Древнеславянская мифология (1)


Мифология древних славян
Древнеславянская мифология как прарелигия, пранаука, пракультура.
Иерархическая система религиозных представлений древних славян (Мир богов – Мир людей – Мир мертвых; Мировое Древо):
а) мифология мироздания древних славян;
б) высшая мифология древних славян;
в) древнеславянская мифология как религия природы;
г) мифология жизни древних славян;
д) мифология дома и быта древних славян. Дом как особое пространство, средоточие жизни семьи и рода. Мифология хозяйственной деятельности древних славян;
е) низшая мифология древних славян.
Литература
а) основная литература
Воеводина Л.Н. Мифология и культура: Учебное пособие. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2002. – 384 с.
Зива В.Ф. Мифологические истоки народной художественной культуры // Народная художественная культура: Учебник / Под ред. Баклановой Т.И., Стрельцовой Е.Ю. – М.: МГУКИ, 2000.
б) дополнительная литература
Капица Ф. С. Славянские традиционные верования, праздники и ритуалы: Справочник. - М., 2000.
Кулабухова М.А. Древнеславянская мифология: Учебн. пос. – Белгород: БелГИК, 2002.
Рыбаков, Б.А. Язычество древних славян / Б.А.Рыбаков. - М., 1981.
Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси / Б.А.Рыбаков. - М., 1987.
Синявский, А.Д. Иван-дурак: Очерк русской народной веры / А.Д.Синявский. - М.: Аграф, 2001.
Славянская мифология. Энциклопедический словарь. - М.,1995.
Славянские древности. Этнолингвистический словарь.- М., 1995-1999.
Древнеславянская мифология как прарелигия, пранаука, пракультура.
Древнеславянская мифология – совокупность мифологических представлений древних славян (праславян) времени их единства (до конца I тыс. н.э.).
Начальной точкой отсчета славянской истории и мифологии принято считать I-II вв. н.э., когда предки славян, называвшиеся венедами, окруженные балтийскими и финскими племенами, размещались в бассейне реки Вислы и на побережье Балтийского моря. В VI в. венеды уже жили на территории от Вислы до Дуная, именно тогда и начинается великое расселение славян, разделившихся на три ветви: южную (склавины), западную (венеды), восточную (анты). К VII в. великое расселение славян завершается.
В середине VI в. вторгшиеся на территорию Северного Причерноморья, в Подунавье, на Балканы многочисленные кочевые племена влияют на дальнейшую миграцию антов (предков русских, украинцев и белорусов) от берегов Дуная через Карпаты в бассейн Днепра и на его обширные притоки (реки Рось, Припять, Сож, Сулу, Сейм, Десну)… Расселившиеся по Среднерусской возвышенности, поляне, северяне, древляне, родимичи, вятичи, дреговичи, полочане, кривичи, словене, волыняне, уличи, тиверцы и другие племена вначале образовали союз племенных объединений, на основе которого в IX в. было образовано государство Русь со столицей в Киеве. А жители государства стали называться русами, росами (или русичами).
По мере расселения славян с праславянской территории (между Вислой и Днепром, прежде всего из области Карпат) по Центральной и Восточной Европе от Эльбы (Лабы) до Днепра и от южных берегов Балтийских берегов до севера Балканского полуострова происходила дифференциация славянской мифологии и обособление локальных вариантов, долго сохранявших основные характеристики общеславянской мифологии. Таковы мифология балтийских славян (западнославянские племена северной части междуречья Эльбы и Одера) и мифология восточных славян (племенные центры – Киев и Новгород). Можно предполагать существование и других вариантов (в частности, южнославянского на Балканах и западнославянского в польско-чешско-моравской области), однако сведения о них достаточно скудны.
Какими обрывочными, неполными ни были бы сведения о системе верований древних, без их исследования и дальнейшей реконструкции мифологии невозможно представить изучение страниц прошлого, осознанное понимание поступков предков, формирование представлений о средневековой государственной идеологии, в частности Киевской Руси. Закономерности развития культуры народа мы действительно можем понять лишь с учетом анализа нуждающегося в воссоздании языческого комплекса.
Собственно славянские мифологические тексты, мифы не сохранились, ибо в период христианизации славян была разрушена религиозно-мифологическая целостность язычества. Возможна лишь реконструкция основных элементов славянской мифологии на основе вторичных письменных, фольклорных и вещественных источников. Главными источниками сведений можно считать средневековые хроники, анналы, созданные посторонними наблюдателями и славянскими авторами, поучения против язычества (многочисленные «Слова») и летописи. Особым источником являются сочинения византийских писателей, описания средневековых арабских и европейских авторов. Важным источником материала являются фольклор и этнография, археология и топонимия.
Особым методом реконструкции славянской мифологии является ее сравнительно-историческое сопоставление с другими индоевропейскими мифологическими системами, в том числе с мифологией балтийских племён, которое позволяет обозначить индоевропейские истоки собственно славянской мифологии и целого ряда ее персонажей, их имен и атрибутов (например, «основного» мифа о поединке бога грозы Перуна с его противником Велесом).
Если мифологическая система не получила литературного закрепления, обращение к источникам изучения мифологии, как фактическим документам эпохи, становится особо необходимым.
С принятием христианства и распространением письменности у славян появилась возможность не только сохранить в слове сообщения о событиях, информацию о выдающихся личностях, но и выразить отношение к прошлому, системе ценностей, в первую очередь – к язычеству.
Важнейший источник реконструкции древнеславянской мифологии – письменные памятники Древней Руси, в частности, летописи, поучения против язычества. Страницы древнерусских летописей, поучений, житий и древних текстов содержат достоверные свидетельства о мифологической системе славянства.
Создатели летописей не стремились к запечатлению языческих верований, напротив, они тяготели к полному их искоренению в сознании христиан, однако даже из обрывочных и случайных письменных свидетельств русских летописей мы можем узнать об особенностях культа праславян, о богах, которым поклонялись наши предки, о борьбе христиан и язычников.
В «Повести временных лет» сообщается о том, что древние русы скрепляли договоры клятвой своим богам Перуну и Велесу. В летописи же встречаем рассказ о пантеоне Владимира, об идолах, которых он установил в Киеве. Многое в летописи рассказывает о крещении в Киеве, Новгороде, о восстании волхвов.
Поучения против язычества – другой важный источник изучения славянской мифологии, хотя «Древняя Русь дохристианские верования не описывает, а только порицает и обличает устами христианских праведников». Например, в «Слове святого Григория (Богословца)» («изобретено в толцех (в толкованиях) о том, како первое погани суще языци кланялися идолам и требы им клали; то и ныне творят»), созданном в ХII в., вполне достоверно представлено противоборство христианства и язычества. В «Слове некоего христолюбца, ревнителя по правой вере», где читаем о том, что христианин не должен терпеть «двоеверно живущих, верующих в Перуна, Хорса, Мокошь, Сима, Рода, рожаниц». В «Слове Кирилла Туровского на новую неделю» очевиден запрет на поклонение солнцу, огню, источникам, деревьям: «Оже бо не нарекутся бози стихиа ни сълнце ни огнь ни источници ни древеса». Долгие века после принятия христианства славян обвиняли в том, что они, в отличие от христиан, «служили твари бездушной яко богу».
Источником сведений о славянской мифологии является и «Слово о полку Игореве», памятник древнерусской литературы, отчасти демонстрирующий политеистичность мифологического сознания древних, веровавших в родственные отношения с богами. Люди и стихии представлены в героическом эпосе как потомки богов: Боян - внук Велеса, русичи – внуки Даждьбога, ветры – Стрибога. Далеко не случайным является и упоминание в «Слове…» имен языческих славянских богов: Хорс, Велес и прочих.
Даже руководство по проведению исповеди содержит очевидную антиязыческую направленность: «В Великий четверток не ходил ли еси по что в лес?… К Рожеству праздника Иоанна Предтечи безчиния каковы и плясания не творил ли еси? В лес по траву и по корение не ходил ли еси?»…
Одним из достаточно правдивых, существенных свидетельств о культуре, быте, обрядах, обычаях древних славян можно считать записи иноплеменников: византийских писателей и историков, восточных путешественников и других авторов. Например, в сочинении «Война с готами» византийского писателя VI в. Прокопия Кесарийского отмечено языческое начало жизни древних славян; в частности, то, что они, почитая нимф и всякие другие божества, считали владыкой над всеми одного бога, творца молний, ему и приносили в жертву быков и совершали другие обряды. О жертвоприношениях Перуну на острове святого Григория у священного дуба рассказал в своей книге «Об управлении империей» и император Византии Константин Багрянородный.
Предельно правдиво представляли языческий культ в своих записях бывавшие на Руси арабские купцы, географы, путешественники. «Записки» арабского путешественника и писателя Ахмеда Ибн-Фадлана Ибн-Аббаса Ибн-Рашида повествуют о своеобразии быта и веры язычников, например, о сожжении покойного. В записках католических миссионеров находим сообщения о храмах и идолах славян Полабья.
В «Славянской хронике» Гельмгольда (ХII в.) читаем о гадании и умерщвлении жертвенного животного, отведывании жрецом его крови, что оправдывалось легким вызывом богов посредством крови.
Свидетельства современников содержат неполные, обрывочные сведения, но служат важным дополнением по истории языческих верований славян.
Самым богатым источником изучения древнеславянской мифологии является фольклор. Заговоры, былины, сказки, былички, бывальщины, обрядовые песни и др. формы устного народного творчества (словесного фольклора) содержат черты древних мифов.
При передаче мифа из уст в уста вероятность искажения увеличивалась. К сожалению, миф не был записан, тем не менее, он стал основой для появления многих видов и жанров фольклора. Это произошло с утратой связи между мифом и родоплеменным ритуалом, вызванной усилением развлекательных моментов, дальнейшим использованием вымысла, а также как реакция на преуменьшение значения священного «кощного» знания. Даже формула «давно это было…», хорошо знакомая современному человеку по фольклорным произведениям, не столько указывает на далекие события, сколько на иную, уже утратившую свою целостность систему верований и ценностей праславян.
Во множестве волшебных сказок, согласно исследованиям В.Я. Проппа, Б.А. Рыбакова, обозначены верования и быт людей каменного века.
К каждому фольклорному тексту следует обращаться с учетом его изменчивости как к значительной части народной жизни. Так, В.И. Даль полагал, что поверья народа – «это путы, кои человек надел на себя – по своей ли вине или по небходимости, по большому уму или по глупости, – но в коих он должен жить и умереть, если не может отряхнуть их и быть свободным. Но где и когда можно или должно сделать то и другое, - этого нельзя определить, не разобрав во всей подробности смысла. Источника, значения и силы каждого поверья. И самому шумному и вредному суеверию нельзя противодействовать, если не знаешь его и не знаком с духом и бытом народа».
Меньше всего исказили мифологическое содержание такие жанры фольклора, как обрядовые песни и заговоры. Это объясняется тем, что они не изменились в контексте ритуала.
Календарные обрядовые песни: колядки, веснянки, купальские и другие, – признаны ритуалом взаимоотношений человека и анимистически осмысленных сил природы.
Ярче всего древняя магия проявляется в заговорах, магических формулах, которые в итоге должны были воздействовать на какую-то силу, расположить ее к себе или нейтрализовать. В заговорах отражается вера древних в существование духов, существование повсеместного и конкретного. О высоком уровне восприятия мира свидетельствует, в частности, деление духов на «своих» и «чужих». Соответственно, «свои» духи – духи умерших соплеменников, предков – охраняли человека, а «чужие», «навьи» – духи чужих мертвецов, иноплеменников – могли навредить. Заговор должен был передаваться в точности, поэтому он мало изменился, хотя и использовался – как сакральное знание – только немногими посвященными. В период искоренения язычества в заговорах появляются обращения к христианским образам, некоторые формулы молитвы и т.д.
Меняясь в силу особенностей своего бытования, в связи с угасанием старых и становлением новых видов и жанров, фольклор остается самым обширным и живым наследием древнеславянской мифологии.
Наиболее достоверным источником сведений о жизни древних являются данные археологии, ибо представляют вещественные фиксации эпохи. Предметами, важными при изучении мифологии, в археологии являются захоронения древних людей, раскопки языческих святилищ, языческие обереги, атрибуты языческих ритуалов.
Косвенным источником сведений о древнеславянской мифологии являются этнографические материалы. Народная культура в связи с изменениями общественной жизни стремительно утрачивает свои пласты. Мы можем лишь создавать теории мифологической системы наших предков на основе неустойчивых данных этнографии, которые могут быть представлены следующими группами:
– семейные обряды: родильные, свадебные, похоронные, поминальные и др.;
– календарные обряды: колядки, масленичные, весенние, купальские и др.;
– жилище (архитектурный декор дома (коньки, полотенца, наличники с изображением священных животных и птиц, использование различных стилизованных заклинательных знаков); обряды, связанные с возведением дома и новосельем; обряды, связанные с печью (например, ритуал почитания духа огня); ряд верований и обрядов, посвященных особым духам: домовому, дворовому, овиннику, баннику и другим; домашняя утварь, украшенная орнаментом из заклинательных знаков);
4) традиционная одежда восточных славян (так, вышивка в определённых местах (по вороту, на обшлагах рукавов, по подолу) имела обережное (охранительное) значение).
Существенным источником изучения древнеславянской мифологии является язык, в том числе топонимика как раздел ономастики, изучающий названия географических пунктов.
Ученые согласны с утверждением А.Н. Афанасьева, отметившего, что «богатый и <…> единственный источник разнообразных мифических представлений есть живое слово человеческое, с его метафорическими и созвучными выражениями». Действительно, слово несет мифологический образ, который рождается в нашем сознании, вызванный слиянием прапамяти, памяти наших предков, и нашего личного, постоянно умножающегося опыта. Практически каждое слово древних максимально понятно: например, листодер (осенний ветер), одран (тощая лошадь), лизун (коровий язык), мигай (глаз), лепетайло (язык), живулечка (дитя). Нередко слово могло иметь несколько значений, одно из которых было глубоко мифологично по содержанию, например, слово «бабочка» может быть воспринято нами не только как порхающее насекомое, но и – благодаря наследию праславян – как душа умершего предка женского пола или как «колдунья», «ведьма», связанная с «бабьим» родом.
Многие мифологические имена и названия, например, «Перунов дуб», «Красный дуб», «Волосыни», «Мокошино», «Лысая гора», «Русаловка» и др., позволяют обозначить сохраняющиеся в народной памяти языческие верования. В современной топонимике можно выделить значительный пласт географических названий, связанных с распространенностью и закрепленностью в человеческом сознании тех или иных мест, образов, персонажей мифологии праславян. Так у славян, согласно утверждению Б.А. Рыбакова, достаточно часто встречаются названия «Девичья гора» (известна как у восточных славян, так и у южных) и «Лысая гора» (встречаемая и в Польше, и на Украине). Об особо почитаемом язычниками (как, впрочем, затем и христианами) дереве березе свидетельствуют такие названия, как Береза, Березайка, Березна, Березова, Березово, Березники, Березовец и другие. На веру в кровнородственную связь с тотемами указывают многие топонимы, например, Волчанск, Волчиха, Волчья. Географические названия гласят и о поклонении языческим богам (например, Волосово, Мокша), и об отношении к составляющим окружающего мира, играющим особую роль в жизни человека (к примеру, Зеленая роща), и об укоренении языческих действий в сознании (Ворожба), и о персонажах низшей мифологии (Русалкино), образах праздничной обрядности (Кострома, Верхняя Мара), и о значении рода и предков (дедов) в жизни каждого (Дедовичи). Изучение этимологии, семантического развития слов, имен славянских богов и богинь, названий духов, обрядов и празднеств также позволяют реконструировать в некоторой степени утраченную систему языческих верований.
Наверное, самым загадочным источником изучения древнеславянской мифологии следует считать «Велесову («Влесову») книгу», не имеющую пока точной даты создания (Х в. – ?) летопись, написанную волхвами – жрецами Велеса. Книга, написанная на деревянных дощечках (размером 38 х 22 см. и 6 – 10 мм. в толщину) двадцатью пятью буквами и тремя нигде больше не встречавшимися дифтонгами алфавита, напоминавшего примитивную кириллицу, была найдена в 1919 г. в разрушенном имении дворян Задонских, что в Курской губернии, позже была вывезена в Брюссель, где в 1925 –1939 гг. их скопировал журналист Ю.П. Миролюбов, не избежавший неточностей, что было связано с особым – без единого пробела – приемом записи текста. К сожалению, оригинал книги во время Второй мировой войны был утрачен, однако сохранившиеся списки позволяют убедиться сегодняшним поколениям в высокой организации жизни и веры древних славян, которые, как это становится очевидным из исследований текста, вероятно, написанного тремя авторами, не только представляли мир в трех субстанциях: Яви (видимом, реальном мире), Нави ( потустороннем мире мертвых) и Прави (истине или законе Сварога, управлявшего всем миром), – а также считали, что после смерти человека душа его странствовала в Нави, пока не достигала Ирия (Рая), где жили Сварог, Сварожичи и предки руссов. По всей вероятности, данный памятник прарелигии славян создавался не только как уникальный свод мифопоэтических верований древних, но и как попытка мудрых волхвов примирить христианство с более язычеством как религией природы, указав на возможную параллель Святой Троице в лице языческого Триглава, бога в трех лицах: Сварога, Перуна и Световида.
Учитывая все источники: письменные памятники и свидетельства, материалы этнографии и лингвистики, фольклор и данные археологии, человек способен реконструировать мифологическую картину мира наших предков, стремившихся – пусть и посредством неосознанной псевдонаучности объяснения всего сущего – к упорядоченному бытию гармоничного космоса.
Иерархическая система религиозных представлений древних славян (Мир богов – Мир людей – Мир мертвых; Мировое Древо).
а) Мифология мироздания древних славян.
Мифическое пространство древних было прерывно, фрагментарно. В первобытном хаосе пространство вообще отсутствовало. Когда возникли различные мифологически объясненные части мироздания, появилось и пространство, организованный мир, а хаос оказался на окраине гармоничного мира. Весь гигантский мир стал ближе и понятнее с введением понятия «Мировое Древо», три яруса которого представляли разные уровни существования: верхний ярус (Небо) вполне оправданно стал Миром Богов, средний (Земля) – Миром Людей, нижний – Миром Мертвых. Основные стихии мироздания: огонь, воздух, вода – могли распространяться везде, во всех уровнях мифического пространства: и в Мире Богов, и в Мире Людей, и в Мире Мертвых.
Огонь (Царь-огонь) в народных представлениях был наряду с водой, землей, воздухом одной из основных стихий мироздания, что нашло отражение в различных сферах жизни вообще и в народной магии, в частности. Вот как в заговоре от всех болезней, записанном в Сибири, отразилось преклонение перед живительным, спасающим, очистительным огнем: «Батюшко ты, Царь – огонь, всеми ты царями царь, всеми ты огнями огонь. Будь ты кроток! Будь ты милостив! Как ты жарок и пылок, как ты жгешь и палишь в чистом поле травы и муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья… Тако же я молюся и крестюся тебе-ка, батюшко, Царь-огонь, - жги и спали с раба Божия … всяки скорби и болезни… страхи и переполохи…».
Веря в незыблемую, таинственную силу огня, язычники жгли костры на своих святилищах, поддерживали негасимый огонь перед идолом Перуна, сжигали мертвецов, считая, что те таким образом быстрее переносятся в рай (вырий/ирий). Ибн-Фадлан, арабский путешественник и писатель Х в., описал в своих «Записках» процесс сжигания мертвого вместе с пожелавшей войти в рай вместе со своим хозяином девушкой. Араб Ал-Масуди (Х в.) также отмечал, что язычники «сожигают своих мертвых, а также скот, оружие, украшения; когда умирает муж, сжигается с ним жена его… Жены их стремятся к самосожжению, чтобы войти за мужьями в рай». С принятием христианства на кострах стали сжигать колдунов и еретиков.
Огонь был и грозным, мстительным, яростным пламенем, грозившим уничтожением, гибелью, и несущим свет и тепло, очищающим пламенем, светлым началом, которое, например, очевидно представлено в духовном стихе «Жена милосердная», в котором мать бросает своего ребенка в печь, чтобы спасти младенца Христа, а земной младенец остался невредим:
В печи огонь – пламя претворилось,
Во печи всяки травы вырастали,
Всякими цветами зацветали.
Невредим младенец пребывает,
По различным цветам гуляет,
Евангельскую книгу читает,
Сам евангельские песни воспевает.
С одной стороны, огонь в сознании наших предков – язычников представал как объект культа, с другой стороны – как посредник между человеком и божеством…
Своеобразной метафорой преобразования природных явлений в культурные, благотворного воздействия огня может считаться не только процесс металлообработки, основанный на использовании высоких температур, но даже и приготовление пищи на огне.
В Древней Руси Священный Огонь называли Сварожичем, то есть сыном Сварога, бога неба или солнца, которому обычно поклонялись в овине.
Огонь, согласно точке зрения древних славян, был своенравным существом. Подобно человеку, он спал, ест, пил, а рассердившись на непочтительность, неподчинение, жестоко мстил страшными пожарами. Поэтому огонь стремились задобрить, например, ласково называя «огонек, огонек, батюшка огонек!» (Вологодская обл.). Плевать и мочиться в огонь считалось греховным, огонь мог за подобные действа иссушить человека заживо. Периодически огню следовало приносить дары; так в Подольской губернии на ночь на печи оставляли горшок с водою и полено, чтобы огню было, что есть и пить. В Ровеньском уезде считали, что огни различаются и имеют свои имена (например, Андрей).
В славянских обрядах и заговорах огонь нередко могли ассоциировать с пожаром. В новгородской берестяной грамоте XIV в. читаем: «Так ся разгори сердце твое и тело твое и душа твоя до мене и до тела до моего и до виду до моего…». В широко бытовавших у славян любовных заговорах огонь является одним из средств достижения желаемого, что очевидно из следующего текста: «В печи огонь горит, палит, и пышет, и тлит дрова; так бы тлело, горело сердце у рабы Божией … (имя) по рабе Божием … (имя) во весь век, по всяк час…».
В обрядах любовной магии могли использовать не только сам огонь, но и места его вместилища. Например, в печи сушили вырезанный из земли след возлюбленного или принадлежавшую ему вещь, чтобы он так же сох по любви. В былине «Три года Добрынюшка стольничал» из сборника Кирши Данилова поведано, как колдунья Марина «брала… следы горячие, молоденькие, набирала Марина беремя дров, а беремя дров белодубовых, Клала дровца в печку муравленую, со теми следы горячими, разжигает дрова палящетным огнем. И сама она дровам приговаривает:
Сколько жарко дрова разгораются
Со темя следы молодецкими,
Разгоралось бы сердце молодецкое
Как у молодца Добрынюшки Никитьевича!
Даже метеориты и другие небесные явления соединялись в сознании древних славян с образами падающих змей, именно поэтому в образцах словесного фольклора (сказках, былинах, духовных стихах) огненосцами являются змеи и драконы, которые, если воссоздать отношение к ним славян – язычников, воспринимались и как существа, приносящие хозяевам дома богатство, удачу, радость, и как соблазнители вдов и одиноких женщин, являющиеся к ним в образе мужчины.
В сознании наших, ставших уже православными предков мир мертвых от мира живых отделяла от мира живых огненная река, а страшный суд представляется как царство карающего огня: «Пожжет река огненная все горы и каменья, И пожжет река огненная все леса со зверьями, И пожжет река огненная весь скот с птицами. Тогда выгорит вся земная тварь». Согласно одному из поверий, записанному в Костромской губернии, во время Страшного суда «земля будет гореть на три аршина. Бог-то и спросит: «Чиста ли ты, земля?» Земля в первый раз ответит: «Чиста, как муж и жена». Еще спросит Бог. «Чиста, как вдова», – скажет земля. Еще будет гореть. В третий раз спросит. «Чиста, как красная девица», – она ответит. Вот тогда и будет суд».
Особо почитался у славян священный – «живой» – огонь, который добывали старинным способом при помощи деревянных палочек или специальных приспособлений. В православную эпоху его называли по– разному: новый, деревянный, святой, самородный, трудовой, небесный… Чтобы остановить падеж скота, стадо прогоняли через костер, зажженный именно от «живого» огня. С той же целью стадо прогоняли между двумя кострами и разбивали костры на разных концах деревни. Для прекращения эпидемии тифа и других болезней вытирали (т.е. добывали) «живой» огонь, и через спасительный, целебный костер переступали все здоровые, а следом за ними переносили и больных, проводили животных.
Вода (Вода-Царица) – не просто одна из основных стихий мироздания, она всегда была той опорой, на которой держится земля, источником жизни и средством магического очищения, вместилищем всего сущего.
В космогонических мифах вода ассоциируется с первобытным хаосом, первоначалом, это объясняет, к примеру, то, почему в южнославянских карпатских поверьях реки и ручьи названы «жилами» земли. Древние славяне были уверены, что через проточную воду могла осуществляться связь с иным миром, это и оправдывает существовавший у предков обычай пускать по воде пищу и другие предметы для покойных, а также ставить в изголовье умирающего чашу с водой, куда должна была переместиться душа.
Вода почиталась всячески. Существовали жертвоприношения воде, моления возле нее, осуществлялось принесение ей клятв. В некоторых областях России вплоть до конца XIXв. существовал запрет на хождение после захода солнца по воду, которая, согласно народным верованиям, отдыхала, спала, и ее не следовало тревожить Покровительницами водной стихии (колодцев, источников) у праславян были берегини, вилы – русалки, самодивы, Мокошь и водяницы. С принятием христианства подательницей спасительной влаги у восточных славян стала Параскева Пятница, двенадцать праздников которой следовало почитать не только женщинам, но и всем, чья жизнь зависела от стихий природы, дающих урожай, а также святая Макрида (её праздник выпадал на первый день августа). Защитником тех, кто был связан с водой (рыбаков, мореходов, плотогонов) у православных славян стал святой Николай. Долгие века в фольклоре бытовали уходящие своими корнями в язычество сюжеты похищения и отмыкания вод, а также спасения девы или женщины – искусницы и хранительницы живительной влаги, связанной с чудесными водами или целебными, волшебными источниками; хозяином же всех земных вод в фольклорных текстах, как правило, мог быть змей, дракон, чудище и другие персонажи, языческим «прототипом» которых является похититель земной влаги и колодцев Велес.
Согласно многим общеславянским поверьям, в воде обитают самые опасные, вредоносные представители нечистой силы (например, водяной), это и объясняет, например, мифологический смысл таких пословиц про воду, как: «Где вода, там и беда», «От воды всегда жди беды», «Черт огня боится, а в воде селится». Долгое время после крещения, набирая воду из ручья, переходя реку вброд или намереваясь искупаться, люди применяли разные предостережения, охранительные действа: крестились, осеняли крестом воду, сохраняли молчание, бросали в воду кусочки хлеба или оставляли возле воды дары. Украинцы и сегодня могут приговаривать у воды: «Дидько з воды, а я в воду», «Я з води, а дидько – в воду!». Белорусы закрывали на ночь воду, хранившуюся в доме, крышками, чтобы в нее не забрались черти. У болгар и белорусов «мертвую» воду из дома, где умер, или умирал человек, принято было выливать прочь, чтобы душа в ней не задержалась. Сербы выливали воду, находившуюся в том доме, мимо которого прошла похоронная процессия. Пронесшему перед похоронней процессией воду следовало ее вылить прочь, чтобы в нее не погрузилась душа покойного.
Церковное освящение воды в народе воспринималось как изгнание из нее бесов, наделение ее чудодейственными свойствами. Освященная на Крещение вода считалась здоровой, целебной, способной излечить болезни и защитить от нечистой силы, оттого «Богоявленскую», «Иорданскую» воду называли еще и «Святой». Водосвятие происходило и в другие праздники: накануне Пасхи, Ивана Купалы, в первый день августа (на Мокрый Спас, то есть в Макридин день). Чудодейственной считалась вода, набранная из источников и колодцев на Рождество, Новый Год, Сретение, в Страстной Четверг или пятницу. Существовало поверье, что полночь перед Рождеством, или Крещением, или Пасхой вода в источниках превращается в целебное вино (золото, серебро или в кровь Христову). За освященной водой ходили ранним утром до восхода солнца. Особенно ценной считалась вода, набранная раньше всех, ибо являлась «непочатой», «непитой». Освященной водой умывались, поили детей и больных, окропляли скот, ульи, постройки, ее же использовали для гаданий. Чудодейственную силу приобретали опущенные в святую воду растения, монеты, зерно, угли из своей печи. Особенной становилась вода, стекавшая с колес водяной мельницы или с морды коня после водопоя и та, что была набрана из 3 или 7, или 9 колодцев (ручьев), или из того места, где сливались 3 потока. Оставшейся после варки пасхальных яиц и пролитой сквозь решето водой ополаскивали хлебную дежу, иконы, обливали церковный колокол и тому подобные предметы.
Вода, подобно огню, в сознании древних могла представать двояко: как начало очищающее, животворящее и как пространство опасное, чужое, являющееся прибежищем злых сил.
Позже у восточных славян сохранилось отношение к воде как субстанции очистительной, светлому началу, неслучайно в старину желали: «Будь здоров, как вода». Вода, согласно народной космогонии, воспринималась как дорога в будущее и как пророчествующее начало. Так, девушки – славянки верили, что в воде можно увидеть лицо суженого. При помощи воды, оставленной на ночь и сохранившей чистоту и прозрачность, болгары выбирали место для строительства дома. Первое изделие молодого мастерового обязательно бросали в воду, чтобы его труд был светлым и радостным. Очистительная символика воды на протяжении веков отражалась во многих обрядах: хождении за водой, внесении ее в дом; обливании людей, животных, построек; умывании новой водой, в питье ее, в сплавлении по реке предметов. Негативная символика воды во всей полноте сказалась в толковании снов: например, мутная и грязная вода – к болезни, смерти, грусти; чистая речная – к слезам.
Вредоносной и опасной считалась у наших предков вода, которой обмывали умершего, новорожденного, больного. Праславяне верили в то, что из капель, брошенных человеком позади себя, появлялись представители Нижнего мира, позже названные чертями. Посредством же духов, скрывавшихся в воде, можно было угадывать будущее, поэтому именно к воде прибегали в процессе многих гаданий. Нередко в приговорах вода олицетворялась с женщиной, наделенной и именем (Иордана, Ульяна, Елена), и различными характеристиками (быстрая, милая, чистая, матушка-вода, Христовая мати, Богова сестрица, водичка-орданичка, нам – старшая царичка).
Воздух – одна из основных стихий мироздания – считался сферой пребывания душ и невидимых демонических существ. В народном представлении воздух, дыхание, дуновение, ветер были близки. Славяне верили, что именно на воздухе, которого было больше земли, «висит», «покоится» небо.
Считалось, что душа покидает умершего в виде воздуха, пара или дыма. О важности воздуха в жизни человека могут свидетельствовать такие выражения, которые сближают понятия «душа» и «воздух», как: «дух вон», «дух вышел» или «пар вышел». В Полесье широко бытовали былички о том, как над могилами вставали пары – образы женщины в белом платье, или столба, или самого усопшего. Это привидение могло дуть в спину, нагнать путника и даже убить его. Следовало бежать от него против ветра и прятаться за угол, можно было развеять его одеждой, особенно успешно - белым платком.
В Западной Белоруссии после смерти человека все выходили из дома, открыв печь, чтобы «воздух пошел наверх». На сороковой день после смерти человека в Полесье был обычай «поднимания воздуха», который должен был помочь душе подняться в высшие сферы. В Сумской области на могиле покойного «здымали воздух», держа за углы скатерть и трижды поднимая ее вверх со словами: «Тело в яме, душа с нами, мы до дому, душа – в гору!» (то есть вверх).
Многие демонические персонажи, обитающие в воздухе, в том числе и болезнь, согласно поверьям, были способны появляться в облике пара, газа, ветра, воздушного столба, густого дыма и т.п. В Белоруссии верили, что ведьма, выпив чудесную жидкость, могла стать легкой, как пух, и носиться по воздуху. Праславяне верили, что духи могут поднять вихрь, смерч, в их власти поднять человека в воздух и сбросить вниз, растерзать… В сознании православных воздух стал вместилищем бесов, той средой, через которую насылалась порча, распространялась болезнь. Даже полное затишье воспринималось как проявление «злого», «нечистого» воздуха, вследствие чего наши предки должны были упасть лицом вниз, чтобы не вдохнуть этого воздуха.
Небо всегда являлось важнейшим ориентиром человеческой жизни, важным плодотворящим началом, немыслимым без Земли, вступившим с ней в нерасторжимый союз. Небо выступает, согласно мифо-фольклорной традиции, как супруг Земли, а также терем божий, дом всего мира, таинственный купол из стекла. И.С. Никитин так выразил древнее мистическое видение Неба и Земли: «Под большим шатром голубых небес / Вижу даль степей зеленеется…». Древние верили, что купол небесный обнимает сушу и окружает ее воду, по нему же двигаются Солнце, Месяц и звезды, что Небо представлено двумя ипостасями: над твердью – водным небом («хлябями небесными»), а под нею – воздушным небом.
Звезды, в сознании древних, были «окнами» дома, а каждый человек по воле богов имел свою звезду, своего покровителя. Светило появлялось, как верили наши предки, на востоке, откуда начинало свой дневной путь из золотого дворца на светозарной колеснице, вечером же оно плыло на водоплавающих птицах по подземному океану, таким образом и проходили сутки, проходила человеческая жизнь и сменялись века, а вера в спасительное Солнце оставалась прежней.
Солнце в сознании древних было супругой Месяца. В середине апреля Солнце и Месяц встречались, что и было отмечено весенними громами. Согласно другой версии, Гром мог разрешать ссору супругов разрезанием Месяца пополам. Еще одной причиной ссоры мог стать и уход Месяца к заре Деннице. Обычно отношения Солнца и Месяца достигали расцвета на Купалу, в день наивысшего развития живительных сил природы. Луна же супруга представала в народной традиции, согласно другим вариантам мифов, как супруга Солнца или Даждьбога, что выразилось в достаточно распространенных в прошлом, но устаревших сегодня выражениях «Луна-княгиня» и «Солнце-князь».
Звезды считались древними душами предков. На звезды нельзя было указывать пальцем, чтобы не навредить человеку. О падающей звезде неслучайно говорили: «Маньяк пролетел», - опасаясь вредоносной силы, притягивающей к себе.
Земля – одна из основных стихий мироздания – во все времена была особо почитаема славянами, считавшими её своей матерью.
С образом Земли – первоосновы в народном сознании связаны языческие образы берегинь и русалок, Рода и рожаниц, Мокоши, Переплута, Велеса, Лады, Ярилы, Купалы и других главных и второстепенных персонажей. Выражение «Мать - Сыра Земля» должно восприниматься не только как поэтическая метафора, а нечто большее – действительная кормилица и поилица человека, чувствующая и сознающая.
В Православии образ Земли сравнивался с образом Богородицы, так родился культ Богородицы-земли, запрещавший использование ненормативной лексики по отношению к ней и оскорбление трех матерей человека: Богородицы, земли и родной матери.
Земля была всегда связана с водой: только оплодотворенная дождем, она была способна родить, дать урожай. Озера, реки и вообще воды в народе считали глазами Земли.
Тем не менее, очевидно и извечное отношение к Земле как к супруге Неба, отсюда и бытование устойчивых выражение «земля-мать», «небо-отец», «небо-ключ», «земля-замок».
В заговоре Нижегородской губернии: «Гой еси, сырая земля матерая! Матерь нам еси родная, Всех еси нас породила…», – Земля представлена не только как мать, но и как отец человека: «Земля – мать сырая, всем, земля, ты нам отец и мать».
К земле относились с особым почтением и осторожностью, считая, к примеру, что бить комья и глыбы - бить саму Мать Пресвятую Богородицу. Наши предки вытирали руки о землю при еде в поле, уверенные в ее очистительных свойствах. Древние верили, что Земля страдает и сострадает человеку, который кается, виновный перед ней за то, что рвет сохой ее грудь, царапает в кровь бороной. Земля, согласно поверьям, «замыкается», засыпает на зиму, пробуждаясь только весной. В духовных стихах Земля скорбит, плачет, молит Бога и Богородицу, печалится о тех, кому еще суждено погибнуть. В древних сюжетах Земля могла наказать людей, надеясь, что они опомнятся и покаются.
На Руси самой страшной и надежной считали клятву, при которой целовали или ели землю. При межевых спорах человек клал на голову кусок земли или дерна и шел с ним по меже, тогда эта граница считалась неприкосновенной. Такой же священной, как клятва на земле, был обряд покаяния земле, бытовавший повсеместно вплоть до ХХ в., в частности – у старообрядцев-беспоповцев, которые констатировали: «Мы исповедуемся Богу и Матери – Сырой Земле».
Широко был известен у восточных славян духовный стих «Непрощаемый грех», в котором земля утверждается как носительница правды, особого закона родовой жизни. По верованию древних славян, земля не принимала колдунов, самоубийц и тех, кто был проклят своими родителями. Так, в одном из духовных стихов Земля отказалась принимать в себя кровь змея, делая это лишь по просьбе богатыря или святого угодника. Похороны же человека считались возвращением в материнское лоно Земли, дабы не осквернить которую в случае смертельной опасности славяне надевали чистое белье.
При приближении смерти от больного, согласно приметам, начинает исходить специальный запах, о котором говорили: «Землей пахнет», «Земля выступает». Земля с могилы помогала нашим предкам побороть страх, тоску, болезнь, использовалась как предмет вредоносной магии. Землю с его могилы клали за пазуху, терли ею около сердца, чтобы не слишком тосковать по покойнику (это действие приравнивалось к бросанию в могилу горстки земли).
Земля в мировоззрении славян была не просто образом матери человека, но и всего рода как единства живых и уже отошедших в мир иной, именно поэтому поминальные обряды с посещением могил, уходом за ними, трапезы на могилах и дома являются универсальным способом поддержания единства рода и преемственности поколений. Лежащие в земле предки становились её частью. От их благоволения к живому зависело плодородие земли, обилие осадков. Самым страшным проклятием у восточных славян было: «Земля бы его святая не приймала». Как одно из лучших воспринималось благопожелание: «Бувай здорова як рыба, гожа як вода, весела як весна, рабоча як пчела, а богата як земля святая».
Прав Н.М. Гальковский, утверждая, что «культ земли сохранился в своей древнейшей форме, это почитание без храмов, обрядов и даже без определенно выраженной идеи; в основе этого культа лежит сознание близости и зависимости от земли <…> Такое сознание присуще всем людям».
Действительно, с незапамятных времен земля остается всеобщим источником жизни, колыбелью, вместилищем всего сущего, матерью всего живого, и человека в том числе, что любовно отразилось в народном величании ее: «Мать – Сыра Земля», и в синонимическом сближении слова «земля» и слов «Род», «Родина». «
Считая себя происшедшим из земли, древний человек ставил это происхождение в родственную связь с окружающим растительным царством», а значит и всеми формами общественной жизни, зависимой от особенностей земной жизни, которая стала для …(славянина)… неприкосновенным святилищем всех его верований и мерилом всех его понятий).
Родовой строй - форма общественного устройства, при которой вся жизнь отдельного человека определяется жизнью его рода – большой земли, состоящей из нескольких поколений родственников, живущих под одной крышей или в тесном соседстве, сообща трудящихся и потребляющих продукты своего труда. Род полностью обеспечивал себя пищей, посудой, одеждой, орудиями труда.
К VIII-IХ в. родовой строй поступательно уходит в прошлое. Появлялись города, установилось разделение на богатых и бедных. Таким образом, род перестал быть главнейшим фактором, определяющим жизнь всего народа и каждого человека, но сохранился на подсознательном уровне уникальным синтезом биологического и общественного.
При повышении производительности труда большие семьи распадались на малые, в трудные же минуты малые семьи вновь объединялись в большие. В древности каждый человек воспринимался как член определенного рода.
Главами рода у славян обычно были мужчины, которых называли по-разному: «большак», «набольшой», «старшой» (у русских), «домачин», «домакин», «господарь», «главатарь» (у южных славян). Непременной спутницей большака была большуха («старшая») – главная женщина в доме.
Глава семьи во всем показывал пример, важные вопросы решались на семейном совете. Пожалуй, самой страшной карой для человека было изгнание из рода. «Изгоем», «извергом» становился человек, лишенный возможности жить в роде, «извергнувшем» живущего не по законам его, а потому буквально лишенный жизни, поскольку вне своей группы человек не имел ни обязанностей, ни прав.
Семейные роли были строго определены. Функции каждого представлены даже в названиях каждого члена рода: например, мать (от индоевр. («матэр», что значит «матерь», «материя», «материк», «матерый») – сильный, зрелый, старый; отец («патер», что значит «охранять, защищать», «вождь») – господин, глава семьи; ребенок, дитя, чадо, наиболее древнее «робя», «паробок», «робятко», «робенок» (от индоевр. – маленький).
Сильны были у древних интересы рода, закон кровной мести; пожалуй, самым страшным наказанием рода, приводящим к его истреблению была «братоубийственная война».
Человек, в первую очередь, был не индивидуальностью, а частью рода. Даже вступление в брак считалось продолжением интересов рода. И далеко не случайно старики спрашивали: «Какого роду, племени?». И констатировали, услышав ответ: «Мимо яблоньки яблочко не падает… Каков корень, таков и отпрыск… Кто от кого, тот и в того…Род в род идет… Орел орла плодит, а сова сову родит…Каков род, таков и приплод…».
Осознавая себя частью огромного мира, человек одновременно ощущал свою принадлежность природе и роду, который развивался по поэтически объясненным праславянами бытийным законам, оттого и представлял кровную причастность всему сущему:
Тихий Дон – река – мой отец родной,
Сырая земля – родная матушка,
Соловей в бору – родимый мой брат,
Кукушка в лесу – сестрица моя,
Белая березушка – жена молода,
От нее отростушки – мои детушки!
(Баллада «Беглый княжич»).
Каждый славянин считал род мифологической, идеальной моделью гармоничной и упорядоченной природы, ставшей для всего сущего праматерью, нуждающейся в достойной защите и заслуженном преклонении.
Б) Высшая мифология древних славян.
Всю мифологию принято традиционно делить на высшую и низшую. Под высшей мифологией понимают мифы о богах и героях, под низшей мифологией – мифологические представления о различных духах природы, мифологических существах, которые не имеют статуса божественности. Это деление носит условный характер, так как существует несколько точек зрения на определение сущности божественного.
В качестве признаков различия высшей и низшей мифологии иногда выделяют сознательное мифотворчество в высшей мифологии и стихийное в низшей. Поэтому в высшей мифологии (в отличие от низшей) сюжеты, темы, образы стройнее, единообразнее, определеннее.
Высшая мифология возникла гораздо позже низшей, в процессе перехода к обществу, в котором присутствовало социальное неравенство. Отнесение мифологических персонажей к высшей или низшей мифологии позволяет определить их социальную роль и значимость. Однако (в силу малочисленности и противоречивости источников) иногда трудно определить, значение персонажа: божество это или нет.
Обычно божествами высшей мифологии считают тех, которых большинство летописцев включило в языческий пантеон славян. Божества (условное название), связанные с праздничной обрядностью (Купала, Кострома, Карачун, Коляда, Мара), занимают промежуточное место между высшей и низшей мифологией и выделены в особую группу. Низшая мифология представляется различными духами: домовыми, лешими, водяными, полевыми, русалками, кикиморами, речь о которых еще впереди...
Восстанавливать картину верований в богов, представителей высшей мифологии, приходится путем обобщения скупых свидетельств письменных источников. Католические миссионеры, например, оставили описания дохристианских божеств и обрядов дохристианских славян, согласно которым древнеславянские идолы повторяли трехголовые и многоглавые индуистские божества, что указывало на общий источник происхождения. В «Истории русской жизни с древнейших времен» И.Е.Забелина читаем описание дохристианского святилища на острове Рюген близ побережья Балтийского моря: «В том же граде три божницы были наполнены идолов, а над всеми начальнейший был Святовид; а иной идол был о седьми лицах на единой главе, той опоясан седьмою сабли, а в левой руке имел меч голой. Идол тот толст и высок и пригож, называли его Мартом (Марсом). Другой идол имел на главе пять лиц без сабель и без меча, того называли Смирением… Третий идол имел на главе 4 лица, а пятое на персях; левую рукою держался за верх главы, на правое колено приклякнул; того идола называли Богом царства того; имя ему было Поренитум».
К сожалению, это великолепие не сохранилось. Каменные изображения, найденные в земле, зачастую примитивны и невыразительны. Тем не менее, благодаря свидетельствам велика вероятность сближения образов высшей мифологии славян и ведийских ариев (Пятиглавый русский Бог подобен пятиглавому индуистскому Брахме, восседающему на лебеде).
Каждый из богов, бесспорно, выполнял определенную функцию и имел свою сферу влияния, которые, по всей видимости, могли отразиться непосредственно в именах богов, во всем многообразии упомянутых в «Велесовой Книге»: «А вот и Белояр, Ладо <…> и Синич, и Житнич, и Венич, и Зернич, и Овсенич, и Просич, и Студич, и Ледич, и Лютич. За ними вслед Птичич, Зверинич, и Милич, и Дождич, и Плодич, и Ягодинич, и Пчелич, Ирестич, и Кленич, Озернич, и Ветрич, Соломич, и Грибич, и Лович, Беседич, и Снежич, и Странич, и Свендич, и Радич, Свиетич, Корович, и Красич, и Травич, и Стеблич. За ними суть – Родич, Масленич, и Живич, и Ведич, и Листвич, и Цветич, и Водич, и Звездич, и Громич, и Семич, и Липич, и Рыбич, Березич, Зеленич, и Горич, и Страдич, и Спасич, Листвеврич, и Мыслич, и Гостич, и Ратич, и Стринич, и Чурич – Родич, и тут Семаргл – Огнебог, быстророжденный. То суть – Триглавы всеобщие»
( Хрестоматия по истории русской культуры, 1996 , С. 65 – 66).
Местом пребывания богов стала вся священная космическая краса и неисчерпаемость. Оно было и обителью Солнца, Луны, мириад звезд, утра и вечерней зари, северного сияния, падающих метеоритов, радуги, молнии, ветра, облаков, туч, низвергающих дождь, снег, град… Удивительно точно запечатлел место пребывания богов К.Д.Бальмонт:
Я вижу призрак Световита
Меж облаков,
Кругом него - святая свита
Родных богов…
В требнике ХVI в. содержался вопрос, который задавал духовник в эпоху Ивана Грозного на исповеди: «Кланялся чему от твари: солнцу или звездам, или месяцу, или зари?». Безусловно, это доказывает то, что еще 12 поколений тому назад наши предки еще поклонялись солнцу, месяцу, звездам и заре.
В пору правления новой династии, в челобитной, пришедшей царю Алексею Михайловичу из Белгородчины, сообщалось: «Сходятся многие люди мужского и женского пола позором, и в ночи чародействуют, солнечного восхода, первого дни луны смотрят, и в громовое громление на реках и озерах купаются, чают себе от того здоровья, и прочие всякие бесчинства делают…».
Упоминание о языческих действах предков современных белгородцев – свидетельство того, что еще ХVII век был временем очевидного сохранения культа Солнца, Луны, мистически подобострастного отношения к Перуну. Отметим, что тогда царь издал указ о наказании за волхование и чародейство, за пение «богомерзких и скверных песен». Государство проявляло подчас чрезмерное пристрастие к язычникам, что очевидно отражено в документе эпохи, «Сыске о жестоких пытках над стрелецкой женой, обвинявшейся в чародействе».
Гигантское естественное театральное действо, ежедневно, ежечасно, ежеминутно разыгрываемое матерью-природой на небесах, имело своих постоянных героев, наделенных особыми чертами характера и собственными именами. Обращаясь к божествам в заговорах и заклинаниях, человек призывал космические силы на помощь, желая отчасти приобрести их качества, вызвать их расположение, стремясь раствориться во вселенской стихии: «Облакочуся в облак свете, покоящуся светлою зарею, обтычуся частыми звездами, украшу себя от какова (макова) цвету…».
Все божества в мифологии можно условно разделить на две группы: мужскую и женскую.
К мужским богам принято причислять Перуна, Сварога, Даждьбога, Сварожича, Рода, Велеса, Ярило, Стрибога…
Перун во все периода язычества был богом грозы, грома и молнии, подателем живительного дождя, занимавшим особое место среди богов. Славянский бог Перун тождественен литовскому Перкунасу и латышскому Перконсу. Одно из названий бога Индры – повелителя дождя, громов, молний – в древнеиндийском эпосе «Ригведы» Парджанья созвучно имени едва ли не самого известного славянского бога. Языковые данные породили множество предположений о том, что истоки культа Перуна, чье имя переводится и как скала, и как разящий или гром, относятся еще к общеиндоевропейской эпохе. Появление громовержца с достаточно характерными атрибутами (конем, колесницей, оружием) можно отнести к началу героической эпохи расселения индоевропейцев, концу III тыс. до н. э.
Представления о Перуне, очевидно, начали складываться в протославянскую эпоху, когда появились дружины, вооруженные боевыми топорами, обозначились черты военной демократии.
Будучи всегда посылателем грозы, молнии и грома, верховным божеством Перун был не везде и не всегда. В Киеве первенство Перуна закрепилось одновременно с рождением Киевского государства. Перун был аналогом Зевса – громовержца, считался покровителем князя и дружины, выполнял функции бога войны. Имя этого божества часто встречается в древнерусских памятниках. Как гласит «Повесть временных лет», в которой имя Перуна упомянуто 11 раз, в 907 г. во время заключения договора император Византии клялся Евангелием, а Олег с воинами – «своим оружием и Перуном их богом, и Волосом богом скота, и утвердили мир». Из повествования о 945 г. узнаем слова строгой клятвы воинов: «Да осуди Бог Вседержитель на гибель вечную и временную, а вторые да не имуть помощи от Бога Перуна»; причем в знак верности божеству к ногам его идола полагали оружие, щиты и золото…
Как гласит летопись, в 980 г. Владимир соорудил истукан Перуна с серебряной головой и поставил его близ теремного двора на священном холме вместе с иными кумирами… «там искался народ ослепленный и земля осквернялась кровию жертв…».
Обратившись к образу Перуна, Владимир попытался не только упрочить дружинно-княжеский культ киевских Игоревичей, но и соединить Юг и Север, учредив культ Перуна в Новгороде.
С принятием христианства культ Перуна официально был утрачен, но долго еще Перун был почитаем простым народом в селах, тогда как в городах его уже забыли.
Князь Владимир оказал Перуну особую честь: идола Перуна не изрубили и не сожгли, а совлекли с киевской горы и с эскортом из 12 дружинников проводили по Днепру до самых порогов. Миновав пороги, Перун оказался на острове, где наши предки продолжали ему поклоняться: в русле Днепра, на Десне были обнаружены предметы ритуальных обрядов, один из которых описан византийским императором Константином Багрянородным, путешествовавшим по Днепру, засвидетельствовавшим то, что на острове Св. Григория у громадного дуба славяне совершали свои жертвоприношения, например, принося в жертву живых петухов, предварительно бросив жребий о том, убить ли их, съесть, а может и отпустить на свободу; там же наши предки укрепляли вокруг ствола стрелы и другие предметы, в частности - кусочки хлеба, мясо, то, «что имел каждый». В Густынской летописи сообщается, что в капище Перуна поддерживался вечный огонь, причем в его священное пламя бросали только дубовые дрова. Жреца, по вине которого огонь потухал, казнили…
О Перуне узнаем по следам археологических раскопок, по сказочным и былинным трансформациям. Его образ достаточно хорошо сохранился в народном сознании. Перун - первоначально представляемый как всадник на коне или колеснице - поражал оружием змеевидного врага (Змиулана, Змея, Тора), который прятался в дереве, в камне, в человеке, в животных, в воде и других предметах… Поразив змея и победив, Перун проникал во мрак подземелья, освобождал воды, несшие живительную влагу полям, вызволял из змеиных пещер девушек. Чрезвычайно многовариантная и повсеместно распространенная история боя Перуна и его змееподобного противника дала возможность ученым (В. Иванову, В.Топорову и другим) утверждать, что миф о боге грозы и его противнике является в славянской мифологии основным.
Представляемый как немолодой мужчина с серебряной (седой) головой и золотыми усами, обладающий стрелами, камнями и топорами, славянский бог грозы, подобный герою древнеиндийского эпоса «Ригведы» Индре, борющемуся с демонами, убивающему Вритру, дракона-похитителя воды, согласно индоевропейской традиции выполнял военную функцию, был покровителем дружин. Тем не менее, Перун мог выступать и как грозный судья, карая смертных неурожаем, голодом, повальными болезнями, насылая град, бури и ливни, неслучайно в народе отмечен мистический ужас даже к его оружию, например, к стрелам - молниям: «Летит медная стрела, никто ее не поймает – ни царь, ни царица, ни красная девица». «Схвати тебя Перуном», – говорили иногда с тайным черным умыслом, ибо это значило « да постигнет тебя болезнь, припадок».
И все-таки страх перед Перуном могло пересилить только страстное желание приобрести часть его силы, власти, заключенную в чудодейственной громовой стреле, которую, согласно поверью, можно найти после грозы и, как правило, в том месте, где прятался нечистый (в деревьях, в домах, в человеке, ударом молнии от грехов, по христианской версии, очистившемся). В христианское время Перун благодаря двоеверию был заменен пророком Ильей, ездящим по небу в огненной колеснице, дарящим земле благодатный дождь. Некоторые черты языческого змееборца – победителя Перуна наделен святой Георгий Победоносец.
В основе религиозных верований славян лежит культ природы и культ предков, естественно связанных с образом Велеса (Волоса) – знаменитого «скотьего бога», покровителя скотоводства, подателя плодовитости и богатства.
Культ Велеса, вероятно, зародившийся в период приручения праславянами диких животных, стал едва ли не ведущим в бронзовый век, когда главным богатством являлся скот. Далеко не случайно в праздники Велесу приносили очень щедрые дары, как правило, свинью, над мясом которой сообща пировали, а кости сжигали…
Славянскому мифу о Велесе созвучны ведийский миф о демоне по имени Вага, который скрывается в пещере, пожирает коров, похищенных у бога грома и молнии Индры, литовский миф о похитителе скота у богатого громовержца Перкунаса. Кстати, некоторые ученые считали (Б.А. Рыбаков), что достаточно прочно закрепившаяся в мифологии пара образов может и не быть противниками, как это убедительно отражено в одной из клятв древних славян: «Да имеем клятву от бога, в него же веруем и от Перуна, и от Велеса скотия бога».
Во время языческого правления Владимира идол Велеса стоял не на горе, а на Подоле, где жили ремесленники и торговцы, то есть каждый поклонялся своему богу: дружина – Перуну, купцы, скотоводы – Велесу. Велес, очевидно, был – в силу покровительства людям мастеровым, искусным – богом торговли и культуры.
Волоса нередко именовали «скотьим богом», и подчеркивая его главную функцию, и указывая на зооморфный облик божества… «Ученые связывают Велеса с первобытным культом медведя, который почитался хозяином леса и всех зверей и располагался на границе человеческой и животной природы» (4,160). Отметим, что сближение облика Волоса и медведя выражено, в частности, в слове «Волосыни», простонародном названии созвездия Плеяд, Большой и Малой Медведицы.
С принятием христианства Волоса заменил святой Власий, который стал выполнять и земледельческую функцию (это объясняет, например, несение иконы святого Власия пахотных работ, а также принадлежность выражения «волосова бородка»). Обряды, совершаемые во Власьев день (11 февраля): кормление животных хлебом, поение крещенской водой и другие, – красноречиво доказывают неизбежную потребность животных и их хозяев в небесном покровителе, каким был Велес и стал Власий.
Одним из божеств небесного пантеона был Сварог, связанный с огнем и небесной сферой, следовательно, с небесным огнем. Люди верили в то, что земной огонь порождается огнем небесным, и потому Сварог, равно как и дети его, почитался всеми славянами.
Имя «Сварог», пришедшее из санскрита, где «svar» - «небо», «солнце», «солнечный свет», в славянской мифологии обозначало бога небесного огня, подателя культурных благ, славянского брата Гефеста, научившего людей ковать железо, сделавшего первый плуг и познакомившего с плужным земледелием. Однако несмотря на его заслуги Сварога не было в капище Владимира, что возможно объяснить тем, что при наличии Перуна, пускающего огненные стрелы-молнии, бог небесного огня Сварог мог быть излишним.
Сварог, согласно древнему преданию, обучив людей металлообработке, победив змея, о котором могут напомнить Змеевы валы, с некоторых пор предается покою, ибо управление бог небесного огня передал детям своим: Даждьбогу (Дажьбогу) и Сварожичу. Особенно очевидна связь Сварога и Даждьбога, бога солнца, который живет на Востоке в стране вечного лета. Каждое утро он выезжает из золотого дворца на колеснице, запряженной белыми огнедышащими конями, и совершает объезд по небу. Он появляется после сестры Утренней Зари, которая и выводит на небосклон его белых коней, другая сестра, Вечерняя Заря, на исходе дня заводит коней в конюшню. У Даждьбога есть и прислужницы, которые разгоняют тучи и очищают его лицо. Праславяне верили, что каждый год 24 декабря нарождается новый, молодой Даждьбог, с которым в красоте мог сравниться только древнегреческий Аполлон. Эту родственную связь может более устойчиво обозначить и то, что священным животным каждого божества (равно как и арабского Дабога) был волк.
Владимир включил Даждьбога в пантеон неслучайно, так как богом одного из подчиненных князю племен был именно бог солнца, позже ставший покровителем, предком всех русичей, названных в «Слове о полку Игореве» «Дажьбожьими внуками».
Этот языческий бог понимался нашими предками и как податель всех благ, что теперь объясняет смысл многочисленных закличек, подобных следующей:
Солнце, солнышко,
Выгляни в окошко,
Твои детки плачут,
Пить, есть просят.
Сварожич – второй сын Сварога – был олицетворением огня. В летописи находим свидетельство о характере верований славян-язычников: «И огневи молятся, зовут его Сварожичем». Сварожичем, как правило, именовали огонь, которому молились под овином накануне сушки снопов перед молотьбой и приносили жертвы… Дух овинного огня был чрезвычайно почитаем крестьянами, топтать, бросать нечистоты, плевать в огонь не разрешалось, ибо он мог жестоко отомстить. Огонь представляемый в лице Сварога обладал, по мнению древних, очистительными, целебными свойствами, поэтому больных с целью излечения и проносили через огонь, а жениха и невесту, чтобы обеспечить им долгие годы в здравии и благополучии, проводили между кострами.
Множество славянских обрядов связано и с огнем, и с его земными вместилищами: печью и овином. 1 сентября у наших предков отправлялся обряд первого зажигания света осенью. На Украине повсеместно была распространена «женитьба комина», который, воздавая дань огню, белили, увивали хмелем, украшали цветами. В Киеве отмечена «свадьба свечи», когда срубленное деревце, украшенное фруктами, лентами, увенчивали свечками. Согласно верованиям, в новый дом вносили огонь из старого очага… Культ огня потаенно хранился в народном сознании до начала ХХ в., о чем свидетельствует особое место огня в заговорах и заклинаниях.
После принятия христианства образ Сварога был оттеснен христианскими святыми – кузнецами Кузьмой и Демьяном, в народном сознании зачастую выступавшим в едином лице божественного кузнеца и покровителя брака Кузьмодемьяна.
Богом солнечного диска у славян был Хорс, близкий к Даждьбогу. Владимир включил Хорса в языческий пантеон. В этом божестве славяне видели подателя света, благосостояния, счастливой жизни, неслучайно в поучениях ХI в. Хорс стоял на втором месте после Перуна.
В «Слове о полку Игореве» замечено, чтоВсеслав Полоцкий пересекал утренний путь Хорса – солнца… Даже сегодня очевидна связь слова « Хорс» со словами «хоровод» (буквально означающим «округ», «нечто круглое»), иранским словом «хорс» ( что в переводе и есть «сияющее солнце».
Возможно идол солнца имел двойное имя: Дажьбог и Хорс… И.Забелин полагал, что Хорс – хазарское божество, Е.Аничков видел в нем военное божество степных народов, Робинсон утверждал его как божество половецкой земли. Б.А. Рыбаков, обозначивший две формы солнечности, считал, что Хорс являлся божеством солнечного светила, а не солнечного света и тепла, дополнявшим образ Дажьбога – Солнца, подателя земных благ, неслучайно бог солнца Хорс представлялся белым конем, совершающим свой бег с востока на запад, связывающим небо и землю, богов и людей…
В поучениях против язычества ХV – ХVI вв. обличается языческая вера в этого бога (например, в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам», в «Слове некоего христолюбца», в «Беседе двух святителей»). В текстах Куликовского цикла Хорс почитается «безбожником» Мамаем.
Почитание солнца естественным образом выразилось и в длительном почитании Хорса, которому долгие века после крещения посвящались массовые танцы (хороводы), специальные кушанья (например, хорошуль – круглый ритуальный пирог - курник)…
Одним из богов, которому поклонялся князь Владимир, был Стрибог, один из самых старых и потому более загадочных богов, как и его имя. Так мы вправе относиться к нему как к:
– «устроителю добра» (слово могло произойти от глагола «строить»);
– «возвышенному богу» (согласно значению древнеиранского слова);
– «богу-отцу» (по индоевропейской традиции).
Б.А. Рыбаков полагал, что Стрибог, Сварог, Род и Святовид – имена-эпитеты одного и того же небесного божества.
Олицетворением неба – прародителя у праславян был – наряду со Сварогом – Стрибог, который даже утратив статус верховного божества, продолжал выполнять функции Деда ветров, повелевать природными явлениями (ветрами, бурями, ураганами, звездами и вообще погодой), что красноречиво представлено в «Слове о полку Игореве»: «Се ветры, Стрибожьи внуци; веют с моря стрелами на хоробърые пълечи Игоревы». Здесь Стрибог – не просто прародитель ветров, но и покровитель дружин… К сожалению, вера в Стрибога, одного из самых важных славянских божеств, с принятием христианства была постепенно утрачена, сохранившись только в немногочисленных произведениях искусства:
Есть черная скала средь моря – океана:
Стрибог там царствует, и внуков – бегунов
Он шлет оттуда к нам с дождями для лугов,
С грозою, с вьюгами, с покровами тумана…
… Горюет старый дед, взирая вдаль сурово:
Могучие уста закованы судьбой…
И лишь дохнул бы он! – летели бы дубровы,
Как в летний день в степи летит сухой ковыль,
И от высоких гор стояла б только пыль.
(П.Бутурлин. «Стрибог»).
Едва ли не самым загадочным персонажем древнеславянской мифологии является Род, почитавшийся только восточными славянами. В «Слове Исайи Пророка» (сер. ХII в.) о сохраняющемся язычестве читаем: «Вас же, покинувших меня, забывших мою святую веру, готовящих пир в честь Рода и двух рожаниц, наполняющих ковши свои на потребу бесам, – вас я предал мечу, и все вы падете пронзенными…». Культ Рода был очень живуч: вплоть до середины ХIV в. в древнерусских памятниках встречались сетования русских православных книжников по поводу треб Роду и рожаницам. А.Н. Веселовский видел в Роде производителя, совокупность мужских членов племени, сообща владеющих рожаницами, матерями нового поколения, позже превратившегося в дедушку-домового, пребывающего у очага. Любор Нидерле считал Рода домовым или демоном мужской судьбы. Некоторые исследователи (например, В.А. Комарович) убеждены в том, что Род – персонификация совокупности предков той или иной семьи. В.В. Иванов, В.Н. Топоров склонны утверждать, что этот бог – воплощение рода, единства потомков одного предка…
Б.А. Рыбаков считает, что Род был наиглавнейшим божеством восточных славян до утверждения дружинного культа Перуна, богом всей вселенной, являвшимся ее творцом, связывавшим небо и землю, вдувавшим жизнь в людей, порожденных им.
Род упоминается в источниках с двумя рожаницами, женскими божествами плодородия. Главная функция этих божеств – рождение новой жизни – объясняет длительность сохранения их культа, его повсеместное распространение, как и вневременную укорененность в сознании и языке слов с пракорнем «род»: родил, родичи, народ, природа, урожай… Согласно церковной традиции, культ Рода и рожаниц преумножал греховность мира, это и повлияло на то, что синкретизации языческих и христианских представлений о чуде рождения не произошло.
Олицетворением пробуждающихся сил, от которых ярится земля и все живое, был у древних славян бог плодородия Ярило, культ которого возник еще до великого расселения славян в VI в. н. э. Культ Ярилы, появлявшегося ранней весной молодым красивым юношей на белом коне в белой мантии с человеческой головой в правой руке и горстью ржаных колосьев в левой и уходящего в конце весны седобородым стариком, близок к античному культу умирающего и возрождающегося бога плодородия Диониса.
Появляясь в человеческом сознании, трансформируясь под влиянием многочисленных факторов, в первую очередь, христианства, исчезая в глубинах веков, божества высшей мифологии всё-таки сохранились в прапамяти как населяющие Правь, строгие, но справедливые судьи, светодарящие и жизнетворящие небесные покровители.
«Богом богов» западных славян являлся Святовид. Идол этого бога был огромен, он стоял прямо на земле и превышал размеры человеческого тела, увенчанный четырьмя головами на четырех шеях, что указывало на вездесущность во Вселенной. У передних и задних голов глаза были направлены у одной вправо, у другой влево. В правой руке держал он рог, сделанный из различных металлов, символизировавший плодородие. Жрец, ведавший обрядами бога, ежегодно наполнял рог вином, чтобы обеспечить урожай наступающего года. Левая рука была согнута и упиралась в бок. Одежда идола достигала голеней. Голени идола были сделаны из другого дерева и так искусно присоединены, что только при тщательном осмотре это было возможно обнаружить.
О наличии у славян бога – покровителя рода и подателя жизней свидетельствует Збручский идол, фаллический по форме и окрашенный в красный цвет. Верхняя часть имеет вид округлой шапки, под которой высечены 4 лица. Каждая из четырех граней представлена тремя ярусами, на которых изображены антропоморфные мифологические существа. Благодаря сходству идолов Рода и Святовида (а они обычно фаллической формы, рдяного цвета), ввиду их плодородящей природы Б.А.Рыбаков обозначил их тождество.
Женских божеств славянской мифологии, в отличие от мужских, не так уж много, тем не менее, роль каждого чрезвычайно важна в гармонизации и упорядочении жизни, наделении ее особым смыслом.
Лада, представляемая как молодая прекрасная женщина с золотоцветными волосами и венком из роз, одетая в русскую одежду, опоясанная золотым поясом и убранная жемчугами, держащая за руку младенца, была богиней любви и красоты. В младенце рядом с ней угадывали ее сына, бога любви Леля. В мифологии богиня Лада (или Великая Лада) символизировала единство порядка и любви в огромном космосе, поэтому и слово «лад» воспринималось не только как «красота», но и как «гармония».
Лада изображена на одной из граней Збручского идола как божество с кольцом в руке, что позволяет угадать в ней богиню брака, семейной жизни, покровительницу дома и женщин.
Ученые склоняются к разным мнениям относительно значения и существования этого мифологического образа. Так, например, А.С. Фаминцын считал Ладу богиней веселья и брака, чем и объяснил ее участие во всех разгульных, свадебных обрядах; а Е.В. Аничков, Н.М.Гальковский отрицали существование богинь Лады и Лели, причем последний утверждал, что Лада, Леля – припевы песен (ай, люли, лель – люли), может быть возникшие как искажение богослужебного слова аллилуйя.
Ладу и Леля (Лелю) очень почитали восточные и южные славяне, вероятно, эти образы принадлежат к древнему слою балто-славянской мифологии.
Лада воспринималась нашими предками не только как покровительница браков, богиня любви и красоты, но и как рожаница, олицетворявшая жизнетворящие, вегетативные силы. Если Ярило был мужской ипостасью весенних растительных сил, то Лада стала женской.
Именно к Ладе, испрашивая разрешение закликать весну, обращались наши предки:
Благослови, мати,
Ой, мати, Лада, мати,
Весну закликати!
Ладе молились о защите первых всходов, молодых колосьев, о дожде:
Да подует Лада,
Да подует тихий ветер,
Ой, Лада, ой!
Да ударит, Лада,
Да ударит урожайный дождь,
Ой, Лада, ой!
Очень много песен Ладе исполнялось в «зеленые святки», в них очевиден призыв покровительствовать молодой растительности. После купальных празднеств песни в честь Лады умолкали до следующей весны, исключением были лишь девичьи гадания о замужестве, свадебные обряды, где без Лады невозможно было обойтись.
Лель занимал более скромное место. На ранних этапах развития язычества Лель воспринимался как божество мужского рода, это утверждали А. Кайсаров («Лелю был маленький бог любви…»), Г. Глинка («Божок пламенный, рассыпающий или мечущий из руки искры. Сила его состояла в воспламенении любви. Он есть сын красоты Лады. Изображался в виде златовласого, как и мать его, пламенного крылатого младенца»). В народном восприятии, сознании художников Лель всегда был и остается существом, способным дарить самое высокое из чувств – любовь.
Лель мог представать (в более поздний период) и как божество женского рода, как Леля, о чем свидетельствует белорусский и украинский праздник Ляльник, бытовавший вплоть до ХIХ в., выпадавший на 25 апреля по старому стилю, во время которого девушки выбирали самую красивую, Лялю, украшали её венком, сажали на скамью из дерна, складывали рядом приношения: хлеб, яйца, сыр, сметану, масло, ставили кувшин с молоком. Девушки водили хороводы, прославляли Лялю как кормилицу и подательницу урожая:
Дай нам житу да пшаницу,
Ляля, Ляля, наша Ляля!
По окончании хоровода Ляля раздавала девушкам венки, до того момента лежавшие у ее ног. Песни с припевом «О - эв - Ляля» чаще всего исполняли в русальную неделю, посвященную благодарению духов растительности. Леля в песнях и обрядах этого цикла выступала богиней молодой зелени, поэтому вполне справедливо считать Лелю женским божеством, дочерью Лады, олицетворением весны, весенних растительных сил, молодых всходов, молодости вообще, что традиционно демонстрируют свадебные обряды, песни:
О Лелю молодая,
О Лелю, ты вьюная, о Лелю,
Ты по горнице пройди, о Лелю,
Покажи свое лицо, о Лелю,
Да в окошечко, о Лелю…
Лада и Лель (Леля) – славянские божества плодородия, вегетативных сил, функционально тождественные древнегреческой богине Деметре и её дочери Персефоне.
Единственным женским божеством древнерусского пантеона, идол которого стоял рядом с кумирами Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла, была Мокошь (Мокешь, Мокоша, Макошь, Макуша, Мокуша), одна из рожаниц.
Древние исследователи, обозначив связь Мокоши с прядением и ткачеством, видели в ней покровительницу женщин и женского рукоделия. Она представлялась нашим предкам женщиной с большой головой и длинными руками. Славяне верили, что Мокошь прядет по ночам в избе, поэтому в темное время суток оставлять кудель было нельзя, а то «Мокоша опрядет». Она и ночью была невидима, присутствие же ее угадывали по урчанию веретена.
В «Слове некоего христолюбца» находим прямое доказательство особого отношения к богине - покровительнице домашней работы: «И веруют въ Перуна, и в Хорса, и в Сима, и въ Ръгла, и в Мокошь, и въ вилы… В ХIV –ХVI вв. Мокошь по-прежнему упоминали в древнерусских памятниках, например, поучениях. В ХIХ в. Мокошью называли домового в образе женщины с большой головой и длинными руками.
Мокошь была не только покровительницей женщин, но и торговли, вот почему пятницу, Мокошин день, считали днем, благоприятствующим товарно-денежным отношениям; а вот к другим сферам деятельности в пятницу обращаться не следовало, в народе говорили: «Кто в пятницу дело начинает, у того оно будет пятиться», «По пятницам мужики не пашут, бабы не прядут».
Этимология имени «Мокошь» окончательно неясна. Вероятно, оно произошло от слова «мокнуть», «мокрый», в таком случае имя могло дополнительно указывать на функции Мокоши как богини воды, дождя, непогоды, грозы, которой молились в засуху. В этой связи нельзя не отметить родство языческой Мокоши и христианской святой Макридой, чьи имена роднит не только общий корень, но и особая связь с водой, ее живительными силами. Согласно сближению индоевропейского корня «mokos» (буквально означающего «прядение») и имени «Мокошь» очевидно и другая функция богини, связанной с ткачеством и рукоделием вообще.
Покровительницу женщин, земной влаги, торговли, «богиню удачи, судьбы» (Б.А.Рыбаков), Мокошь, учитывая ее тесную связь с живущими в мире людей, нередко могли сближать и с персонажами низшей мифологии; это дает нам право согласиться с мнением А.Синявского, отметившего, что плетущая нить жизни Мокошь «на низком, бесовском уровне превратилась в кикимору, на высоком – в Параскеву Пятницу, «бабью святую», как ее звали на Руси». Днём почитания новой покровительницы дома и домашнего очага, казненной в III в. за верность Христу, осталась пятница, отношение к которой в народе долгие века оставалось мистическим, что, к примеру, ярко обозначено в словах одной из песен Белгородчины:
Я у середу не прядывала,
У четверг не загадывала,
А у пятницу - грех грешной…
Тем не менее у южных и западных славян достаточно широко бытовала – в напоминание о языческих верованиях – славянская сказка о колдунье Мокошке, западнославянские топонимы ( например, Мокошин верх) довольно очевидно указывали на устойчивость образа богини, которую в христианский период стали воспринимать как существо, подобное русалке (Н.М. Гальковский), способное предсказывать будущее.
Естественным дополнением к образу Мокоши – богини влаги, плодородия, а значит и урожая, является Симаргл (Семаргл). В восточнославянской мифологии он был божеством, входившим в число семи (или восьми) божеств древнерусского пантеона, идолы которых были установлены в Киеве при князе Владимире. В ХIV в. имя Симаргла совсем исчезло из поучений, что и позволило ученым предположить следующее: 1) либо он был второстепенным персонажем, 2) либо появился незадолго до Крещения Руси и не успел устояться.
Имя «Симаргл» может восходить к древнерусскому имени Семиглав (согласно теории В.В. Иванова, В.Н. Топорова; в таком случае неясны мифологичекские функции многоголового божества) или может быть иранским заимствованием, восходящим к обозначению мифической собако-птицы Сэнмурв (теория К.В. Гревер и др.). Последнее утверждение созвучно версии Н. М. Гальковского, сближавшего Симаргла с авестийским Сэнмувром (Сенмургом), крылатым псом Ахурамазды, покровителем семян и ростков. Версия об иранском происхождении Симаргла, на наш взгляд, наиболее более убедительна.
До сих пор функции и значение Симаргла неясны. Б.А. Рыбаков считал, что Симаргл – божество семян, ростков, корней растений; охранитель побегов и зелени, символ «вооруженного добра», посредник между верховным божеством неба и землей, её посланец. Семаргл, божество растительности, связанное с почвой, в дальнейшем приобрел новое имя «Переплут», которое более точно обозначило его покровительство растительному, связанному воедино («переплетенному» навсегда) миру.
Изображение крылатых псов в окружении растительного орнамента очень часто встречается среди изделий русского прикладного искусства ХI – ХII в. на кольцах и браслетах; археологи находят подвески, которые имеют форму крылатой собаки; на воротах одного из суздальских храмов вырезаны эти таинственные мифические собако - птицы.
Зачем Владимир ввел в свой пантеон иноземное божество растительности, скорее всего пришедшее от ираноязычных племен, кочевавших в причерноморских степях, теперь единодушно объяснить трудно, ведь у славян имелись подобные незначительные божества. Скорее всего, Симаргл был выдвинут в число «официальных» божеств в силу своей относительной пристойности, ибо его почитание не носило эротический характер, кстати, может быть поэтому Владимир не установил в пантеоне идол Волосу. Так или иначе, образ Симаргла позволил связать богов небесных и богов земных в единую систему, указать на наличие иерархии в сонме небожителей, содействовал выполнению главной задачи Владимирской реформы – сведению племенных религий восточных славян в одну модель государственной религии.
Идол Симаргла был в 988 г. по велению Владимира попран наряду с другими кумирами.. Недостаточно полно отразившийся во вторичных источниках , практически позабытый народом в слове, образ Симаргла сохранился в прикладном искусстве, вместе с другими «дивными зверями» напоминая о причудливых персонажах когда – то живой, меняющейся системы, которую мы теперь называем славянским язычеством.
История каждого из богов высшей мифологии с принятием христианства не пресеклась… С течением времени проверялись жизнеспособность того или иного персонажа, его укорененность в народном сознании, обозначались устойчивые связи христианских образов и персонажей высшей мифологии как свидетельство двоеверия, бытового православия.
В) Древнеславянская мифология как религия природы.
Миф как древнейший способ интерпретации природы и самого человека стал, безусловно, отражением образного мышления древних, проявившегося, в частности, в том, что каждый член племени, клана чувствовал свое мистическое, незыблемое единство с миром природы и понимал эту связь как кровнородственную.
Какое-нибудь животное или растение являлось первопредком рода или племени, то есть выступало его тотемом. Слово «тотем» в переводе с языка индейцев означает «его род». Тотемизм как архаическая форма сознания, основанная на перенесении кровнородственных отношений на внешний мир, проявился в идее родства человеческой группы с тем или иным животным или растением, в отражении объективного единства первобытного человеческого строя. Тотемизм стал религией возникающего рода, нуждающегося в непосредственных покровителях – защитниках. Единственно доступный первобытному сознанию тип отношений – кровнородственный - был перенесен на внешнюю природу. Тесная связь человеческой группы с территорией, охотничьими угодьями, животными и растениями осознавалась как кровнородственная. Животные и растения находились между собой и с человеческими группами в отношениях того же кровного родства, как люди между собой. Закон партиципации (термин Л. Леви – Брюля; от лат. participatio – «сопричастие») проявился в том, что член племени, тотема, клана чувствовал «свое мистическое единство с животным или растительным видом <…> с душой сна <…> с лесной душой». Сопричастие живому, изменяющемуся миру стало основной идеей тотемизма, переносимого с рода на племя, с племени на народность.
С представлением о тотемистических предках связана и идея перевоплощения (реинкарнации), согласно которой человек должен был свято и неукоснительно соблюдать традиции, обычаи и обряды общины, так как он сам был живым воплощением одного из предков, учредивших эти обычаи и обряды.
Чаще всего тотемами являлись животные, потому что древние люди находились в большей зависимости от фауны, чем от других сфер природы. Кроме того, в повадках животных (особенно зверей) первобытные охотники видели сходство со своими поступками.
Первобытные люди верили, что они находятся под покровительством того или иного животного, который будет оберегать их от нападений других зверей и помогать им в охоте, а они смогут обладать такими же качествами, что и их тотемы, например, силой, ловкостью, быстротой.
Особым почитанием у славян был окружен медведь, вероятно, благодаря своей силе, умению лазать по деревьям, хождению на двух задних лапах, что делало его похожим на людей; поэтому медведя неслучайно величали родным, батюшкой, дедушкой.
У первобытных людей существовало табу на охоту на тотемное животное. Охота на медведя у славян была запрещена, достаточно распространенными были запреты на употребление в пищу медвежьего мяса и ношение одежды из медвежьих шкур. Табуированию подвергалось даже название зверя (мед - ведя – мед - ядя – поедающего мед); чтобы ненароком не вызвать гнев бурого, его величали хозяином, топтыгиным, косолапым, мишкой, потапычем…
Правда, иногда, когда над племенем нависала смертельная опасность, наши предки могли отправиться на охоту на медведя с целью умножения живительных сил рода, избавления от напастей и болезней. В этом случае вслед за охотой следовало ритуальное поедание мяса и крови медведя всей общиной, остатки трапезы с благоговением захоранивались.
О медвежьем культе свидетельствуют сегодня материалы археологических раскопок (например, раскопки медвежьей лапы у деревни Волосово), амулеты из медвежьих когтей, останки медвежьих лап и их глиняные муляжи. Медвежья лапа, вывешиваемая в качестве оберега во дворах крестьян вплоть до начала ХХ в., называлась «скотьим богом», что убедительно доказывает устойчивую связь между почитанием Волоса (Велеса) и медвежьим культом.И сегодня отношение к медведю остается едва ли не самым осторожным. Так, в Белоруссии 24 марта отмечают как праздник «комоедицы», ознаменовывающий пробуждение медведя – вегетативных сил природы - от спячки и сопровождаемый изготовлением «комов» из гороховой муки.
Другим не менее почитаемым древними славянами животным был волк, тотем многих индоевропейских народов, о чем убедительно свидетельствуют и распространенные, созвучные друг другу имена: Вук, Вучко, Вулф…
Встреча с волком всегда считалась доброй приметой. Он был существом, наделенным даром всеведения, высшим знанием, способным к перевоплощениям. Тема ликантропии (обращение людей в волков) была чрезвычайно распространена в славянском мире. В народе верили в оборотничество Волха Всеславьевича, Всеслава Брячиславовича, в превращение людей в волков дважды в год: на Коляду и Купалу. Повсеместно у славян бытовала легенда о превращении свадьбы в стаю волков в наказание за негостеприимство и неприглашение за свадебный стол. Даже затмение солнца трактовалось как пожирание его оборотнями.
Надевание на себя заговоренной волчьей шкуры означало возможность превращения в оборотня. Считалось, что у волка-оборотня на голове волчьи волосы, тело покрыто шерстью. После смерти волки – оборотни, как правило, становились упырями, во избежание чего покойному, склонному к ликантропии, следовало зажать рот серебряной монетой.
Дикий кабан олицетворял у славян ярость и мужество. Заяц был символом мужской оплодотворяющей силы… У древних славян было известно зооморфное существо с именем Ящер, или, как оно зафиксировано в некоторых письменных памятниках, «коркодил», связанный с культом рек и озер, водной стихии. Утки и лебеди имели статус символов земных вод, змеи и ужи – символов дождя.
Скот всегда олицетворял богатство. В поедании жертвенного животного принимала участие вся семья, вся деревня; даже кости, оставшиеся от особи, как правило, закапывались в хлеву, чтобы лучше плодился скот. Особыми днями почитания скота были конский праздник, выпадавший на 31 августа, день Флора и Лавра, и Власьев день, предполагавший священный ввод коня в дом и его кормление. Конь у праславян считался помощником солнечных божеств, в первую очередь связанным с Перуном.
Коза и козел слыли идеалами плодовитости и урожайности. Это очевидно из достаточно распространенной колядки:
Дзе коза ходзить, там жыта родзить,
Дзе коза хвастом, там жита кустом,
Дзе коза ногою, там жита капою,
Дзе коза рогом, жита стогом.
Козел считался священным существом, бесопрогонителем, потому-то употреблять в пищу мяса козла запрещалось.
Воробей воспринимался древними птицей брачной символики, ловкости, проворства и воровства. С принятием христианства отношение к воробью стало вскоре негативным, что можно подтвердить легендой о том, что именно воробей выдал Христа, приносил гвозди, которыми тело Спасителя прибивали к кресту. Вероятно, именно с христианской мифологической трактовкой связан запрет на употребление мяса воробья, хотя язычники считали, что для того, чтобы жена любила мужа, ей необходимо съесть воробьиное сердце.
Иное отношение было к жаворонку, который считался одной из самых чистых птиц, с принятием христианства – певцом Божьей Матери, распевавшим «Ave Maria», светлые молитвы. До сих пор у поляков распространена легенда о происхождении маленькой серой птички из подборошенного Богом в небо комочка земли. О связи птицы и ее Создателя поется в народной белорусской песенке:
Палячу на небу, на небу,
Схвачу Бога за борыду, борыду…
А Бог мине кыим, кыим.
Тры, тры, тры...
Мене Бог бил-бил-бил
кием-кием-кием-кием
и на землю кинул
кинул- кинул!
Православные славяне считали, что ангелы держат жаворонка на руках, лелеют и ласкают. Образ жаворонка в народном сознании стал ассоциироваться как один из самых благоприятных, символизирующих грядущие перемены, пробуждение живительных сил природы, неслучайно исстари в дни встречи весны 30 марта, в Алексеев день, и 7 апреля, на Благовещенье, повсеместно пекли «жаворонков».
Кукушка – одна из самых мифологизированных птиц. Славяне считали, что кукушка - птица одинокая: или ее муж утонул, или она его сгубила, или супруг покинул кукушку еще во время всемирного потопа… С тех пор она куковала и по мужу, и по гнезду, и по потерянным детям своим…
Долгие века было у наших предков было распространено поверье о чудодейственном отваре корня «кукушкиных слезок», которым поили новобрачных, чтобы обеспечить им благодатные годы счастливого супружества.
Ласточка во все времена почиталась славянами как чистая, святая птица, с известных пор уподобленная Божьей матери. Согласно легенде, ласточка, в отличие от воробья, старалась избавить Христа от мучений и похищала гвозди, поэтому убийство ласточки до сих пор считается великим грехом; ношение сердца ласточки обещало нашим предкам – язычникам вечную любовь.
Птицей, символизирующей безграничную любовь и преданность, у славян была лебедь, покровительствующая и матери городов русских – Киеву. По свидетельству византийского историка Х в. императора Константина Багрянородного, сама территория, где жили древние руссы, именовалась Лебедией.
Не менее почитаем был царь птиц, покровитель небес, божья птица орел, живший дольше всех птиц, благословлявший их на брак и устраивавший птичью свадьбу. Достаточно распространенным было поверье о том, что орел омолаживается, купаясь в реке Иордан. В его гнезде всегда есть волшебный камень, указывающий клады и деньги.
Петух всегда был известен как вещая птица, способная противостоять нечистой силе и в то же время наделенная демоническими свойствами, поэтому он считался и опекуном хозяйства, символом плодородия, и символом пожара, «цариком», которого боится дьявол…
Птицей, наделенной человеческими свойствами, охраняющей от нечистой силы, от многочисленных гадов, змей, жаб, насекомых, был у славян аист. До сих пор в народе жива легенда о человеке, который из любопытства развязал мешок с гадами, за что и был превращен богом в аиста, обреченного на постоянное очищение земли от гадов. Другие легенды гласят о том, что аист - это косец, не ответивший на приветствие Христа, либо убийца, разбросавший части тела убитого им человека, ставшие лягушками и прочими гадами. Особо почитаемую птицу в народе называют по – разному, в зависимости от самых распространенных имен, Иваном, Василем, Яшей, Грицько, Адамом… И сегодня славяне верят, что под крыльями аиста можно увидеть человеческие пальцы, что аисты имеют душу, свой язык, похожий на язык людей, что птицы по – человечески плачут и молятся Богу. Наши предки видели в аисте защитника – тучепрогонителя, о чем свидетельствует, к примеру, эта закличка: «Иванько, Иванько, зашли нам трохи витру, бо не здюжим жаты». Самым устойчивым сегодня является поверье о том, что именно аист приносит ребенка из моря, из болота, в лохани, в корыте и бросает его, как дар небес, в дом через дымоход… Именно к этой птице, прося ребенка, обращались, закликая: «Буську! Буську! Принеси мени Маруську!». Аист в народе и ныне является одной из самых желанных птиц, приносящей долгожданное счастье, что и подметил в стихотворении «Аисты» белгородский поэт И.А. Чернухин:
…И станут жить по соседству с людьми
Веселые эти
и добрые птицы,
И станут светлее у жителей лица,
Хлеба по полям веселей колоситься,
И реки обласканы небом самим.
А аисты станут водиться с детьми,
И дети доверятся аистам тоже –
Они понимают, что аисты – мир,
Что белая птица обидеть не может…
С течением времени отношение к животным и птицам могло трансформироваться, однако кардинального изменения понимания того или иного образа мы отметить не можем. Устойчивая характеристика каждого живого существа свидетельствует не только о вере человека в родство, в неразрывную, требующую постоянного обозначения связь с ним, но и об укорененности образа каждого представителя живого мира в сознании предков и их потомков, призванных – порой на уровне бессознательного – к сохранению всего сущего и братьев наших меньших в частности, к бытию гармоничному, многогранному, многоликому
Не менее животных славяне почитали растения, причем, как целые рощи, так и отдельные растения, чем-то выделявшиеся (например, дуплом, появившимся вследствие удара молнии). Дерево в сознании древних представало как метафора человеческого пути, дороги.
Больше всего наши предки почитали дуб и березу. Дуб, прозванный в народе Перуновым деревом, подтверждал свое прозвище притягиванием молнии. У могучего, величественного дуба совершали обряды жертвоприношений, причем в качестве жертвы могла выступать как пища, живая птица, например, петух, так и человек. Поэтому – то нечистый, с христианской точки зрения, дуб, как правило, обходили стороной, считая его опасным, таинственным земным вместилищем грозного Перуна.
Другим особо почитаемым деревом у язычников была береза, символизировавшая живительные силы природы, ее женское начало, почему и считалась женским деревом, местом, куда могла отправиться по смерти душа, в первую очередь, женская (это, кстати, объясняет значения народных выражений: «собирается в березки», то есть «готовится к смерти», или «ушел (ушла) в березки»). Образ березы в народном сознании ассоциировался с образом богини любви и красоты Лады, одной из самых любимых народом. Это отчасти может объяснить особенную любовь славян к дереву молений и празднеств – березе. Днем поклонения березе, строго соблюдаемым во все времена, стал Семик, отмечаемый в седьмой четверг после Пасхи), женский день кумления девушек и прославления молодых благодатных сил природы, связанных с образом березы:
Радуйтесь, березы,
Радуйтесь, зеленые,
К вам девушки идут,
К вам красные идут,
К вам пироги несут,
Лепешки, яичницы.
Интересны мифологические представления язычников об осине, в христианской мифологии дереве нечистом, проклятом Богом. Вероятно, христианское понимание этого дерева оправдано его малопригодностью в хозяйственных целях, а именно некачественностью, непрочностью его древесины красноватого оттенка. Осознанное неприятие осины, как дерева на котором повесился Иуда, усиливало и постоянное дрожание ее листьев. У язычников отношение к этому дереву было иным. Осина считалась верным средством против упырей. Осиновыми поленьями и предки – язычники, и их потомки-православные «били коровью смерть». Человек в лихорадке терся об осину со словами: «Осинка, осинка, возьми мою трясцынку…». Известен и заговор от зубной боли, совершаемый над осиновым сучком: «На море на окияне на острове Буяне стоят три высоких дерева, под деревьями лежит заяц, переселись, ты, зубная боль, к этому зайцу». Долгие века знахари прибегали к целительной силе осины, излечивая подчас от самых тяжелых недугов, для чего, например, паралитиков или людей, страдающих судорогами, ревматическими болями, заставляли упираться босыми ногами в осиновое полено.
Рябина была у древних славян деревом-оберегом, защищающим от возвращения в дом покойников, от порчи и приносящим здоровье. В народе верили в возможность полного исцеления человека, который пролез сквозь рябину, расколотую надвое. Благодаря устойчивому почитанию рябины, у славян существовал запрет на рубку этого дерева, обрывание цветов и ягод, что, вероятно, было буквальным следованием обещания, даваемого древними в заговоре от зубной боли: «Рябина, рябина, возьми мою болезнь. Отныне и до веку тебя не буду есть!».
Клен в старину считали деревом, в которое был превращен человек. Именно поэтому кленовые листья никогда не подкладывали под хлеб в печи, а из древесины клена никогда не делали гроб.
Бузина считалась у славян воплощением и вместилищем черта, выкапывать которую не рекомендовалось, чтобы не потревожить нечистого. Используемую в качестве оберега, целительное средство при укусах змей, от больных зубов, бузину, подобно осине, с принятием христианства прозвали Иудиным деревом за трупный запах, издаваемый листьями и ягодами.
Славяне почитали не только деревья, но злаки, которые были обличены особой святостью, ибо от них зависела жизнь каждого. Символом плодородия представляли древние спорыш (так славяне величали двойное зерно или двойной колос), из которого варили общее пиво, радуясь живительным силам природы. Нельзя не отметить устойчивость тех или иных растений, имевших «говорящие» прозвища (например, Царь Горох).
Славяне верили в чудодейственную силу растений – оберегов, обладавших сильным запахом (полынь, базилик…), сильным же вкусом (чеснок…), жгучестью (крапива…), колючками (шиповник, боярышник, терн, можжевельник, ежевика…), которые широко использовались в гаданиях, магии, народной медицине.
Одним из растений-оберегов был барвинок, выросший, согласно славянским преданьям, либо из останков Ивана Купалы, либо из пепла трех девиц, убитых злой мачехой. Барвинок – цветок многофункциональный: его клали на свадебный каравай, в воду для обмывания покойника, дымом сгорающего барвинка окуривали животных, сухие цветки клали на рождественский хлеб, веря, что барвинок – сильнейшее средство от сглаза.
Не менее почитаемый среди славянских растений – оберегов – мак, главной способностью которого было противостояние нечистой силе. Его, например, клали в гроб некрещеному младенцу, покойнику, подозреваемому в знахарстве, сыпали в могилу и вокруг могилы самоубийцы, висельника, колдуна, приговаривая: «Тогда в дом войдешь, когда этот мак соберешь (варианты: пересчитаешь, съешь)». При продолжительной засухе для вызывания дождя мак – ведун (освященный) сыпали в колодец или в три колодца, иногда обходили девять колодцев; набирали мак в рот, бежали к колодцу и высыпали его; завязывали мак в узелок и по нитке спускали в колодец, а когда начинался дождь, вытаскивали; причем, эти действия производила вдова, несколько старых женщин или дети. Гадая о будущем девочки, словаки могли в ее первую купель сыпать мак, чтобы у нее было много ухажеров… Молодых в день свадьбы осыпали не только зерном, горохом, но и маком, для обеспечения благополучия и здоровья потомства…
Особой магической силой был наделен папоротник, чей цветок, появлявшийся, согласно верованиям язычников, в полночь купальских игрищ, помогал открывать сокрытые в земле несметные клады.
Культ растений и животных был самым древним культом наших предков, которые даже носили имена своих тотемов: звериные (Баран, Барсук, Бобр, Бык, Белка, Волк, Выдра, Заяц, Кобыла, Коза, Конь, Корова, Кот, Куница, Лиса, Медведь, Мышь, Овца, Собака, Тур, Хомяк), птичьи (Воробей, Ворона, Голубь, Грач, Дрозд, Жаворонок, Журавль, Коршун, Кулик, Лебедь, Лунь, Орел, Селезень, Сова), рыбьи (Ерш, Карась, Рыба, Севрюга, Щука), растительные (Береза, Гриб, Груша, Дуб, Калина, Капуста, Крапива, Липка, Мухомор, Осина, Ракита, Репа,Орех) и многие другие (Жаба, Жук, Комар, Мизгирь, Муравей, Муха, Паук, Пчелка, Рак, Таракан, Шершень)… Как отголоски тотемного прошлого сегодня мы воспринимаем коньков на крышах и петушков на маковках, оленей на полотенцах и утицы – солонки… Даже сказку «Колобок» возможно трактовать как информацию о соперничестве тотемов зайца, волка, медведя и лисицы за право быть хранителем традиций культа Солнца – Коло, олицетворенного Колобком…
Постепенно осознание непосредственной родственной связи с животными, птицами, рыбами, растениями утратилось, но сохранилось в чувстве сопричастности огромному и многообразному живому миру, в следах почитания растений и животных в аграрных ритуалах, являвшихся у славян-земледельцев главными.
Г) Мифология жизни древних славян.
Наши предки – славяне представляли весь мир в виде большого яйца, снесенного «космической» птицей. Вероятно, славяне называли Великую Матерь – родительницу Земли и Неба, праматерь Богов и людей Сва – Матерью или Живой, Живаной.
Отметим, что в мифопоэтической традиции яйцо всегда было началом всех начал, символом возрождения и обновления, знаком плодовитости и жизненной силы. У южных славян яйцо выступало как прообраз космоса и его отдельных частей. В болгарском и сербском фольклоре и поныне солнце – «Божье яйцо», а звездное небо - «решето, полное яиц». Весь мир, согласно мнению наших предков – славян, был подобен огромному яйцу, где небом была скорлупа, облаками - пленка, водой - белок, землей - желток.Мотив преодоления смерти через зарождающуюся в яйце жизнь отражен в загадках типа: «Живое родит мертвое, а мертвое родит живое», где очевидна взаимосвязь курицы и яйца; а смерть сказочного Кощея, заключенная в яйцо, обеспечивала его бессмертие. О жизнетворящей силе яйца свидетельствует убежденность наших предков в том, что из особого «петушиного» яйца можно вывести духа – обогатителя.
Кстати, символика возобновления жизни и воскрешения, приписываемых яйцу, прослеживается в некоторых обрядах. Например, яйцо вкладывали в руки умершему, клали в гроб, бросали в могилу, закапывали в землю. Использование яйца язычниками значительно способствовало повсеместному проникновению в обиход христианских ритуалов с яйцом: например, христианского пасхального цикла, в котором окрашенные и освященные в церкви яйца служили главной ритуальной пищей; их также использовали в качестве оберега: клали в семенное зерно, в первую борозду, подбрасывали вверх при посеве льна; скорлупу разбрасывали по полю; при выгоне скота яйца катали по хребту коров и быков; пасхальное же яйцо обносили вокруг горящего дома, чтобы огонь не распространился далее…
Итак, верхней частью «желтка» - Земли – был живой Мир, Мир Людей, собственно Земля, нижней, «исподней» стороной – нижний Мир, Мир Мертвых, Ночная Страна. Чтобы попасть в Ночную Страну, надо было пересечь Океан-море, окружавшее землю, или прорыть насквозь колодец такой глубокий, что камень, согласно верованиям язычников, должен был падать в нем 12 дней и ночей. Вокруг земли, подобно яичным пленкам и скорлупе, были расположены 9 разных небес, каждое из которых имело строгое предназначение: одно использовалось для солнца и звезд, другое – для месяца, еще одно – для туч и ветров…Седьмое по счету небо называли прозрачным дном небесного Океана, «твердью», неиссякаемым источником дождей, в котором хранились запасы живой воды; «разверзлись хляби небесные», - говорили о причине проливного дождя, указывая на существование надмирной морской бездны, водного простора, «хлябей».
Славяне верили, что на любое небо можно попасть, взобравшись по Мировому Древу, которое связывало между собой Нижним Мир, Землю и все девять небес. Мировое Древо было похоже на громадный раскидистый дуб, на котором росли и зрели однако не только желуди, но и семена всех других деревьев и трав. Там, где вершина Мирового Древа поднималась над седьмым небом, в «хлябях небесных» был остров, на котором острове жили прародители всех птиц и зверей, «старшие», то есть «крепкие, зрелые, матерые»: олень, волк и другие. Именно на небесный остров, по мнению древних славян, улетали перелетные птицы, а также души зверей, добытых охотниками, которые рассказывали, как поступили с ними люди, и которых «старшие» отпускали вновь родиться на Земле, чтобы не переводилась на ней рыба и дичь.
Забота о ребенке у наших предков проявлялась задолго до его появления. Будущих матерей старались оградить от всевозможных опасностей. Оставшись без защиты мужа, женщина приобретала ее, подпоясавшись мужниным поясом или надев что-то из его одежды. За месяц до родов женщине вообще не рекомендовалось сходить со двора. Сама же ожидавшая ребенка женщина считалась любимицей богов, способной принести счастье, именно поэтому ее, например, приглашали отведать яблока с молодой яблони, что должно было принести владельцам яблони сильный постоянный урожай.
Рождение ребенка нарушало невидимую границу между мирами умерших и живых. Дабы облегчить процесс вхождения нового человека в мир живых, роженица удалялась в безлюдное пространство (лес, тундру) или же в баню, которую следовало хорошо истопить. В родах беременной помогала повитуха, которая повивала – привязывала – перевязывала пупок младенцу льняной ниткой, сплетенной с волосами отца и матери, причем мальчику пуповину перерезали на топорище или стреле, чтобы был охотником или мастеровым; девочке – на веретене, чтобы росла рукодельницей. При родах у древних славян мог присутствовать мужчина, который даже кричал и стонал вместо жены, чтобы отвлечь от нее злые силы.
Первой пеленкой мальчика становилась отцовская рубаха, девочки – материнская. Задолго до принятия христианства нового человека окунали в воду (и не только у древних славян), приобщая к Космосу. Отец торжественно выносил новорожденного на свет и показывал его небу и восходящему Солнцу, что должно было обеспечить ребенку долгую жизнь, Огню очага и растущему месяцу, чтобы хорошо рос, прикладывал к Земле-Матери, окунал в воду (или обрызгивал ею, если было холодно). Таким образом, малыша представляли всем Божествам Вселенной, всем ее стихиям, которые становились покровителями младенца.
Особым был выбор имени. Каждый славянин мог иметь два имени: одно – настоящее, которое знали только самые близкие люди, другое – ложное, известное самому широкому кругу людей. Именно это имя и использовалось для предотвращения сглаза, порчи, вредоносного воздействия враждебных сил. Кстати, чаще всех ребенку могли навредить или подменить его своим чадом вештица, босорка, «бисыца» и другие женские демоны. Общепринятое имя, несшее охранительный характер, должно было разочаровывать злые силы своим неприглядным значением: Некрас, Нежелан, Неждан, Немея и др. С принятием христианства имя ребенку выбирали по совету священника крестные родители, это имя сохранялось втайне и сообщалось родителям только по возвращении домой. Часто детей называли, чтобы обмануть судьбу, звериными именами: например, Вук (волк). Иногда наречь ребенка имел право спасший его человек, у южных славян и сегодня отмечен обычай класть ребенка на дороге, кто первым его найдет, должен дать малышу имя… До крещения могли давать временное имя (например, в Полесье – Иван, Мария; в России – Богдан). Имена в семье, как правило, не дублировали. Избегали давать имена умершего ребенка, чтобы новорожденный не повторил судьбы покойного. Зачастую младенцу давали имя деда или бабки, так как считали, что человек наследует судьбу через поколение. Женщина, у которой рождались одни девочки, давала свое имя последней, чтобы у нее вскоре появился мальчик.
Дети славян начинали постигать основы языческих верований посредством легенд и традиций с 5 – 7 лет, с раннего возраста готовя каждого к обязанностям взрослого, к обряду инициации, посвящения, своеобразному экзамену на духовную и физическую зрелость, позволявшему перейти из разряда «детей» в разряд «молодежи».
Существовал своеобразный ритуал «времени смерти» и «воскрешения», который проводили жрецы и жрицы. Юноша должен был вытерпеть жестокую боль, принимая татуировку или клеймо со знаком своего рода и племени. Разыгрывалась пантомима «проглатывания» детей мифическим животным – тотемом, «прародителем» и символом племени с последующим «рождением» из его брюха. Прежние « собственно дети» умирали, а вместо них «рождались» «новые взрослые», которые получали новые имена и новую взрослую одежду: мужские штаны или поневы. Особым символом чести у мужчин считалась борода, у девушек и женщин – длинные волосы, косы (культ которых известен у славян повсеместно), которые разрешалось иметь после прохождения обряда инициации.
Свадьба - во все времена была очень красивым спектаклем. Девушка, выходя замуж, уходила в другой род, поэтому для своих она «умирала», чтобы заново «родиться», но уже замужней, «мужатой» женщиной, носящей имя рода (сегодня – фамилию мужа), зовущей «мамой» и «папой» свекра и свекровь. «Умирание» невесты для своего рода подчеркивалось и на цветовом уровне, предпочтением белого (или красного, «чермного») цвета, воспринимаемого как траурный (Вспомните классическое обращение невесты к матери: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан»). Даже фата была не просто плотным платком, а особой тканью, которой закрывали лицо «умершей» до тех пор, пока не «возродится» заново, не войдет в новый дом.
Следует отметить, что невеста на свадьбе не принимала пищу, так как есть могли вместе только люди из одного мира, «родственники», а жених и невеста родственниками быть пока не могли.
Девушка, родившая ребенка вне брака, не всегда и не везде считалась опозоренной. В некоторых местах, особенно на севере Руси, женщину с ребенком охотнее брали замуж, а родившую от знатного человека и чадо ее воспринимали как подарок, счастье, милость Богов.
Вполне естественно наши предки, пережившие рождение, обряд инициации, свадьбу, родившие и воспитавшие детей, дождавшиеся внуков и правнуков, воспринимали угасание жизненного цикла, приближение конца. Глубоко осознанно наши предки прощались с миром, кланяясь четырем сторонам и приговаривая: «Мать – сырая Земля, прости и прими! И ты, вольный свет – батюшка, прости, коли обидел». Уход из мира живых был наполнен рядом неизменных обрядовых действ. Чтобы душа умирающего не мучила тело, не осталась в мире живых, а легче вылетела из тела, следовало разобрать над человеком крышу избы
Еще с языческих времен предки верили, что душа «двуеприродного» человека - место борьбы Добра и Зла (так, вероятно, повлиял на понимание двуначалия всего сущего миф о Перуне и Велесе). Тот, кто был добрым, так верили славяне, отправлялся по звездному мосту с помощью черной собаки в светлый приют, в ирий, а тот, кто был зол, падал со звездного моста во мрак и холод Нижнего мира.
Прощаясь с усопшим, древние, верившие в посмертное перерождение (реинкарнацию), во второе рождение, стремились похоронить умершего в позе зародыша в материнской утробе, чтобы повлиять на скорейший приход человека в Мир живых Людей.
Когда возникли представления о душе, покойника стали хоронить в вытянутом положении как спящего (в русском языке слово «усопший» и означает «уснувший»). Наши предки верили, что душа лишь на время покинула тело, а когда она вернется, покойный оживет.
Самая поздняя форма развития представлений о посмертной жизни человека – идея загробного мира, обиталища душ умерших. Загробный мир в различных мифологических системах описывался по-разному: мог представляться мрачным и тягостным или светлым и благодатным, мог находиться в дальних краях на земле, или под землей, или на небесах. Предположительно, славяне в конце I тыс. н.э. верили, что загробный мир находится на небе, так как у них была широко распространена кремация. Умерших сжигали, чтобы их души быстрее долетели до обители мертвