом свидетельствуют слова самого Платонова, сказанные им о сатире: "И сатира должна обладать зубами и когтями, ее плуг должен глубоко пахать почву, чтобы на ней вырос впоследствии хлеб нашей жизни, а не гладить бурьян по поверхности. Сатира должна остаться великим искусством ума и гневного сердца, любовью к истинному человеку и его защитой".
«Усомнившийся Макар»
«Среди прочих трудящихся масс жили два члена государства: нормальный мужик Макар Ганушкин и более выдающийся – товарищ Лев Чумовой, который был наиболее умнейшим на селе и, благодаря уму, руководил движением народа вперед, по прямой линии, к общему благу». Так начинается рассказ А.Платонова «Усомнившийся Макар».
Не знаешь, с какой стороны к нему и подступиться, как проникнуть в глубину текста. Как правильно «расшифровать» платоновский язык? Не то сказка, не то быль.Фантастика, сказка, быль – все переплетается в этом небольшом рассказе. Пытаюсь начать с главного – увидеть кончик ниточки, потянув за которую размотать весь клубочек. Уже название таит в себе загадку. Почему усомнился и в чем усомнился Макар?Бросается в глаза метафорическая антитеза, которой подчинено все движение сюжета в рассказе: «Умная голова – пустые руки у Льва Чумового и «порожняя голова – умные руки» у Макара Ганушкина. Да и система образов построена тоже по принципу антитезы. Лев Чумовой – «молочный начальник», «ученый писец», «профсоюзный начальник», «научный человек», Петр Рябой, который «надувается существовать вроде Ильича – Ленина», смотрит « и в даль, и вблизь, и вширку, и вглубь, и вверх» и Макар,-с одной стороны. С другой, – это усомнившийся Макар и в финале – «прочие трудящиеся массы».Завязкой действия в рассказе можно считать тот момент, когда Макар, кругом оштрафованный «умной» головой Чумового за укрывательство «открытия народнохозяйственного значения», решил отправиться в Москву на промысел, чтобы оплатить тот штраф.Дальняя дорога – это символ жизненной дороги, как своеобразное влечение жизни, странничество духа, исполненного глубокого исторического смысла.Отправляется Макар в дальнее странствие не столько по причине финансового долга, сколько по причине получить ответ на мучивший его вопрос: «Что мне делать в жизни, чтобы я себе был нужен?».Он словно герой русских сказок, которого всерьез никто вроде бы и не принимает, «дурень», «дурачок». («Думать он не мог, имея порожнюю голову над умными руками, но зато мог сразу догадаться»). Фраза, имеющая некий скрытый смысл. Надо заметить, что «Усомнившийся Макар» вплоть до конца 80-х годов оставался доступным лишь немногим – лишь тем, кто мог оперировать периодикой 20 – 30-х годов. Понятно теперь, по какой причине – по причине того самого скрытого смысла.Что же увидит, почувствует Макар, в чем усомнится? Хоть и «порожняя» голова была у Макара, но когда «руки Макара находились в покое, их свободная умная сила» шла в голову, и он начинал думать и о многом догадываться. Помимо сказочной интонации тогда начинает вытекать другая – реальная. Именно этот мотив реальности и охраняет рассказ от восприятия его как карикатурного, комического.Вот добравшись поездом до станции, Макар до «центра всего государства» решил отправиться пешком. Шагает он около рельсов и удивляется тому, что под деревьями везде «валялись конфетные бумажки, винные бутылки, колбасные шкурки. Трава под гнетом человека здесь не росла, а деревья тоже больше мучились и мало росли».«Не то тут особые негодяи живут, что даже растения от них дохнут! Ведь это весьма печально. Человек живет и рожает после себя пустыню!» – задается вопросом Макар, усомнившись в правильности такого отношения к природе, в правильности понимания самой жизни.Удивительна судьба у рассказа Платонова. Написанный в 1929 году, он со временем не только не потерял актуальности, напротив, актуальность эта сегодня возрастает.Что оставит человек после себя потомкам? Банки, склянки, уничтоженные леса?Тревожится Макар о лучшей судьбе, человеческом счастье. Говорят: наука и техника. А техники нигде и не видит Макар. Благоустройства тоже. Пусть наивны рационализаторские предложения Макара вроде «трубы с поршневым насосом», по которой бы перекачивалось молоко или «кишки» для подачи бетона, но все это из желания, чтобы «социализм наступил скорее».Не может понять Макар молочного начальника, отказавшегося от его рацпредложения. «Мое дело наряжать грузы: я исполнитель, а не выдумщик труб».– Так ведь же ты возишь молоко, а не они (умнейшие люди)! Они его просто только пьют, им лишних расходов техники не видно!Усомнился Макар, не может понять равнодушия.Не может понять и того, почему груда кирпича, оставшаяся от постройки, оказалась беспризорной. «А пролетариат тот кирпич делал и мучился: мала советская власть – своего имущества не видит».Приведут странствия Макара и к «вечному дому из железа, бетона, стали и светлого стекла». Увидел он, как быстро шла, кипела работа по строительству этого «вечного дома», хотя неизвестно для кого он строился.А пока пролетарий: «кто с хлебом, кто без него, больной, кто уставший, но все миловидные от долгого труда и добрые той добротой, которая происходит от измождения», после трудового рабочего дня отдыхать шел в общепролетарский дом.И если «раньше, в дореволюционную бытность, бедный класс преклонял свою голову на простую землю. И над той головою шли дожди, …то нынче голова бедного класса отдыхала на подушке под потолком и железным покровом крыши».И Макар остался доволен советской властью: «Ничего себе властишка!» – оценил Макар. И скрытый смысл фразы нам понятен.Здесь, в общепролетарском ночном доме, увидит Макар и пророческий сон, в котором он задает вопрос, мучивший его: «Что мне делать в жизни, чтоб я себе и другим был нужен?». Спросит Макар и «затихнет от ужаса».Увидел во сне он гору, на которой стоял научный человек, взор устремлен вдаль. Не видел ученейший человек у подножия горюющего Макара, не слышал он и его вопроса, потому что думы его были глобальны, мыслил он о целостном масштабе.Затих от ужаса Макар, потому что увидел, глаза его были мертвы, «миллионы живых жизней отражались в его мертвых глазах», «пополз он на высоту по мертвой каменистой почве», «тело шевельнулось, как живое, и сразу рухнуло на Макара, потому что оно было мертвое». Действительно, этот идол верховной власти мертв, потому что мертва всякая мысль, не согретая сочувствием к людям и любовью к ним: «Надо относиться к людям по-отцовски».В странствиях своих довелось Макару однажды встретиться с молочным начальником, которому он посоветует, дабы не гонять вагоны с пустой молочной посудой, построить до Москвы молочную трубу. На что тот посоветует Макару обратиться в Москву: там сидят умнейшие люди, заведующие «всеми починками».Доведется Макару познакомиться с трудами умнейшего человека. В душевной больнице, куда доставит его Петр, он будет читать книжки Ленина, в которых будет написано:– Наши учреждения – дерьмо, – читал Ленина Петр, а Макар слушал и удивлялся точности ума Ленина. – Наши законы – дерьмо. Мы умеем предписывать и не умеем исполнять.– Побольше надо в наши учреждения рабочих и крестьян, – читал далее рябой Петр. – Социализм надо строить руками массового человека…И решили Макар и Петр после чтения засесть в учреждение, чтобы думать для государства и бороться за ленинское и общебедняцкое дело.Финал рассказа не менее страшен, чем пророческий сон у подножия научного человека – идола. Макар, Лев Чумовой и Петр объединились и засели в учреждении рядком, чтобы «думать для государства, а трудящиеся перестали ходить к ним и стали думать сами за себя на квартирах».
Своеобразие авторской позиции в социально-философской повести А. Платонова «Котлован».
Своеобразие художественной манеры А. Платонова в 1930–40-х годах
Историческая и нравственно-философская проблематика повести А.Платонова «Котлован», своеобразие художественной манеры А.Платонова.Работа над повестью «Котлован» датируется: «Декабрь 1929 – апрель 1930». Но обозначенные автором даты указывают не на срок создания повести, а на время изображенных в ней событий — проведения «сплошной коллективизации» в стране. Написана повесть была несколько позднее. Повесть «Котлован» относится к тем немногим в русской литературе XX в. произведениям, в которых с поразительным мужеством была выражена, сущность эпохи «великого перелома».В повести отразились главные исторические события конца 1920-х — начала 1930-х годов: проводимые в СССР в годы первой пятилетки, индустриализация и коллективизация. Символом осуществляемых в стране преобразований Платонов избрал проектирование и строительство «общепролетарского дома». В первой части повести рассказано о бригаде землекопов, роющих котлован под фундамент нового дома, предназначенного для переселения трудящихся целого города из частных домов.Во второй части «Котлована» действие переносится в деревню, подвергнутую сплошной коллективизации. Здесь аналогом общего является «оргдвор», где собираются лишенные имущества, вступившие в колхоз крестьяне.В «Котловане» воссозданы события, напоминающие целый ряд произведений о коллективизации, среди которых самым известным был роман М. Шолохова «Поднятая целина». Однако сходство платоновской повести с производственной и деревенской прозой конца 1920-х — начала 1930-х годов лишь отчетливее выявляет их поразительное различие. Оно состоит в понимании Платоновым обреченности проекта переустройства природы и общества, основанного на насилии. В «Котловане» переплетись двасюжета: сюжет-странствие главного героя в поисках истины и сюжет-испытание очередного проекта улучшения жизни человечества.Герой повести Вощев — странник поневоле, он насильно вытолкнут из привычной жизни, уволен с «механического завода» и лишен средств к существованию. Он чувствует себя ненужным, становится бездомным нищим. Вощев попадает на строительство символического «общепролетарского дома». Первое, что он видит на стройке, — барак мастеровых, где спят вповалку на полу измученные люди. Жизнь в бараке схожа с пребыванием в аду. Положение здесь нестерпимо и указывает на необходимость скорейшего одоления их «гибельной участи».Главный мотив «Котлована» - стремление участника событий понять смысл происходящего, чтобы осознанно участвовать в строительстве нового мира, — обозначен в самом начале повествования. Проект дома «выдуман» инженером как промежуточный.Образ «общепролетарского дома» в повести многозначен: его основу составляет библейская легенда о Вавилонской башне. Соотнесение строительства «общепролетарского дома» с безуспешной и наказуемой попыткой человечества построить «город и башню высотою до небес...» свидетельствует о масштабах авторского осмысления «стройки социализма». Образ-символ «дома-башни» в «Котловане» обогащается содержанием, которое он приобрел в контексте пролетарской культуры и искусства авангарда.В «Котловане» мечтают о том, что, поселившись в «общепролетарском доме», люди оставят «снаружи» враждебную природу, освободятся от воздействия ее смертоносных сил. В сюжете строительства общепролетарского дома просвечивает символика «дерева». Его фундамент закладывают с надеждой, что сажают в землю «вечный корень неразрушимого зодчества». Но строительство «вечного дома» остановилось на стадии рытья котлована под фундамент. Вместо ожидаемого возрождения материи происходит обратное: люди тратят себя на мертвый камень. Человеческая жизнь безвозвратно стекает в общую братскую могилу. Землекопы. Ключевое слово «Котлована» - ликвидация - создает лейтмотив повести. Мотив уничтожения людей и природы ради дома постоянно звучит в произведении. Ощущение гибельных последствий работы на котловане испытывают все землекопы. Каждый мечтает «спастись» — вырваться со стройки, где царит атмосфера безысходности.«Котлован» — уникальный по честности и мужеству документ эпохи, передавшим картину «сплошной коллективизации». Ее символом становятся гробы, которые заготовлены крестьянами, ожидающими коллективизации со смертным страхом. Мужики воспринимают ее как «колхозное заключение», «плен». Проходит коллективизация под лозунгами «подложного» содержания. Мужики названы «буржуями». Процесс коллективизации пронизан насилием. Погибают рабочие — «двадцатипятитысячники», посланные со стройки в деревню создавать колхоз. Вступает в действие механизм насилия: тот, кто причастен к нему, сам становится его жертвой. Оргдвор, на котором вповалку спят под открытым небом колхозники, напоминает дощатый барак, где на полу забываются мертвым сном землекопы котлована. В повести создается образ страны, превращенной в лагерь.Смысл «Котлована» был раскрыт самим Платоновым: происходит превращение котлована в могилу не только для его строителей, но и для будущего России, воплощенного в образе девочки Насти. Одна из героинь «Котлована» — удочеренная землекопами девочка-сирота. На ее глазах умерла мать, завещая пятилетнему ребенку забыть, что она — дочь «буржуйки». Осиротевшую Настю бригадир землекопов Чиклин приводит в барак. Настя умирает в бараке землекопов от голода и холода Гибель девочки заставляет героев повести усомниться в главном: «Где же теперь будет коммунизм на свете?..» Смерть Насти заставляет землекопов думать, что «нет никакого коммунизма». Такой вывод определяется религиозным отношением героев Платонова к коммунизму, верой в то, что новое общественное устройство обеспечит людям бессмертие. После смерти Насти возобновляется рытье котлована, заброшенного на время проведения коллективизации. 
Тема Родины и ее исторических судеб в творчестве С. Есенина
    Я буду воспевать     Всем существом в поэте     Шестую часть земли     С названьем кратким “Русь”.      С. Есенин.    К вершинам мировой поэзии Сергей Александрович Есенин поднялся из глубины народной жизни. Рязанская земля стала колыбелью его поэзии, русские песни, грустные и раздольные, отразились в его стихах. Тема Родины— ведущая тема в творчестве Есенина. Сам Есенин говорил: “Моя лирика жива одной большой любовью — любовью к Родине. Чувство Родины — основное в моем творчестве”. Для него вне России не было ничего: ни стихов, ни жизни, ни любви, ни славы. Вне России Есенин просто не мыслил себя. Но тема Родины в творчестве поэта имеет свою эволюцию. Сначала она была почти несознательной, детской, безмятежной.    Родился я с песнями в травном одеяле,     Зори меня вешние в радугу свивали.     Вырос я до зрелости, внук купальной ночи, ,     Колыбель колдовная счастье мне пророчила.    И костер зари, и плеск волны, и серебристый лунный свет, и шелест тростника с годами отлились в стихотворениях Есенина всей своей красотой.     О Русь — малиновое поле      И синь, упавшая в реку,     Люблю до радости и боли     Твою озерную тоску.    В сердце Есенина с юных лет запала русская земля, ее грустные и раздольные песни, светлая печаль и молодецкая удаль, бунтарский рязанский дух, веселый девичий смех. Каждая есенинская строка согрета чувством безграничной любви к России. Он восклицает:     Но более всего любовь к родному краю     Меня томила, мучила и жгла.    Поэт любовно описывает и поэтизирует приметы родной страны:    Свет луны, таинственный и длинный.     Плачут, вербы, плачут тополя.     Но никто под окрик журавлиный     Не разлюбит отчие поля.    Любимым образом Есенина является образ березы. У него береза — “девушка”, “невеста”, она олицетворение всего чистого и красивого:    Я навек за туманы и росы     Полюбил и березки стан,     И ее золотые косы,      И холщовый ее сарафан.     По поэзии Есенина можно изучать нашу историю. Вот 1914 год. Война. И стихи поэта отражают боль эпохи. В стихотворении “Русь” Есенин передает боль и грусть за судьбу страны, тревогу за жизнь крестьян, вовлеченных в водоворот мировой войны:    Понакаркали черные вороны:     Грозным бедам широкий простор.     Крутит вихорь леса во все стороны.     Машет саваном пена с озер.     Есенину дорога и близка эта Русь. В самое трудное время поэт всей душой, всем сердцем рядом с народом.    Ой ты, Русь, моя родина кроткая.     Лишь к тебе я любовь берегу.    Чем безрадостнее картины русской действительности, тем сильнее привязанность поэта к Родине. С приходом революции начинается новый этап в творчестве Есенина. Судьба Родины, народа в бурную революционную эпоху — вот что теперь волнует его:    О, Русь, взмахни крылами,     Поставь иную крепь!     С иными именами     Встает иная степь,     Есенин приветствовал революционное обновление Родины, но когда началось преобразование деревни, поэт воспринимал вторжение в деревенские просторы городской цивилизации как приход враждебного “железного гостя”.     Значительную роль в творческом развитии поэта сыграла его зарубежная поездка в 1922-1923 годах. После нее Есенин “разлюбил нищую Родину”. Поэт с радостью описывает перемены, которые произошли в жизни русского крестьянства. Он теперь всем сердцем принимает и готов воспеть красоту рождающейся “стальной” Руси, потому что за ней будущее:    Полевая Россия! Довольно     Волочиться сохой по полям!     Нищету твою видеть больно     И березам, и тополям.     Я не знаю, что будет со мною...     Может, в новую жизнь не гожусь.     Но и все же хочу я стальною     Видеть бедную, нищую Русь.    В книгах Есенина, которые выходят в 1924-1925 годах,— голос новой России, ее мечты, надежды, тревоги, в них душа народа, душа поэта. Облик родного края, исторические судьбы Родины и народа — эти важнейшие темы Есенин решает в высшей степени своеобразно, художественно, ярко.     Творчество Есенина — одна из ярких, глубоко волнующих страниц истории русской поэзии, наполненная любовью к людям, красоте родной земли, проникнутая добротой, чувством постоянного беспокойства за судьбу народа и всего живого на земле. Поэзия Есенина пробуждает в нас все лучшие человеческие чувства. Из далеких 20-х годов поэт незримо шагнул в наше время и дальше в будущее. “Чем он дальше от нас уходит, тем становится ближе нам”,— справедливо сказал о Есенине поэт Луговской.
Ситцевый деревенский мальчик, простодушный и наивный,приехавший в город наниматься на черные работы в Балтийском порту, он семимильными шагами пришел к такой славе, на какую сам никогда не рассчитывал...Борис ЛАВРЕНЕВ.
Творчество любого поэта можно принимать или отвергать. Никто не заставит нас насильно любить Пушкина или Лермонтова, Маяковского или Пастернака — о вкусах не спорят. Но мало найдется современных читателей, кому не нравится творчество Сергея Александровича Есенина. В русской литературе, пожалуй, еще не было столь чистого, искреннего и задушевного поэта, как Есенин. Как страдали, радовались, любили люди, жившие в трудную эпоху бурь и грез!Написал последнюю строчку — «эпоха бурь и грез» — и подумал, как удивительно похожи начало и конец двадцатого века! Три революции подряд за неполное десятилетие. И августовская революция нынче...
В такой обстановке, когда обесцениваются не только деньги, но и многие ранее основополагающие принципы, как глоток свежего воздуха мы воспринимаем творчество Есенина. Мне нравятся почти все его стихи, но особенно посвященные теме природы, родины. Мотив возвращения на родину — один из центральных в его творчестве. Вспомним о «Письме к матери»:
Я по-прежнему такой же нежный И мечтаю только лишь о том, Чтоб скорее от тоски мятежной Воротиться в низенький наш дом.
Во многих стихах («Ты прохладой меня не мучай», «Возвращение на родину», «Письмо деду») Есенин дает удивительно тонкие поэтические образы родной околицы, заросшего пруда, поля, белого сада. Откуда же столько добра и красоты, любви к родным местам в стихах поэта?
Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных.(«Край любимый»)
Перелистывая наугад томик поэта, убеждаешься вновь и вновь: каждая строчка есенинских стихов — признание в любви родным полям, березам, перелескам. Отними у Есенина эту любовь — и он погибнет, ведь поэт живет и дышит Родиной:
Вижу сад в голубых накрапах, Тихо август прилег ко плетню. Держат липы в зеленых лапах Птичий гомон и щебетню.(«Эта улица мне знакома...»)
Я не перестаю восхищаться, читая у Есенина, как природа, подобно человеку, поет и плачет, грустит и радуется. Например, многие его стихи — это поэмы о березе. Читаю и ощущаю «зеленое» дыхание берез, «свежий и горьковатый» запах «милых березовых рощ». Неброская, но исключительно цельная и глубокая красота отличает есенинскую «зеленую» березку в «юбчонке белой», которая остается непостижимо прекрасной в своем зеленом наряде. Согласитесь, сколько нежных и светлых чувств звучит в стихах:
Я навек за сиянье и росы Полюбил у березки стан И ее золотистые косы, И холщовый ее сарафан...(«Я навек за сиянье и росы...»)
Красота стихов, такая звонкая, русская, могла родиться только на земле Есенина. Стихи похожи на песни, которые пелись и поются на берегах Оки. В зарисовках старой деревенской Руси я нахожу у Есенина не только радостные, но и грустные тона. Источник последних — в самой реальной действительности — тяжелой, глухой жизни деревни с ее ветхими, сиротливо притаившимися избами (таких и сейчас, семьдесят лет спустя, еще полно). И тогда в стихах преобладает тихая, «плакучая дума», тусклые картины:
Лес застыл, без печали и шума Виснет темь, как платок за сосной. Сердце гложет плакучая дума... Ой, не весел ты, край мой родной.(«Лес застыл...»)
Край родной... Сколько невзгод выпало на твою долю! У Есенина после Октября семнадцатого года в лирике появились противоречивые мотивы.
Звени, звени, златая Русь, Волнуйся, неуемный ветер! —
пишет он с родной стране, охваченной революционной бурей. Думаю, правда, что такое звучание стихов еще не означало, что Есенин сразу же до конца понял революцию и разобрался в ней (мы, потомки, сами-то еще не разобрались, как следует!). Но, несомненно, поэт с тревогой и болью переживал ломку старого уклада жизни, называя себя «последним поэтом деревни». Отсюда и появление в его стихах грустных ноток, страха перед деревней, меняющей свое лицо. Лишь постепенно в стихах Есенина ослабевает тревога, вызванная наступлением индустриального города. Поэт признается в своем равнодушии к старым лачугам:
Мне теперь по душе иное... И в чахоточном свете луны Через каменное и стальное Вижу мощь я родной стороны. Полевая Россия! Довольно Волочиться сохой по полям!(«Неуютная жидкая лунность...»)
Я горжусь Есениным, ведь он не отделяет своей судьбы от судьбы родины и народа на крутом повороте истории. Он был знаменитостью, побывал за рубежом, вполне мог там остаться (вспомним хотя бы его отношения с Айседорой Дункан) и — здравствуй, сытая размеренная жизнь, материальное благополучие, поклонники и поклонницы, прощай, «немытая Россия», с которой еще не известно, что будет. Но нет, Сергей Есенин предпочел написать вот эти строчки, которыми и хочу я закончить свое сочинение:
Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая,Дайте родину мою».(«Гой ты, Русь моя родная...»)
Соотношение лирического и эпического в поэме С. Есенина «Анна Снегина».
«Анна Снегина», как считают исследователи творчества поэта,— наиболее зрелое произведение Есенина и в художественном отношении, и по глубине исторического мышления. По жанру «Анна Снегина» — поэма, её жанровое своеобразие — в соединении лирического и эпического повествования.Сюжетообразующей является история непростых взаимоотношений лирического героя, поэта, которому Есенин дал своё имя — Сергей, и Анны Снегиной. Когда-то, в юности, они были влюблены друг в друга, и герой-рассказчик хранит грустное и светлое воспоминание об этом:Когда-то у той вон калиткиМне было шестнадцать лет,И девушка в белой накидкеСказала мне ласково: «Нет!».Далёкие, милые были.Тот образ во мне не угас...Мы все в эти годы любили,Но мало любили нас. (1)Это воспоминание является как бы экспозицией поэмы. Завязка сюжета происходит, когда летом 1917 года главный герой приезжает в родные места и снова встречается с Анной: она навещает его во время болезни. Они оба изменились, что отмечает Анна:Я важная дама стала,А вы — знаменитый поэт. (3)Любовь не просыпается в герое снова, но ему приятно вспоминать о прошлом:И в сердце хоть прошлого нет.По-странному был я полонНаплывом шестнадцати лет. (3)Кульминация наступает в сцене, когда Анна получает известие с фронта о смерти мужа-офицера и вне себя от горя упрекает поэта в трусости. Герой же в этой сцене ведёт себя очень достойно: он не спорит, не оправдывается, он просто уходит из дома Анны. Второй кульминацией и одновременно развязкой становится последнее объяснение героев. Мельник как-то вечером привозит Анну и её мать, местную помещицу, к себе в дом, так как крестьяне захватили господский хутор и выгнали двух женщин на улицу. Анна просит прощение у Сергея за свои обидные слова, высказанные при последней встрече (она не могла контролировать своё поведение, узнав о смерти мужа), и вдруг признаётся, что в юности, когда сказала будущему поэту: «Нет!», любила его. Она, как и Сергей, всю жизнь помнит про свою полудетскую, но такую поэтичную любовь:Это было в детстве...Другой... Не осенний рассвет...Мы с вами сидели вместе...Нам по шестнадцати лет. (4)После этого герои расстаются навсегда: Анна уезжает, а поэт не останавливает её, даже не спрашивает о её планах на будущее. Сам он тоже...быстро умчался в ПитерРазвеять тоску и сон. (4)Эпилогом в истории любви становится письмо Анны из Лондона, в котором она говорит о далёкой родине и своей любви:Дорога моя ясна...Но вы мне по-прежнему милы,Как родина и как весна. (5)Образ героини, созданный в поэме, привлекателен благодаря не только внешней красоте — «стройный лик» (3), «красивый и чувственный рот» (4), лебединые руки (4), но и душевному обаянию. Она навешает больного героя, просит прощение за обиду, она не жалуется на судьбу, когда её выгоняют из родного дома. Её письмо из Англии доказывает, что перед нами не избалованная, капризная барыня, но умная и сильная женщина, которая с достоинством переносит свои несчастья: ведь она потеряла мужа, отчий дом, родину. В эмиграции она думает о России без злобы, с нежностью вспоминает любимые окрестности Радова:Теперь я от вас далёко...В России теперь апрель.И синею заволокойПокрыта берёза и ель. (5)Таким образом, лирическое содержание поэмы — это история любви двух хороших, но несчастливых людей. При этом герой понимает своё преимущество перед Анной: он живёт на родине, его личная неустроенность сглаживается вполне осознанным чувством радости от того, что он может приехать в родную деревню, увидеть знакомые с детства места, общаться с друзьями, родственниками. Иными словами, проблема человеческого счастья решается в поэме в широком социальном смысле:
Я думаю:
Как прекраснаЗемляИ на ней человек. (2)В поэме лирический герой не только переживает любовь-воспоминание, но и заинтересованно всматривается в происходящие вокруг него события, выражает своё отношение к ним. Время, которое описывается в поэме,— эпоха общественных потрясений: идёт Первая мировая война, совершаются две русские революции 1917 года. Поэтому содержание произведения никак нельзя ограничить историей любви. В поэме важны и отношения героя-рассказчика с большим социальным миром. Лирический герой весьма эмоционально выражает свою оценку «мировой бойни» и сознательно идёт на дезертирство:Нет, нет!Не пойду навекиЗа то, что какая-то мразьБросает солдату-калекеПятак или гривенник в грязь. (2)Большой социальный мир — это ещё и народ. Охотно рассказывает герой о своих встречах с крестьянами: они откровенно беседуют о сельских проблемах, поэт с интересом следит за их судьбами. Таким образом, эпические картины жизни деревни проникнуты откровенной авторской симпатией (лирическим чувством) и показывают прямое участие главного героя в деревенских событиях.В поэме отразились революционные настроения крестьянства, классовая борьба на селе, результатом которой стала ликвидация помещичьего землевладения. Поэтому в произведении много реалистически нарисованных персонажей:разговорчивый возница, который хитро вымогает у героя-поэта лишний рубль;хлопотливый и оборотистый мельник, его деловитая жена; Прон Оглоблин и его брат Лабутя; множество безымянных мужиков. Среди пёстрой деревенской толпы показан и сам герой-рассказчик: он неотделим от народа, от народных забот и надежд. Недаром, приехав в деревню, он сразу жеПошёл мужикам поклониться,Как старый знакомый и гость. (2)Самый яркий образ крестьянина в поэме, конечно, образ Прона Оглоблина, бедняка из деревни Криуши. Это решительный, смелый, мужественный человек, который не боится прийти к помещице и требовать землю. Услышав, что «В России теперь Советы» (4), он сразу заявляет, что организует в своей деревне коммуну. Когда на Криушу нагрянули деникинцы, он не стал прятаться в солому, подобно Лабуте, и был убит как активный сторонник советской власти. Прон в поэме ругается последними словами, пьёт, в ярости убивает старшину, мельничиха называет его «булдыжник, драчун, грубиян» (2), но герой-рассказчик видит за внешней грубостью этого крестьянина сердечность, сильный характер, желание послужить народу. Серьёзность личности Прона подчёркивается через сравнение его с братом Лабутей — пустым хвастуном, который после революции быстро пристроился в деревенский Совет, чтобы ничего не делать, а жить припеваючи.Лирический герой поэмы сочувствует«мужицкой правде» и считает действия Прона справедливыми, но что-то удерживает его «над схваткой». Поэт остаётся наблюдателем, а не активным участником событий. Ему под стать и Анна. Они оба тяжело переживают жестокость своего времени и не могут примириться с ней. Лирический герой считает необходимыми большевистские преобразования в деревне, но при этом с грустью и нежностью думает о деревенской барышне, дочери помещицы, которая уехала от революции в Англию. Он оценивает окружающих людей не с классовых позиций, а с точки зрения доброты, отзывчивости, порядочности, то есть с точки зрения общечеловеческих нравственных критериев.Композиционное построение подтверждает данное вначале определение жанрового своеобразия поэмы. Во-первых, в «Анне Снегиной» лирическое и эпическое повествование развиваются параллельно: они лишь иногда соприкасаются, но не сталкиваются. Это соприкосновение наблюдается тогда, когда герой находится в гуще деревенской жизни (например, его разговор с крестьянами о Ленине на сходе). Но в поэме подобных сцен совсем немного.Во-вторых, особенностью поэмы является кольцевая композиция, которая подчёркивает первостепенную важность лирического содержания в сравнении с эпическим (социальным). В первой и пятой главах встречаются строфы, которые почти полностью совпадают. Различаются они лишь последней строчкой: сначала — «Мы все в эти годы любили, Но мало любили нас», в конце — «Мы все в эти годы любили, Но, значит, Любили и нас». Эта разница знаменательна: в начале поэмы герой с горечью вспоминает об отказе девушки в белой накидке, а в конце, после «беспричинного» (5) письма из Англии, он испытывает «светлую печаль», ибо знает, что и в далёкой юности, и сейчас он любим.Итак, в «Анне Снегиной» совмещаются, образуя сложное единство, два типа повествования. Что же важнее в поэме — эпос или лирика?Известно, что сначала Есенин предполагал в названии поэмы — «Радовцы» — акцентировать эпическое содержание, но в конце концов автор остановился на лирическом варианте названия — «Анна Снегина», подчёркивая тем самым первостепенную важность лирических переживаний героев в своём произведении. Иными словами, основу сюжета поэмы составляет не развитие событий, но чувства лирического героя, вызванные этими событиями, а также общением с природой, воспоминаниями о юности. Эпические сцены в поэме — это важный жизненный фон для раскрытия душевных переживаний главного героя, хотя следует признать, что развитие лирического сюжета подталкивается именно эпическими событиями: две революции 1917 года изменили социальную обстановку в России и сделали неизбежным расставание поэта и Анны. Переломная историческая эпоха бросает драматический отсвет на историю любви героев.Сюжетно-композиционные особенности «Анны Снегиной» обусловлены жанровым своеобразием произведения. Композиция поэмы представляет собой логически последовательный монтаж отдельных законченных сцен, которые демонстрируют признаки исторического времени, взаимоотношения действующих лиц, их внутренние переживания. Лиризм произведения подчёркивается кольцевым построением.
Своеобразие поэзии Б. Пастернака.
Борис Леонидович Пастернак — один из крупнейших поэтов, внесший незаменимый вклад в русскую поэзию советской. эпохи и мировую поэзию XX века. Его поэзия сложна и проста, изысканна и доступна, эмоциональна и сдержанна. Она поражает богатством звуков и ассоциаций.     Давно знакомые предметы и явления предстают перед нами с неожиданной стороны. Поэтический мир настолько ярок и своеобразен, что нельзя оставаться к нему равнодушным. Поэзия Пастернака —- это отражение личности поэта, выросшего в семье известного художника. С первых своих шагов в стихах Борис Пастернак обнаружил особый почерк, особый строй художественных средств и приемов. Самая обыкновенная картина иногда рисуется под совершенно неожиданным зрительным углом.     Первые публикации его стихотворений относятся к 1913 году. В следующем году у поэта выходит в свет первый сборник “Близнец в тучах”. Но к своему раннему творчеству Пастернак относился критически и впоследствии ряд стихотворений основательно переработал. В них он зачастую пропускает несущественное, прерывает, нарушает логические связи, предоставляя читателю догадываться о них. Иногда он даже не называет предмет своего повествования, давая ему множество определений, применяет сказуемое без подлежащего. Так, к примеру, построено у него стихотворение “Памяти Демона”.     Надо сказать, что Пастернаку в целом свойственно отношение к поэзии как к напряженной работе, требующей полной самоотдачи:    Не спи, не спи, работай,     Не прерывай труда.     Не спи, борись с дремотой,     Как летчик, как звезда.     Не спи, не спи, художник,     Не предавайся сну.     Ты — времени заложник     У вечности в плену.    Уже в первые годы творчества у Пастернака проявляются те особенные стороны таланта, которые полностью раскрылись в поэтизации прозы жизни, философских раздумьях о смысле любви и творчества:    Февраль. Достать чернил и плакать!      Писать о феврале навзрыд,     Пока грохочущая слякоть     Весною черною горит.    Борис Пастернак вводил в свои стихи редкие слова и выражения. Чем реже слово употреблялось, тем лучше это было для поэта. Для того чтобы вникнуть в суть образов, созданных им, нужно хорошо понимать значение таких слов. А к их выбору Пастернак относился с большим вниманием. Он хотел избежать штампов, его отталкивали “затертые” поэтические выражения. Поэтому в его стихах мы можем встретить устаревшие слова, редкие географические названия, конкретные имена философов, поэтов, ученых, литературных персонажей.     Своеобразие стихотворного стиля Пастернака состоит и в необычном синтаксисе. Поэт нарушает привычные нормы. Вроде бы обычные слова, но их расстановка в строфе необычна, и поэтому стихотворение требует от нас внимательного чтения:    В посаде, куда ни одна нога     Не ступала, лишь ворожеи да вьюги      Ступала нога, в бесноватой округе,     Где и то, как убитые, спят снега...    Но какую экспрессивность придает такой синтаксис поэтическому тексту! В стихотворении речь идет о путнике, заблудившемся в посаде, о метели, усугубляющей безысходность пути. Душевное состояние путника передают обычные слова, но само чувство тревоги, растерянности звучит в том необычном ритме стихотворения, который придает ему своеобразный синтаксис.     Оригинальны и ассоциации Пастернака. Они непривычные, но именно благодаря этому действительно свежие. Они помогают описываемому образу раскрыться именно так, как он его видит. В стихотворении “Старый парк” сказано, что “каркающих стай девятки разлетаются с дерев”. А далее находим такие строчки:    Зверской боли крепнут схватки,     Крепнет ветер, озверев,     И летят грачей девятки,     Черные девятки треф.    Образный ряд этого стихотворения глубже, чем может показаться на первый взгляд. Поэт использует здесь трехчленное сравнение: грачи — девятки треф — самолеты. Дело в том, что стихотворение написано в 1941 году, когда немецкие самолеты летали девятками, и их строй напомнил поэту девятки треф и грачей. Своеобразие лирики Пастернака состоит в сложных ассоциативных рядах. Вот, например, какими точными и в то же время сложными, необычайными штрихами передается ощущение прогретого воздуха в хвойном лесу:    Текли лучи. Текли жуки с отливом,     Стекло стрекоз сновало по щекам.     Был полон лес мерцаньем кропотливым,      Как под щипцами у часовщика.    Поэзия Пастернака — поэзия дорог и разворачивающихся просторов. Вот как Пастернак определяет поэзию в книге “Сестра моя — жизнь”.    Это — круто налившийся свист,      Это — щелканье сдавленных льдинок,     Это — ночь, леденящая лист,      Это — двух соловьев поединок.     Это — сладкий заглохший горох.     Это — слезы вселенной в лопатках,     Это — с пультов и флейт —     Фигаро Низвергается градом на грядку.     Все. что ночи так важно сыскать     На глубоких купаленных доньях,     И звезду донести до садка     На трепещущих мокрых ладонях...     “Определение поэзии”    В стихах Пастернака всегда ощущаешь не наигранный, а глубоко естественный, даже стихийный лирический напор, порывистость, динамичность. У них есть свойство западать в душу, застревать в уголках памяти. Пейзаж у Пастернака существует на равных с человеком правах. Явления природы у него как бы живые существа: дождик топчется у порога, гроза, угрожая, ломится в ворота. Иногда у поэта сам дождь пишет стихи:    Отростки ливня грязнут в гроздьях     И долго, долго, до зари     Кропают с кровель свой акростих.     Пуская в рифму пузыри.    Первозданной чистотой предстает перед нами в стихах Пастернака и Урал (“На пароходе”, “Урал впервые”), и Север, и родные поэту места близ Москвы с их ландышами и соснами, неистовыми грозами и стрижами. Впоследствии в таких книгах, как “На ранних поездах”, “Когда разгуляется”, вереницы пейзажей будут вторгаться в стихи поэта, выражая его восторг перед миром природы.     На протяжении всей жизни (особенно в зрелую и позднюю пору) Борис Пастернак был предельно строг к себе, взыскателен и иногда неоправданно резок в автохарактеристиках. Это можно понять. Поэт всегда работал, мыслил, творил. Когда сейчас мы читаем и перечитываем его стихи и поэмы, написанные до 1940 года, то находим в них много свежего, яркого, прекрасного.     Ранние стихи Пастернака хранят отчетливые следы символизма: обилие туманностей, отрешенность от времени, общую тональность, напоминающую то раннего Блока, то Сологуба, то Белого:    Не подняться дню в усилиях светилен,     Не совлечь земле крещенских покрывал.     Но, как и земля, бывалым обессилен,     Но, как и снега, я к персти дней припал.    Эти строки — первоначальный вариант стихотворения “Зимняя ночь”, коренным образом переделанного в 1928 году:    Не поправить дня устьями светилен,     Не поднять теням крещенских покрывал.     На земле зима, и дым огней бессилен     Распрямить дома, полегшие вповал.    Здесь все иное. Правда, поэт все еще занят здесь “посторонней остротой”, но шаг сделан, и это важный шаг.     С течением времени поэзия Пастернака становится прозрачней, ясней. Новый слог чувствуется в таких крупных его произведениях, как “Девятьсот пятый год”, “Лейтенант Шмидт”,' “Спекторский”. Добиваясь простоты и естественности стиха, он создает редкостные по силе вещи. Стих его как бы очистился, приобрел чеканную ясность. Произошедшая с художником эволюция была естественным путем, который стремился во всем дойти до самой сути.    Во всем мне хочется дойти     До самой сути.     В работе, в поисках пути,     В сердечной смуте.     До сущности протекших дней.     До их причины,     До оснований, до корней,     До сердцевины.    Художник считал, что образ должен не отдалять изображаемое, а, напротив, приближать его, не уводить в сторону, а заставлять сосредоточиться на нем:    Во льду река и мерзлый тальник,     А поперек, на голый лед,     Как зеркало на подзеркальник,      Поставлен черный небосвод.    Одухотворенная предметность “прозы пристальной крупицы” (“Анне Ахматовой”), вносимая в поэтическую ткань, стремление в своем искусстве “быть живым” (“Быть знаменитым некрасиво...”), историческая правда, поддержанная динамическими картинами природы,— все это свидетельствует о стремлении Пастернака отойти от школ, отмеченных “ненужной манерностью”.    Быть знаменитым некрасиво.     Не это поднимает ввысь.     Не надо заводить архива,     Над рукописями трястись.     И должен ни единой долькой     Не отступаться от лица,     Но быть живым, живым и только,     Живым и только до конца.    Мир поэзии Б. Пастернака все время расширялся, и трудно предположить меру и форму дальнейшего расширения, если бы поэт прожил еще годы и продолжил бы лучшее, что было заложено в его последней книге “Когда разгуляется”.    Природа, мир, тайник вселенной,      Я службу долгую твою.      Объятый дрожью сокровенной      В слезах от счастья простою.    Однако сослагательное наклонение “если бы” неуместно и непроизводительно. Перед нами завершенная судьба. На протяжении жизни поэт прошел несколько творческих циклов, проделал несколько витков вверх по спирали постижения общества, природы, духовного мира индивидуума. Признанием большого таланта Б. Пастернака явилось присуждение ему в 1958 году Нобелевской премии.     Наследие Бориса Пастернака законно входит в сокровищницу русской и мировой культуры XX века. Оно завоевало любовь и признание самых взыскательных и строгих ценителей поэзии. Знание этого наследия становится насущной необходимостью, упоительным чтением и поводом для раздумий над коренными вопросами человеческого бытия.
Роман Б. Пастернака «Доктор Живаго»: жанр, проблематика, система образов, своеобразие подачи материала.
«ДЖ» - вершинное произведение писателя, по его собственной оценке, подготовленное всем его предшествующим творчеством, интенсивными духовными и художественными поисками. По сути, вся проза и в большей степени поэзия П. с самых первых опытов были подготовкой к итоговому роману, на который автор возлагал особую роль как в собственной судьбе, так и в широком контексте литературы XX в.
П. пишет: «У меня есть сейчас возможность поработать над чем-нибудь своим, не думая о хлебе насущном. Я хочу написать прозу о всей нашей жизни от Блока до нынешней войны». Пастернак говорит, что он начал свое поприще в период распада формы, когда в прозу основалось описательство и мысль. Он же хотел создать роман, который давал бы чувства, диалоги и людей в драматическом воплощении, отражал бы прозу времени.
Первой значительной вехой в движении к большой прозаической форме была повесть  - «Детство Люверс» (1921), часть незавершенного романа с предположительным названием «Три имени». Роман в стихах «Спекторский» (1929) и связанная с ним «Повесть» (1929) явились своеобразной дилогией, где П. сделал попытку объединить две стихии – поэзию и прозу – в едином сюжетном целом. В начале 30-х П. вновь принимается за роман о судьбе своего поколения. Работа не была завершена. Сохранившиеся отрывки под названием «Начало прозы 36 года» содержали некоторые моменты, позднее перешедшие в роман.
С точки зрения воплощения автобиографических мотивов к роману также примыкают очерки «Охранная грамота»(1930) и «Люди и положения» (1957).
Зимой 1945\46 был начат роман «Д.Ж.». В 1956 роман был закончен. П. предложил рукопись в Гослитиздат, журналы «Знамя» и «Новый мир». П. считал «ДЖ» самым важным и итоговым произведением своего творчества. Он говорил, что создал эпическое полотно, своего рода «Войну и мир» своего столетия. Но «Новый мир» и «Знамя» отвергли роман как антисоветский пасквиль. Романом заинтересовался крупнейший издатель Италии Фильтринелли. Передавая ему  свой роман, П. осознавал, что могут быть серьезные последствия, но опубликование романа было целью его жизни. В ноябре 1957 вышел роман в Италии. За 2 года был переведен на 24 языка. 24 августа 1958 в Голландии вышло первое «пиратское» (выпущенное без ведома автора) издание «ДЖ» на русском языке. Мнения о романе были разные (большей частью негативные). Одни говорили, что это уникальное соединение драмы и лирики, «бестселлер в Европе», другие – «в романе неуклюжие переходы, многословные диалоги, читатель постоянно теряет нить разговора, у книги нет конца».
23 октября 1958 Шведская Академия словесности и языкознания объявила о присуждении П. Нобелевской премии по литературе «за значительный вклад в современную лирику и в область великих традиций русских прозаиков». В этот же день П. послал телеграмму Шведской Академии наук: «Бесконечно благодарен, тронут, удивлен, смущен». А.Беляев: «В основе решения о присуждении Б.П. премии лежали не эстетические, а политические соображения».
До смерти Б.П. оставался год и семь месяцев. События помчались с ошеломительной быстротой. 24 окт.  у дачи П. прошла демонстрация с лозунгами: «предатель», «отщепенец», «предательство, оплаченное Нобелевской премией». П. был предан «всенародному проклятию», объявлен «Иудой, человеконенавистником, клеветником, озлобленной шавкой» и т.д.27 окт. На заседании президиума правления Союза писателей СССР П. был исключен из Союза писателей.
П. послал вторую телеграмму секретарю Шведской Академии наук: «В связи со значением, которое придает Вашей награде то обстоятельство, к которому я принадлежу, я должен отказаться от присужденного мне незаслуженного отличия. Прошу Вас не принять с обидой мой добровольный отказ».
С.С.Смирнов обратился с призывом лишить П. советского гражданства. П. обратился с письмом к Хрущеву: «Выезд за пределы моей Родины для меня = смерти, прошу не принимать ко мне этой крайней меры. Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен».
От него потребовали написать обращение к народу, что он горд за время, в котором живет и верит в советское будущее.
Все эти испытания сильно подорвали его здоровье. П. пишет стихотворение «Нобелевская премия»:
 
Я проспал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу хода нет.
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
 
Cпустя три десятилетия (1987) секретариат Союза писателей отменил решение об исключении П. из  Союзаписателей СССР. Через год «Новый мир» с романом «ДЖ» вышел миллионным тиражом.
 
Варианты заглавия: «Смерти не будет», «Мальчики и девочки», взятое из стихотворения А.Блока «Вербная суббота», «Рыньва», «Опыт русского Фауста», «Из неопубликованных бумаг семьи Живаго», «Нормы русского благородства», «Зимний воздух», «Живые, мертвые и воскресающие», «Свеча горела». В 1948 появилось окончательное название «ДЖ» с подзаголовком «Картины полувекового обихода», позднее снятого.
Роман «ДЖ» - произведение, не поддающееся однозначной оценке. Разноголосье мнений было вызвано особой «протеистической», т.е. множественной и неоднозначной, природой романа, где за внешней простотой и лапидарностью стиля скрывалось весьма значимое для автора содержание, а в конкретных сюжетных ситуациях заложен обобщенный смысл. На эту особенность романа указывают намеки, содержащиеся в самом тексте, где кажется не автор, а «льющаяся речь сама, силою своих законов создает по пути, мимоходом, размер и рифму, и тысячи других форм и образований еще более важных, но до сих пор неузнанных, неучтенных, неназванных». Множественность, «неузнанность» всех форм одновременно предопределила и разнообразие интерпретаций. В жанровом смысле роман был прочитан по-разному, в зависимости от читательской установки и его «жанрового ожидания». В нем увидели прежде всего «поэтический роман» (А.А.Вознесенский), в котором отсутствие эпической объективности с избытком восполнялось интенсивным лирическим началом. В произведении усматривали духовную «автобиографию, в которой удивительным образом отсутствуют внешние факты, совпадающие с реальной жизнью автора», а главный герой предстает в качестве лирического героя П., который в своей прозе остался поэтом – лириком (Д.С.Лихачев), это «лирическая исповедь П.»
Неудовлетворенность таким, несколько суженным толкованием вызвало аргументацию другого прядка. В «ДЖ» был обнаружен роман, продолживший традиции реалистической психологической прозы  XIX в., где, по мнению Н.Ивановой, главный персонаж «замыкает собой ряд героев Лермонтова, Тургенева, Толстого и Достоевского». Роман представил обобщенный портрет русской культуры XIX - начала XX в. По мысли И.В.Кондакова, в стиле и образах этого «романа культуры» неуловимо соединялись черты русской классики, сразу «всей русской культуры как целого, органически спаянного, слитного, нерасчлененного на отдельные творческие индивидуальности, стили, речевые особенности или философские концепции единства».Действительно, роман, хронологически охватывающий почти полвека: с 1903 по 1929, а с эпилогом – до начала 50-х гг. – густо «населен» множеством крупных и эпизодических характеров. Крупным планом даны портреты историка и философа Веденяпина, ученого-химика Громеко, промышленника и мецената Кологривова, беспринципного адвокатКомаровского и многих других. Среди персонажей угадываются порой исторически достоверные личности (Н.Н.Федоров, С.И.Мамонтов и др.). При этом все персонажи так или иначе группируются вокруг главного героя, описываются и оцениваются его глазами, «подчинены» его сознанию. Художественный мир «ДЖ» предстает как единый монолог «автора-героя», объединяющий и растворяющий в себе «голоса» отдельных характеров. Сознание «автора-героя» является самодавлеющим, что вовсе не ограничивает изображения. Ж. для П. это «инструмент»многофацетного зрения, некий «мыслящий глаз», помещенный в мир и фиксирующий его состояние.
В живой ткани философского романа сосуществуют и взаимопереплетаются идеи-образы России, Природы, Любви, Творчества, Истории, Веры, Бессмертия, Жертвы. Они «растворены» в тексте, но часто «сгущаются» и предстают, по выражению самого Б.П., в виде смысловых «взрывчатых гнезд». Такие смысловые «сгустки» вложены в уста Веденяпина, Юрия, Лары. Вместе взятые эти идеи-образы объединяются в главное и всеобъемлющее понятие Жизни, являющееся лейтмотивом, подчиняющим себе структуру, стилистику, внутреннюю атмосферу всего романа.
Проблематика
О чем роман? Тема не отличается оригинальностью: о судьбе человека в истории, противопоставление человека и истории (Л. Толстой, М. Шолохов). Но есть принципиальное отличие. Роман не эпического характера, а лирического: все события пропущены через сознание Юрия Живаго, врача и поэта.    И самое главное в этом противостоянии даже не трагедия личности, а духовный опыт героя, это познание самого себя, своего истинного «Я», попытка понять свое место в духовной иерархии. И обращение к духовному опыту жизни раздвигает сюжетные рамки романа. Более того, в момент творческого импульса к Юрию Живаго, главному герою, приходит понимание, что он является инструментом этого знания.    В эти моменты он ощущает движение мировой мысли. В состоянии озарения Юрий Живаго избавляется от своего эгоизма, своей самости, чувство собственной ничтожности оставляет его. Герой Пастернака и для себя, и тем самым для всего человечества открывает секрет магии Слова, Божественного Глагола: «Язык, родина и вместилище красоты и смысла, сам начинает думать и говорить за человека и весь становится музыкой».    Эти открытия, сделанные героем романа на вершине творчества, заставляют внимательнее присмотреться к стихам Живаго - почему в них доминируют такие, казалось бы, полярные в культуре образы, как Гамлет и Христос? Уже с точки зрения Истинности два образа составляют тайну отношений между человеческим и Божественным.   Гамлет - воплощение земных нравственных страданий - направляет свой взор в Вечность. Христос - воплощение Вечной Истины, Любви - берет на себя все грехи человечества и добровольно восходит на Голгофу, чтобы затем, воскреснув, явить миру Славу и Величие Божие. Гамлет и Христос (человеческое и Божественное) - два полюса, которые притягиваются друг к другу, преображая, трансформируя человеческое в Божественное.    Живаго открывается «мировая мысль» в момент наибольшего жизненного катастрофизма, и она преобразует устоявшиеся стереотипы, соединяет то, что в принципе нельзя соединить, но что по своей сути едино. Именно этот опыт переживания запредельного мира отливается в череде стихов Юрия Живаго, завершающих этот роман.
«Стихотворения Юрия Живаго»Значение поэтического цикла в общем контексте романа Б. Л. Пастернака
Поэзия и проза в романе Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» образуют живое, неразложимое диалектическое единство, являющее собой, по сути дела, новую жанровую форму. В данной работе мы акцентируем внимание именно на жанровом новаторстве Пастернака. И прежде всего нас будет интересовать то поэтико-функциональное значение, которое имеет в общем контексте пастернаковского романа «тетрадь Юрьевых писаний» — поэтический цикл, являющийся семнадцатой, заключительной (следующей непосредственно за эпилогом) частью его.
Живаговский цикл включает в себя стихотворения, написанные в период с 1946 по 1953 год, чрезвычайно разнообразные по жанру и лирической тематике. «Авторство» этих стихов — аксиома, вроде бы не требующая доказательств. Как справедливо отметил В. Альфонсов, «мы слишком знаем, что они написаны Пастернаком, что по времени они никак не совпадают с эпохой, изображенной в романе» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt1" [1]. Но, погружаясь в художественный мир «Доктора Живаго», мы как бы отрешаемся от этого априорного знания и неизбежно принимаем «правила игры», предлагаемые автором. Думается, главная причина тому — сами стихи: их теснейшая, органическая связь с прозаическим текстом, отсутствие полного тождества между автором и героем — как в личном («биографическом»), так и профессиональном («творческом») плане. Иными словами — те моменты, которые дают нам возможность осмыслить индивидуальные поэтико-стилистические особенности стихотворений цикла как художественный прием, позволяющий раскрыть образ главного героя, врача и поэта-дилетанта Юрия Андреевича Живаго, во всей его полноте и многогранности, показать его внутренний мир, проследить основные вехи его духовной и творческой эволюции, а также осуществить философско-символическое переосмысление отображенных в романе реальных исторических событий.Лирическое «я» живаговского цикла во многом порождается конкретикой именнороманной действительности. А это значит, что «Стихотворения Юрия Живаго» необходимо рассматривать лишь с точки зрения единства прозаической и поэтической частей романа, с точки зрения единства самого цикла в его соотнесенности с прозаическим текстом.
И в этом контексте стихотворения цикла выполняют, как нам представляется, две основные функции. Сущность первой определяется тем, что многие «сквозные», проходящие через все повествование образы (лейтмотивы) — чаще бытовые или «природные» реалии — находят свое эстетическое завершение и символическое переосмысление в том или ином стихотворении цикла, которое в данном случае становится как бы «связующим звеном», то есть дополнительным — смыкающим — элементом композиционной структуры текста. Основной целью второй функции будет выявление подтекста: оценочных суждений, ассоциативных связей, концептуальных идей, глубинных содержательных пластов, скрытых в прозаическом тексте.
Исходя из этого, введем их условные обозначения: первая получает наименованиефункции «скреп», вторая — функции «ключа».
Примером функции «скреп» является стихотворение «Зимняя ночь»:
Мело, мело по всей земле,Во все пределы.Свеча горела на столе,Свеча горела HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt2" [2].
С горящей свечи начинается, по сути, основное действие романа, сюжетная динамика которого «зиждется на сюжетных узлах, образуемых случайными встречами и совпадениями» (А. Лавров); причем именно «случайное обретает в нем статус высшей и торжествующей закономерности» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt3" [3] Одним из таких сюжетных «узлов» становится сцена встречи Лары и Паши Антипова, многое изменившая в их судьбах: «Лара любила разговаривать в полумраке при зажженных свечах. Паша всегда держал для нее их нераспечатанную пачку. <...> Пламя захлебнулось стеарином <...>. Комната наполнилась ярким светом. Во льду оконного стекла на уровне свечи стал протаивать черный глазок» (3, 80). И буквально через две страницы мы читаем о том, как Юра и Тоня, ничего еще не знающие о тех испытаниях, через которые должно пройти их взаимное чувство, едут в извозчичьих санях на елку к Свентицким. «Они проезжали по Камергерскому. Юра обратил внимание на черную протаявшую скважину в ледяном наросте одного из окон. Сквозь эту скважину просвечивал огонь свечи, проникавший на улицу почти с сознательностью взгляда, точно пламя подсматривало за едущими и кого-то поджидало.“Свеча горела на столе. Свеча горела...” — шептал Юра про себя начало чего-то смутного, неоформившегося, в надежде, что продолжение придет само собой без принуждения. Оно не приходило» (3, 82).
Существует предположение, «что стихотворение “Зимняя ночь” — первое стихотворение Юрия Живаго, а значит, мы присутствуем при рождении поэта» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt4" [4]. Предположение это интересно и в общем соответствует духу романа, его символике. Так вполне могло быть — хотя бы потому, что действие 9-й и 10-й глав части первой, к которым относятся процитированные эпизоды, происходит в канун светлого праздника Рождества Христова. Но, судя по всему, стихи Юрий Живаго начал писать немного раньше: во 2-й главе той же части романа говорится, что он «еще с гимназических лет мечтал о прозе, о книге жизнеописаний», но «отделывался вместо нее написанием стихов», которым он «прощал грех их возникновения за их энергию и оригинальность» (3, 67). Во всяком случае, «Зимняя ночь» — одно из первых стихотворений Живаго; возможно, первое настоящее его стихотворение (и тогда мы действительно в каком-то смысле наблюдаем «рождение» поэта, присутствуем при таинстве раскрытия самобытной творческой личности); но в цикле оно пятнадцатое по счету и следует непосредственно за «Августом». Обратим на это внимание, тем более что, скажем, стихотворение «Гамлет» (первое стихотворение цикла), как это явствует из романа, написано героем в последний год его жизни.
Свеча — не просто бытовая «подробность»; прежде всего это многозначный и емкий символ, подлинный смысл и значение которого раскрывается только в «Зимней ночи». Однако уже в прозаической части романа есть эпизод, где явно намечается ее символическое переосмысление: «Лампа горела ярко и приветливо, по-прежнему. Но больше ему не писалось. Он не мог успокоится. <...> В это время проснулась Лара.
— А ты все горишь и теплишься, свечечка моя ярая! — <...> сказала она» (3, 432) HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt5" [5]. На эти слова Лары, обращенные к Юрию Андреевичу и преисполненные безграничной нежности и любви, можно было бы и не обратить внимания, если бы не их символический «подтекст»: горящая свеча уподобляется не только человеческой судьбе, жизни, всецело отданной творчеству, но и вере — истинной, животворящей, деятельной вере. В таком понимании символика свечи восходит к словам Христа, сказанным в Нагорной проповеди: «...зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме» (Мф., 5, 15). Именно таким светом проникнуты жизнь и поэзия Юрия Живаго. (Правда, не всегда этот символ ассоциируется в романе только с образом главного героя. Например, о юном комиссаре Временного правительства Гинце, эпизодическом персонаже, сказано, что он «как свечечка горел самыми высшими идеалами» (3, 137). Заметим: авторская ирония, сквозящая в описании высокопарных речей и театральных жестов Гинца, никоим образом не затрагивает самой искренности порыва.)Зажженная свеча фигурирует и в сцене последней встречи Живаго и Стрельникова, когда Юрий Андреевич слышит страстный, убежденный монолог-исповедь бывшего комиссара — некогда всесильного, облаченного полномочиями распоряжаться судьбами сотен, тысяч людей, — а ныне затравленного, скрывающегося и уже принявшего роковое решение самому поставить точку в своей судьбе:
«— Послушайте. Смеркается. Приближается час, которого я не люблю, потому что давно уже потерял сон. <...> Если вы спалили еще не все мои свечи <...> давайте поговорим еще чуть-чуть. Давайте поговорим, сколько вы будете в состоянии, со всею роскошью, ночь напролет, при горящих свечах» (3, 453).
Обратим внимание на этот эпизод. Бывший комиссар, беспартийный «военспец», всего себя отдавший искреннему, бескорыстному и фанатичному служению великой Идее, во имя Идеи отрекшийся даже от собственного имени, хочет не столько возврата к прошлому  — что уже невозможно (и Стрельников не питает на этот счет никаких иллюзий), — скольковоспоминания о нем; он стремиться если не стать вновь тем Пашей Антиповым, которого полюбила Лара, с которым она говорила тогда, при свечах, то хотя бы объединить две своих ипостаси, воскресить тот памятный вечер, воссоединить — пусть на миг, на одну ночь — все прошлое и настоящее, то, из чего складывалась его жизнь, казалось бы, навсегда разделенная, расколотая надвое революцией и гражданской войной.И уже после смерти Юрия Андреевича, прощаясь с ним, Лариса Федоровна вспоминает: «“Ах, да ведь это на Рождестве, перед задуманным выстрелом в это страшилище пошлости (Комаровского. — А. В.), был разговор в темноте с Пашей-мальчиком в этой комнате, и Юры, с которым тут сейчас прощаются, тогда еще в ее жизни не было”.
И она стала напрягать память, чтобы восстановить этот рождественский разговор с Пашенькой, но ничего не могла припомнить, кроме свечки, горевшей на подоконнике, и протаявшего около нее кружка в ледяной коре стекла.
Могла ли она думать, что лежащий тут на столе умерший видел этот глазок проездом с улицы и обратил на свечу внимание? Что с этого, увиденного снаружи пламени, — “Свеча горела на столе, свеча горела”, — пошло в его жизни его предназначение?» (3, 492).
Образ-символ горящей свечи, проходящий так или иначе через все повествование и являющийся, как мы уже установили, сквозным, свое кульминационное воплощение, а следовательно, и эстетическое завершение, получает именно под пером Юрия Живаго, тем самым организуя текст и дополнительно «скрепляя» таким образом соответствующие части романа.
Примером функции «ключа» могут послужить такие стихотворения, как «Гамлет», «Гефсиманский сад», «Сказка» и другие, непосредственно связанные с теми или иными конкретными реалиями романной действительности, ими обусловленные и «расшифровывающие» их сокровенный смысл. Однако неправомерно было бы рассматривать с этой точки зрения только отдельные стихотворения или их фрагменты. Собственно говоря, весь цикл, взятый в его органической целости, то есть в динамике чередования и последовательной смены тем, образов и мотивов, образующих своего рода лирический сюжет, в свою очередь, относящийся ко всему прозаическому тексту романа, также может рассматриваться в контексте данной функции. И здесь особую значимость приобретает структура цикла. Рассмотрим с этой точки зрения два стихотворения, — открывающее («Гамлет») и замыкающее его («Гефсиманский сад»), — в своем символическом значении являющиеся как бы двумя крайними точками, своеобразными «полюсами», к которым тяготеет мировосприятие героя на разных этапах его духовно-нравственной и творческой эволюции.
В «Гамлете» теснейшим образом переплетаются между собой шекспировская символика, символика театра-жизни и судьбы-роли, а также евангельская символика. Причем заметно преобладание именно театральной символики:
Гул затих. Я вышел на подмостки.Прислонясь к дверному косяку,Я ловлю в далеком отголоскеЧто случится на моем веку.На меня наставлен сумрак ночиТысячью биноклей на оси.Если только можно, Авва Отче,Чашу эту мимо пронеси.Я люблю твой замысел упрямыйИ играть согласен эту роль.Но сейчас идет другая драма,И на этот раз меня уволь.Но продуман распорядок действий,И неотвратим конец пути.Я один, все тонет в фарисействе.Жизнь прожить — не поле перейти (3, 511).
Четвертый стих финальной строфы, дословно, без каких-либо ритмических инверсий, воспроизводящий известную русскую пословицу, несет на себе двойную смысловую нагрузку. Особое функциональное значение его определяется, с одной стороны, собственным буквально-«назидательным» смыслом пословицы и ее образно-метафорическим значением, заданным контекстуальной ассоциацией «жизнь — путь» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt6" [6]; с другой — тем, что, являясь третьим (фольклорным) элементом, наряду с театральной, шекспировской и христианской символикой образующим концептуальную структуру текста, он становится еще и внешним знаком перенесения «действия» стихотворения из символически-вневременного плана в план личностно-исторический. Внося в стихотворение элемент лирической конкретики, то есть проецируя его «лирический сюжет», так сказать, «на русскую почву» — и соотнося таким образом вечную символику с собственной жизнью и событиями романной действительности, — автор как бы говорит о том, что этот нелегкий путь предстоит пройти именно ему, Юрию Живаго, в конкретный исторический период, что именно ему, как «русскому Гамлету», вновь предстоит соединить распавшуюся связь времен.
Образ Гамлета давно и прочно вошел в мировое культурное сознание. Стоит вспомнить хотя бы известное стихотворение Блока «Я — Гамлет. Холодеет кровь...» (1914), лирического героя которого терзают сходные мысли о трагической безысходности жизни. Интересно отметить при этом одно весьма существенное отличие: если, скажем, у Блока его герой, «принц», до последней минуты хранит в сердце образ погибшей Офелии — и гибнет сам «в родном краю, / Клинком отравленным заколот», то пастернаковский текст, казалось бы, лишен внешних, «сюжетных» реалий, указывающих на связь с Шекспиром (о том, что его герой — Гамлет, мы узнаем только из названия стихотворения). И это при том, что шекспировский «Гамлет» незримо «присутствует» в «Докторе Живаго», доказательством чему могут послужить отдельные сюжетные линии романа. «Если Юрий Живаго может ассоциироваться с Гамлетом <...>, — заметил А. Лавров, —  то Евграф Живаго (его сводный брат. — А. В.) по отношению к нему — Фортинбрас: именно ему уготовано сохранить память о брате, сберечь его произведения, обеспечить будущее его дочери» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt7" [7]. Кроме того, параллель «Гамлет — Живаго», на наш взгляд, подтверждается наличием в пастернаковском романе еще одного «шекспировского» мотива — гибели отца главного героя. В роли коварного Клавдия (подкравшегося к спящему королю с «проклятым соком белены во фляге» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt8" [8] и отравившего его), условно говоря, выступает здесь адвокат Комаровский, который, как впоследствии выясняется, спаивает Андрея Живаго и умышленно провоцирует его на самоубийство. Можно указать и на другие образы и сюжетные линии романа, восходящие к образам бессмертной шекспировской трагедии и, безусловно, во многом проясняющие трагическую, «фатальную» символику первого стихотворения живаговского цикла, позволяющие понять, почему именно с Гамлетом отождествляет себя его лирический герой.
Но дело не только в «личных» мотивах. Обратимся к пастернаковским «Заметкам о Шекспире» (1942): «Когда <...> вдруг натыкаешься на монолог Гамлета,всякому кажется, что это говорит он сам, лет эдак 15—20 тому назад, когда он был молод» (4, 688). Как видим, для Пастернака важна, помимо прочего, общечеловечность, общезначимость образа Гамлета (позднее ту же мысль несколько иначе сформулировал А. Синявский: «Гамлет открыт всему человечеству. Им может, в принципе, оказаться каждый» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt9" [9]). Обратим внимание также на страничку из дневника Живаго, нашедшуюся впоследствии среди его бумаг: «...Постоянно, день и ночь шумящая за стеною улица так же тесно связана с современною душою, как начавшаяся увертюра с полным темноты и тайны, еще спущенным, но уже заалевшимся огнями рампы театральным занавесом. Беспрестанно шевелящийся и рокочущий за дверьми и окнами город есть необозримо огромное вступление к жизни каждого из нас. Как раз в таких чертах хотел бы я написать о городе». «В сохранившейся стихотворной тетради Живаго, — сожалеет далее автор, — не встретилось таких стихотворений. Может быть, стихотворение “Гамлет” относилось к этому разряду?» (3, 482). Действительно, страничка дневника и текст стихотворения соотносятся друг с другом как еще неоформленный, но уже вполне сложившийся в общих своих чертах поэтический замысел и его художественное, эстетически завершенноевоплощение. Но в данном случае для нас важен другой момент. В заметках «К характеристике Блока» (1946) Пастернак говорил о «гамлетизме» Блока, определяя его как «натурально-стихийную, неопределившуюся и ненаправленную духовность» (4, 703). Ассоциация «город — жизнь — сцена — судьба — рок — роль», легшая в основу стихотворения, связывает начало духовных поисков героя с блоковским «гамлетизмом», который в данном контексте воспринимается и как начальный, во многом еще “стихийный”, полный неожиданностей, непредсказуемый в своих последствиях этап духовной и творческой эволюции героя, и как свойство человеческой личности вообще. Таким образом, в «Гамлете» отражено начало жизненного и творческого пути героя, символически ознаменовано его духовное пробуждение. Это стихотворение (как мы уже говорили), по всей вероятности, написано героем в последний год его жизни, а возможно даже за несколько дней до смерти, — очевидно тогда, когда он, уже давно пережив это смятенное состояние пробуждающегося духа, пытался вновь «вжиться» в него и всесторонне осмыслить начало своего пути.
Пробуждение духовности, что вполне естественно, ассоциируется в «Гамлете» в первую очередь с христианскими мотивами. «Гамлет “творит волю пославшего его”. Так <...> в пастернаковской характеристике Гамлета проступает еще один образ, новый лик — Христа» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt10" [10]. Однако понятно, что «Гамлет» — это стихотворение не о Христе и что в определенном смысле оно полемично по отношению к «евангельскому циклу» (о котором речь ниже). Лирическому герою выпадает в жизни непростая «роль» — роль Гамлета,  в трагической судьбе которого он, в свою очередь, усматривает много общего с судьбой евангельского Христа. Отсюда, собственно говоря, и евангельский «колорит»: молитвенное обращение «Авва Отче»; «фарисейство», символизирующее коварство и глухую враждебность окружающего мира; даже поза героя на сцене, отдаленно напоминающая положение распятого на кресте («прислонясь к дверному косяку»); и т. д. Но, тесно взаимодействуя с символическими «атрибутами» театра (подмостками, зрительным залом), евангельская символика обретает в стихотворении смысл и значение, несколько отличные от первоначального.В этой связи интересно будет определить значение слова «чаша», являющегося одним из ключевых образов в «Гамлете» («...Чашу эту мимо пронеси»), и сопоставить его с «чашей смерти» в стихотворении «Гефсиманский сад».
Может показаться, что и в том и в другом случае эти слова наполнены одинаковым содержанием, поскольку восходят к одному и тому же евангельскому архетипу HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "fnt1" [*]— молению о чаше:  «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты» (Мф., 25, 39).
Но, при очевидном сходстве, эти образы вовсе не тождественны друг другу. Значение  слова «чаша» в «Гамлете» определяется прежде всего уже отмеченным нами преобладанием «театральной», шекспировской символики, обусловленной известной долей фатализма и обреченности в сознании героя. Путь (жизнь / роль) еще предстоит пройти (прожить / исполнить), но судьба героя (актера / Гамлета) уже предопределена, «распорядок действий» продуман и утвержден; от него самого, по сути дела, ничего уже не зависит, остается только подчиниться и выполнить волю «пославшего его». «Чаша» — будущий жизненный путь героя, полный невзгод и страданий; это чаша жизни, которую ему предстоит испить до дна, познав всю ее горечь; символ судьбы; наконец, символ трагического мироощущения, характеризующегося драматической, чисто «гамлетовской» антитезой Чувства и Долга, Свободы и Рока. С этим образом перекликаются и 4-й стих финальной строфы — пословица, об особом значении которой мы уже говорили, — и два стиха (3-й и 4-й) первой строфы («Я ловлю в далеком отголоске / Что случится на моем веку»).
Что же касается «Гефсиманского сада» (стихотворения, являющегося, кстати сказать, вольным поэтическим переложением 26-й главы Евангелия от Матфея), то здесь символика «чаши» уже  максимально соответствует евангельской символике: «...И, глядя в эти черные провалы, / Пустые, без начала и конца, / Чтоб эта чаша смерти  миновала, / В поту кровавом Он молил Отца» (3, 539). Это действительно «чаша смерти», символ Голгофы, мученичества, крестного пути, пути добровольного самопожертвования во имя искупления и бессмертия. А если говорить об изменениях в мировоззрении самого Живаго, о его духовной эволюции, то «Гефсиманский сад», как  и остальные стихотворения, объединенные образом Христа и образующие так называемый «евангельский цикл» («Рождественская звезда», «Чудо», «Дурные дни», «Магдалина (I)» и «Магдалина (II)»), — свидетельство осознания героем своего земного предназначения, своей высшей жертвенной Миссии.
Но «Гефсиманский сад» не менее интересен и в плане диалога и скрытой полемики с поэмой Блока «Двенадцать».
Христос «Двенадцати» меньше всего обязан своим появлением собственно христианской, евангельской традиции и православной иконографии. Это — персонаж-символ, лишь отдаленно напоминающий евангельский прообраз; его фактически «нет» в сюжете (он надежно «укрыт» от взгляда красногвардейцев и доступен только авторскому видению, а значит, только в силу этого предстает перед глазами читателя). Но было бы ошибкой  видеть в нем лишь бесплотный призрак. Он вполнереален — насколько вообще может быть реален символ, иначе говоря, насколько тесно переплетаются в символе внешнее и внутреннее, означаемое и означающее, — реален в той степени, в какой реальна в поэме сама метель,  порождением и воплощением которой он является.
То, что образ метели, вьюги, один из лейтмотивов пастернаковского романа, неразрывно, генетически связан с образом блоковской революционной стихии, безраздельно господствующей над миром, очевидно. На это указывает хотя бы 1-й и 2-й стих начальной строфы «Зимней ночи»: «Мело, мело по всей земле, / Во все пределы», — строки, звучащие явной интертекстуальной параллелью «Двенадцати» (вспомним начало поэмы: «...Ветер, ветер — / На всем божьем свете!»). Но символика метели у Пастернака противопоставлена христианской символике, о чем свидетельствует концептообразующая оппозиция «метель — горящая свеча» в той же «Зимней ночи». Метель враждебна человеку; она — олицетворение силы, стремящейся завладеть его душой, погасить в ней живой огонь веры. В «Докторе Живаго» мы видим не «метельного», а именно евангельского Христа. Для Н. Веденяпина (героя, многие идеи которого близки автору) история начинается лишь тогда, когда в гибнущий «от перенаселения», задыхающийся, погрязший в грехах древний языческий мир приходит Христос — «легкий и одетый в сияние,подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский» (3, 46). Таков Он и в представлении Юрия Живаго. В его стихотворениях на евангельские темы, где прослеживаются основные этапы земного пути Христа, от рождения  до Голгофы и пророчества о Втором пришествии, самое главное — жизнь, в том числе ее повседневная, бытовая сторона, которая таит в себе немало проявлений и откровений духа и которая потому значительна и символична — в высшем смысле слова.
Решающим здесь оказывается то значение, которое имеет христианская символика для Пастернака и Блока, тот сокровенный смысл, который оба поэта вкладывают в нее.
Образ Христа у Блока, резко диссонирующий с сюжетно-фабульной основой поэмы, противоречащий ее стихийно-революционной символике — символике мщения, возмездия, — по свидетельству Ф. Степуна, одинаково сильно смутил «как врагов Блока-революционера, некогда его ближайших друзей, так и его новых друзей большевиков. Начались странные толкования поэмы» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt11" [11]. Между тем cмысл этого символа заключается прежде всего в том, что блоковский Христос, беря на себя грехи революции, освящает ее. Его жертва (если предположить, что, по аналогии с терновым венцом, «белый венчик из роз», помимо всего прочего, возможно, является и символом грядущих страданий) станет искупительной жертвой.
Влияние гениальной поэмы было столь велико, что Пастернак долгое время не мог освободиться от блоковского восприятия революции, что также находит свое отражение в романе. Юрий Живаго заворожен и потрясен грандиозностью происходящих на его глазах исторических событий. Вначале он воспринимает революцию слишком «по-блоковски» — слушая «музыку революции», восхищаясь одновременно и «великолепной хирургией», в мгновение ока вырезавшей «старые, вонючие язвы» и  вынесшей простой, «без обиняков, приговор вековой несправедливости» (3, 193), и той стихийной гармонией, которую он, подобно Блоку, склонен улавливать и различать в оглушительном шуме революционного времени. В дальнейшем восторженность уступает место более трезвой оценке большевистской идеологии и достижений революции.
«“Слушать революцию” <...>, — писал русский философ и богослов Г. Флоровский, — не значит подчинить свою душу воле стихии: это значит прислушиваться к ее голосу и идти своим, свободно избранным и естественным путем, только пямятуя, что вокруг буря, а не штиль» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt12" [12]. Именно этот путь — требующий куда больше мужества и внутренней стойкости, чем послушное следование стихии (или, хуже того, слепое, рабское подчинение себя ее воле), — и избирает впоследствии пастернаковский герой.
Подводя итог, можно сказать, что христианская символика в поэме «Двенадцать» и романе «Доктор Живаго» служит различным целям: если у Блока миссия Христа заключается, по сути дела, в искуплении революционного насилия, то Пастернак, как видим, отрицает насилие, возведенное большевизмом в принцип государственного строительства, отрицает саму возможность «земного рая» — социальной гармонии, основанной на несвободе и лжи, — утверждая тем самым вечную, непреходящую истину христианства.
Ярким примером функции «ключа» является и стихотворение «Сказка», в котором обнаруживается несколько последовательно раскрывающихся содержательно-символических «пластов». Высокая степень символической «насыщенности» — отличительная черта всякого лирического образа, коренящаяся  в самой его природе; хотя изначально такой образ всегда предельно конкретен и однозначен — в плане соотнесенности с конкретной жизненной ситуацией, послужившей импульсом для его создания.
Что же послужило импульсом к написанию «Сказки»? Об этом мы можем узнать из «варыкинских» глав романа. В одну из ночей, проведенных в Варыкино, Юрий Андреевич услышал какой-то странный «заунывный, печальный звук», сильно его встревоживший. Он вышел на крыльцо и «заметил на краю поляны за оврагом четыре вытянутых тени». Всмотревшись, «Юрий Андреевич понял, что это волки» (3, 432). Далее говорится о том, что волки, о которых он вспоминал весь последующий день, «уже не были волками на снегу под луною, но стали темой о волках, стали представлением вражьей силы, поставившей себе целью погубить доктора и Лару или выжить их из Варыкина. Идея этой враждебности, развиваясь, достигла к вечеру такой силы, точно в Шутьме открылись следы допотопного страшилища и в овраге залег чудовищных размеров сказочный, жаждущий докторовой крови и алчущий Лары дракон» (3, 434).
Образ дракона, символически воплотивший в себе торжествующее, кажущееся непобедимым, многоликое зло, с которым сталкиваются в своей жизни Юрий Андреевич и Лара и с которым они каждый по-своему ведут непримиримую борьбу, взывает к жизни образ воина, вступившего в смертельную схватку с этим драконом и, естественно, ассоциирующегося в первую очередь с иконическим образом св. Георгия Победоносца:И увидел конный, И приник к копью,Голову дракона,Хвост и чешую.Пламенем из зеваРассевал он свет,В три кольца вкруг девыОбмотав хребет.<...>Посмотрел с мольбоюВсадник в высь небесИ копье для бояВзял наперевес.
Наконец дракон повержен, и перед глазами читателя предстает следующая картина:
Конный в шлеме сбитом,Сшибленный в бою.Верный конь, копытомТопчущий змею.Конь и труп драконаРядом на песке.В обмороке конный,Дева в столбняке (3, 523 — 524).
В. Баевский отметил, что фабула, положенная в основу стихотворения (баллады), «в полном виде (известном в мифологии, фольклоре, религии, духовном и светском изобразительном искусстве, литературе) держится на трех определяющих мотивах: змей (дракон) приобретает власть над женщиной; воин побеждает змея (дракона); воин освобождает женщину» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt13" [13]. Причем «начальный мотив разработан очень подробно»; два других — «несколько изменены и осложнены»: зло побеждено, но «и воин, и девушка полной свободы так и не обрели» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt14" [14].
Именно в этом, на наш взгляд, и заключается главная особенность «Сказки». Очевидно, что перед нами — индивидуально-авторская трансформация сюжета, в основе которого лежит указанный выше архетипический мотив змееборчества, соотнесенный с отдельными эпизодами и сюжетными линиями романа и являющийся по отношению к ним как бы вторым — символическим — планом, собственно «ключом», позволяющим выявить их подлинный смысл. «Сказка» —лирическое стихотворение, где внешне заимствованный агиографический («житийный») сюжет и ассоциирующийся с ним иконический образ («Чудо Георгия о Змие»), не только не противоречат исповедальной конкретности лирического образа, но, напротив, максимально способствует выявлению «лирического подтекста», акцентируя наше внимание на связи символики стихотворения с конкретными реалиями романной действительности и на сугубо личностном, поэтическом восприятии их Юрием Живаго.
Но на роль Георгия Победоносца имеет право претендовать не только Юрий Живаго, но и его «антипод» — Павел Антипов (Стрельников), в свое время вырвавший Лару из рук совратившего ее адвоката Комаровского, воплощения пошлости и зла (вспомним, какую роковую роль сыграл Комаровский в судьбе самого Живаго). А если учесть, что как  для Живаго, так и для Антипова-Стрельникова трагическая судьба Лары неотделима от России и ее исторической судьбы, то можно прийти к выводу: «драконоборческая» символика «Сказки» соотносится в романе и с темой революции, борьбы с социальным злом.
«Женская тема», которая всегда занимала значительное место в творчестве Пастернака, в «Докторе Живаго» нашла свое наиболее полное выражение: революция выступает здесь «в роли возмездия за искалеченную судьбу женщины» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt15" [15]. Оба героя — и Живаго, и его антагонист Стрельников — вполне могли бы, вслед за Пастернаком (сделавшем это признание в начале 30-х годов), сказать, «что с малых детских лет / Я ранен женской долей» (1, 423). Но следующие за ними слова, созвучные настроениям той эпохи: «...весь я рад сойти на нет / В революцьонной воле», — в романе мог бы произнести только Стрельников...
Путь Стрельникова — это, безусловно, путь меча, вознесенного силой любви к человечеству и жаждой справедливости. Его образ внутренне противоречив: светлый и темный лики комиссара словно бы чередуются в романе, иногда сливаясь воедино; праведность и правота (правота безусловная, неоднократно подчеркнутая в романе) нередко служат оправданием творимой им вопиющей несправедливости. Не случайно ведь стремление Стрельникова уничтожить социальное зло и силой осчастливить человечество — стремление, в котором он доходит почти что до религиозного исступления, — осмысливается Пастернаком через легенду о Великом инквизиторе, являющуюся своеобразным идейно-философским центром романа Достоевского «Братья Карамазовы». Влияние «поэмы» Ивана ощущается прежде всего в сцене ареста и допроса Живаго, особенно — в заключительной реплике Стрельникова: «...я сказал вам что вы свободны, и не изменю своему слову. Но только на этот раз. Я предчувствую, что мы еще встретимся, и тогда разговор будет другой, берегитесь» (3, 251—252). Образцом для комиссара «являются слова Великого инквизитора, разрешающего Христу уйти из темницы» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt16" [16].
Данная параллель в высшей степени символична. Концепция мироустройства, которую исповедует Великий инквизитор и которая, напомним, основывается на отрицании свободы (как «бремени», якобы непосильного для слабых человеческих душ), не просто сопоставляется, ноотождествляется в «Докторе Живаго» с практикой большевистского террора и ее идеологическим обоснованием. То, что для Достоевского было лишь идеей, пророческим предостережением, в сознании Пастернака и людей его поколения стало реальностью, воплотилось в конкретных событиях российской истории.
Отвергая заповедь любви к Богу, Великий инквизитор, по словам К. Мочульского, «становится фанатиком заповеди любви к ближнему. Его могучие духовные силы, уходившие раньше на почитание Христа, обращаются теперь на служение человечеству. Но безбожная любовь неминуемо обращается в ненависть» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt17" [17]. В этом — трагедия Великого инквизитора; в этом — личная трагедия Стрельникова, одержимого идеей грандиозного социального переворота, насильственного переустройства мира.
«Пока в человеческой душе живет зло, — писал известный русский философ И. Ильин, — меч будет необходим для пресечения его внешнего действия <...>. Но никогда меч не будет ни созидающим, ни последним, ни глубочайшим проявлением борьбы. Меч служит внешней борьбе, но во имя духа, и потому, пока в человеке жива духовность, призвание меча будет состоять в том, чтобы его борьба была религиозно-осмысленна и духовно чиста» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt18" [18]. Участвуя в неправедной, братоубийственной гражданской войне, Стрельников в какой-то момент не выдерживает, лишается чистоты помыслов, свойственной его символическому «прообразу», св. Георгию, теряет ореол святости, сам становится слепым орудием зла и, очевидно осознав это, в конце концов выносит себе приговор.
Но совсем по-иному «Сказка» звучит в контексте той священной войны, которую вел русский народ с фашистскими захватчиками. Живаго умирает задолго до начала Великой Отечественной войны, но его друзья — Гордон и Дудоров — принимают в ней непосредственное участие; и в любом случае очевидно, что тема борьбы с фашизмом — еще один содержательно-символический «пласт» стихотворения. В. Баевский, говоря о том, насколько «важны истоки “Сказки” в поэзии самого Пастернака» HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt19" [19], указал, в частности, на стихотворение «Ожившая фреска» (1944), явившееся откликом на победу в Сталинградской битве. Его герой (у которого, кстати, есть реальный прообраз — Герой Советского Союза Л. Н. Гуртьев HYPERLINK "http://alstvlasov.narod.ru/articles/001.html" \l "endnt20" [20]), вспоминает о фреске с изображением Георгия Победоносца, виденной им когда-то в детстве:
И мальчик облекался в латы,За мать в воображеньи ратуя,И налетал на супостатаС такой же свастикой хвостатою.А дальше в конном поединкеСиял над змеем лик Георгия.И на пруду цвели кувшинки,И птиц безумствовали оргии.
Особенно дороги для него эти воспоминания
Теперь, когда своей погонеюОн топчет вражеские танкиС их грозной чешуей драконьею! (2, 68).
Анализируя и сопоставляя стихотворения Юрия Живаго, вдумываясь в их смысл и постигая их символическое значение, мы видим, как трагический фатализм лирического героя «Гамлета» постепенно преодолевается: «рок» теряет над ним свою власть, и духовный опыт приводит его к осознанию истинности христианского учения, что проявляется в свободном (без какого бы то ни было «гамлетовского» ощущения фатальной обреченности) принятии жизни и мира, — принятии, освященном лучом христианской веры, любви и поэзии, истинного творчества, которое всегда сродни «чудотворству» («Август»). Это светлое чувство уже не омрачается ни тяжким бременем непонимания и отчуждения (зачастую со стороны самых близких людей), ни предчувствием своей скорой кончины. Движение от «гамлетизма» к христианству — основной вектор сюжетной динамики цикла.
Мы ограничились анализом четырех стихотворений, но даже это может послужить ярким примером и доказательством того, насколько тесно взаимодействуют в романе Пастернака поэзия и проза.
«Доктор Живаго» — произведение уникальное во всех отношениях: философском, религиозном, поэтико-жанровом, в плане преемственности и в плане новаторства. Поэтическое слово героя в романе — не предмет изображения, а полноправное, живое изображающее слово, дополняющее и углубляющее слово прозаическое, авторское. Органическое единство прозаической и поэтической частей романа в конечном итоге воспринимается уже не просто как оригинальный композиционный прием, но прежде всего как символ истинного искусства — искусства, которое может существовать только в слиянии с порождающей его и преображенной им жизнью.
Образ главного героя в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго».
Есть что-то жестокое и единственно правильное в стремлении человека бороться. И счастье, когда эта борьба не за кусок хлеба, не за право жить и выживать, а за свою душу, за свое право быть человеком. Это единственное, из-за чего стоит жить, бороться и умереть, до последней минуты оставаясь верным самому себе, своим принципам и своему человеческому достоинству. И скажут тогда сто великих классиков: “Вот он, наш герой! Вот она, уникальность человеческой души!” Скажут и возьмутся за перо, и появится в литературе еще один новый герой, а за ним еще один и еще… Каждый будет чуточку новым, немножко традиционным — например, герой начала XX века.
Что такое начало века? Время, когда “нужда и бездействие обострились, вследствие чего резко повысилась активность народных масс”? Нет, это еще не есть главная причина появления новогогероя XX века. Да, произошел разлом, появились слабый интеллигент и сильный рабочий. Юрий Живаго и ночлежка на самом дне жизни. Но разве не пытались люди, разделенные сословными барьерами, найти себя в этом сумбурном времени? Пытались ведь! Актер искал лечебницу, Пепел — счастье, Лука — веру, Сатин — правду… Каждый ставил перед собой цель.
Однажды любой человек ставит перед собой цель, и уже от него зависит, станет ли она смыслом его жизни или это так, минутное желание. Цель существует всегда, часто она становится единственной и конечной, без нее нет жизни, и борьба за нее есть борьба за жизнь. Есть что-то обидное и несправедливое в революции, наверное, потому, что она заставила бороться с особой силой и жестокостью. Она вышвырнула из своих фанатичных рядов наивного доктора по фамилии Живаго “Маленьким мальчиком он застал еще то время, когда именем, которое он носил, называлось множество саморазличнейших вещей. Была мануфактура Живаго, бани Живаго, дома Живаго, способ завязывания и закалывания галстука булавкой Живаго, даже какой-то сладкий пирог круглой формы, вроде ромовой бабы, под названием Живаго. Вдруг все это разлетелось. Они обеднели”. Осталось лишь одно сокровище: бесценная душа Живаго.
За это революция поставила его перед выбором: стань жестоким или погибай. Но разве мог хрупкий, добрый Живаго стать жестоким? И вдруг, в один день, стать совсем-совсем другим, забыть об умении мечтать, писать стихи… Нет, он сделал другой окончательный выбор, прозвучавший как приговор он решил остаться в своем времени, когда новая жизнь несла всех куда-то дальше, в новые измерения, не поддающиеся законам космоса. Он решил погибнуть, но сохранить себя как личность. В этом и есть смысл его борьбы: желание сохранить себя. Жизнь через смерть. Очень трудно знать, что умрешь, и продолжать жить. А Живаго знал, что умрет.
Мело, мело по всей землеВо все пределы,Свеча горела на столе,Свеча горела.Как летом роем мошкараЛетит на пламя,Слетались хлопья со двораК оконной раме.
Слетались к Юрию Живаго те, кто еще сомневался в правильности своего выбора. Слетались за поддержкой, за частицей той твердости, которой обладал он в своих убеждениях. И уходили от него тихие и молчаливые Тоня, Пара, Гордон… Наверное, не убежденные, но пораженные его доводами. Они знали, что он умрет. Тогда уже знали.А он сделал проще: он перестал думать о том, что он другой, что ему суждено бороться, а потом куда-то уйти, “не обращая внимания на окрики”, прорваться сквозь толчею, ступить со ступеньки стоящего трамвая на мостовую, сделать шаг, другой, третий, рухнуть на камни и больше не вставать”.
Он перестал думать о будущем и попытался прожить отпущенное ему время так, как хотел бы жить всегда. И загорелось ярче пламя свечи, окрепла душа в своей вере, и воссияла на небе новая звезда, и стала она ориентиром блуждающим впотьмах душам.
Люди называли еерождественской,потому как когда-то,неведомая перед тем,застенчивей плошкив оконце сторожкимерцала звезда по путив Вифлеем.Она пламенела, как стог,в сторонеот неба и Богакак отблеск поджога,как хутор в огне и пожарна гумне.Она возвышалась горящей скирдойсоломы и сенасредь целой вселенной,встревоженной этою новойзвездой.
Осветила она рождение младенца Иисуса. Но это было раньше, а теперь светила она другому человеку — Юрию Живаго. Вела его вперед, уверенного и свободного, а потом кто-то назвал пройденный под этой звездой путь — борьбой за жизнь.
Образ родины, России сливается с образом любимой женщины, и любовь к ним у героя Б. Пастернака описывается похожими словами, раскрывающими глубину этой любви: “И эта даль — Россия, его несравненная, за морями нашумевшая, знаменитая родительница, мученица, упрямица, сумасбродка, шалая, боготворимая, с вечно величественными и гибельными выходками, которых никогда нельзя предвидеть. О, как сладко существовать! Как сладко жить на свете и любить жизнь!” Такими пронзительными строками, говорящими о любви к жизни, полны страницы романа “Доктор Живаго”. Особенно страницы, посвященные весне. Весна у Б.Пастернака поет и бушует.
И та же смесь огня и жутиНа воле и в жилом уюте,И всюду воздух сам не свой.И тех же верб сквозные прутья,И тех же белых почек вздутьяИ на окне, и на распутье,На улице и в мастерской.
Впрочем, создается ощущение, что в романе изображены всего два времени года: весна и зима. Образзимы у Б. Пастернака многозначен: описания бескрайних снежных пространств разбросаны по страницам романа. Это — символ России. Зима Б. Пастернака — это метель и буран, блоковский образ, воплощающий смятение, революцию. Но зимой всегда где-то есть окно, замерзшее, с “протаявшей скважиной в ледяном наросте”. Сквозь эту скважину просвечивает огонь свечи, проникающий на улицу почти с сознательностью взгляда, точно пламя подсматривает за едущими и кого-то поджидает. Образ свечи — это символ надежды, ожидания, дома, любви, поэтический символ высокого. Кажется, что свет свечи проникает в другие миры, недоступные глазу человека, этот свет очищает и успокаивает душу, несет веру.
Мело, мело по всей землеВо все пределы.Свеча горела на столе, Свеча горела
Все эти образы не случайны. Они глубоко созвучны внутреннему миру главного героя. Этот мир открывается нам. Не всем дано видеть красоту в повседневности. Доктору Живаго дано, и вот перед нами возникают чарующие образы. “Юрий Андреевич с детства любил сквозящий огнем зари вечерний лес. В такие минуты точно и он пропускал сквозь себя эти столбы света. Точно дар живого духа потоком входил в его грудь, пересекал все его существо и парой крыльев выходил из-под лопаток наружу”. Этим строкам созвучно стихотворение Юрия Живаго:
И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,Нагой, трепещущий ольшаник.В имбирно-красный лес кладбищенский,Горевший, как печатный пряник…
Своеобразный художественный фон придают роману библейские темы, которые в сознании героя становятся чем-то большим, чем просто легенды. Он вкладывает в них философию своей жизни:
Но книга жизни подошла к странице,Которая дороже всех святынь.Сейчас должно написанное сбыться,Пускай же сбудется оно. Аминь.
Ощущение неизбежности происходящего возникает на страницах, посвященных любви. Эти прозаические страницы можно отнести к вершинам поэзии. “Прелесть моя незабвенная! Пока тебя помнят вгибы локтей моих, пока еще ты на губах и руках моих, я побуду с тобой. Я выплачу слезы о тебе в нежном-нежном, щемяще печальном изображении. Я останусь тут, пока этого не сделаю”. Вся книга наполнена стихами, она написана стихами, а прозаический слог и прозаичность жизни только подчеркивают ее лирическую, личностную глубину.И своеобразие восприятия романа Б. Пастернака рождается именно из недоговоренности, нечеткости, из ощущения природы, из ощущения поэзии, из веры, что после зимы всегда приходит весна, что и зимой где-то всегда горит свеча.
Мело весь месяц в феврале,И то и делоСвеча горела на столе,Свеча горела…
Женские образы в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго
 В романе «Доктор Живаго» Борис Пастернак изобразил удивительные истории любви, переплетающиеся в жизни главного героя - Юрия Андреевича Живаго.     Тема любви в произведении, безусловно, связана с женскими образами. Примечательно, что вначале «Доктор Живаго» назывался «Мальчики и девочки». Действительно, с первых же эпизодов, помимо мальчиков, здесь появляются девочки - Надя, Тоня. Вторая часть романа открывается главой «Девочка из другого круга» - появляется Лариса Гишар. В конце мы знакомимся с еще одним образом - третьей жены Живаго, Марины.     Тоня Громеко стала первой женой героя. Мы знаем, что они выросли вместе, дружили с детства. Но в один прекрасный момент Юрий вдруг обнаружил, что «Тоня, этот старинный товарищ, эта понятная, не требующая объяснений очевидность, оказалась самым недосягаемым и сложным из всего, что мог себе представить Юра, оказалась женщиной».     Тоня была простой, трогательной, знакомой и родной. Она, казалось, была предназначена Живаго самой судьбой. Мы помним, что перед смертью Анна Ивановна, мать Тони, благословила Юрия и свою дочь на брак: «Если я умру, не расставайтесь. Вы созданы друг для друга. Поженитесь. Вот я и оговорила вас…»     Возможно, именно эти слова и заставили Юру, да и Тоню тоже, по-новому отнестись друг к другу. Между ними вспыхнуло влечение, влюбленность. Это было первое чувство в жизни героев: «Платок издавал смешанный запах мандариновый кожуры и разгоряченной Тониной ладони, одинаково чарующий. Это было что-то новое в Юриной жизни, никогда не испытанное и остро пронизывающее сверху донизу».     Мы видим, что первое восприятие Тони было у Живаго скорее чувственным, чем эмоциональным. Я думаю, что именно таким отношение героя к своей жене и осталось на протяжении всей их совместной жизни.     Любовь Юрия к Тоне была тихой, чистой и, в какой-то степени, благодарной. Ведь эта женщина, добрая, понимающая, искренняя, была жизненной опорой Юрия Живаго. Однако, при всей своей любви к этой женщине, герой испытывает чувство вины. Можно сказать, что его светлое чувство было омрачено одной тяжестью – виной за любовь к другой – Ларисе Гишар, Ларе.     «Лара была самым чистым существом на свете», - говорит об этой героине автор. Она воспитывалась в небогатой семье, поэтому была вынуждена давать уроки, ухаживать за матерью, терпеть ласки наглого богача Комаровского.     Долгое время Лариса и Живаго встречаются лишь мимолетно, вскользь, случайно, не замечая друг друга. Причем, каждая новая их встреча происходит на новом жизненном этапе героев.     Но проходит время. Уже повзрослев, герои вновь встречаются на званом вечере. Знаменателен момент, когда снежною, морозной зимой Юра видит в незнакомом окне свечу и не может оторвать от нее глаз. Это была комната Лары. А свеча впоследствии станет символом их любви – знаком вечного духовного, спасительного огня, священной страсти двух душ.     Во время встречи с Ларой на балу Юра шокирован ее поступком: измученная девушка стреляет не только в ненавистного ей Комаровского, но и в ненавистное, навязанное извне, существование.     Судьба сводит героев во время страшных испытаний – революции и гражданской войны. Оба героя несвободны: у Юрия своя семья, дети, которых он нежно любит. Лара замужем. Но их соединение неизбежно, их души тянутся друг к другу в поисках спасения от ужасов и катастроф страшного мира.     Лара дает герою свет, поддерживает, горит, не угасая, как та свеча, которую он видел много лет назад. Эта женщина появляется перед Юрием Андреевичем то в образе лебедя, то рябины, и, в конце концов, становится понятно, что для главного героя Лара – воплощение самой природы: «Точно дар живого духа потоком входил в его грудь, пересекая все его существо и парой крыльев выходил из-под лопаток наружу…».     Для Живаго Лара – воплощение женственности, воплощение его идеала, символ России. Эта женщина хороша, по мнению героя, «той бесподобно чистой и стремительной линией, какою вся она одним махом была обведена кругом снизу доверху творцом». Для главного героя романа Лариса Федоровна - «представительница самой жизни, самого существования».     Но внутри героини живет трагедия, надлом: «Я – надломленная, я с трещиной на всю жизнь. Меня преждевременно, преступно рано сделали женщиной, посвятив в жизнь с наихудшей стороны».     Лариса не только любящая женщина. Она еще и заботливая мать. Когда героиня начинает чувствовать скорый арест, то, в первую очередь, думает о судьбе своей дочери: «Что тогда будет с Катенькой? Я мать. Я должна предупредить несчастье и что-то придумать». Возможно, именно это заставляет женщину бежать на Дальний Восток с Комаровским.     Но, по моему мнению, Лара так и не простила себе этот поступок. Возможно именно поэтому, вернувшись из Иркутска и узнав о смерти Юрия Живаго, она вдруг говорит о своей страшной вине: «Нет душе покоя от жалости и муки. Но я ведь не говорю, не открываю главного. Назвать этого я не могу, не в силах. Когда я дохожу до этого места своей жизни, у меня шевелятся волосы на голове от ужаса. И даже, знаешь, я не поручусь, что я совсем нормальна».     Финал жизни этой героини страшен. Однажды уйдя из дому, Лариса больше не возвращается: «Видимо, ее арестовали на улице, и она умерла или пропала неизвестно где…в одном из неисчислимых общих или женских концлагерей севера».     Но в жизни Живаго была и еще одна женщина – его третья жена Марина. Любовь к ней – некий компромисс героя с жизнью: «Юрий Андреевич иногда в шутку говорил, что их сближение было романом в двадцати ведрах, как бывают романы в двадцати главах или двадцати письмах».     Марину отличала покорность и полное подчинение интересам Юрия Андреевича. Она прощала доктору все его странности, «к этому времени образовавшиеся причуды, капризы опустившегося и сознающего свое падение человека».     Чем-то эта героини напоминает Агафью Пшеницыну из романа Гончарова «Обломов». Пшеницына также поддержала Обломова в последние годы его жизни, дала ему уют и тепло, в котором Илья Ильич так нуждался. Конечно, это не была святая любовь, а всего лишь уютное существование. Но иногда оно бывает необходимее всего.     Таким образом, через весь роман «Доктор Живаго» проходят три женских образа, связанных с фигурой главного героя – Юрия Живаго. Тоня, Лара, Марина… Такие разные, но сумевшие, каждая по-своему, поддержать героя, подарить ему свою любовь, стать его спутницей на определенном этапе жизни.

Приложенные файлы

  • docx 17688085
    Размер файла: 296 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий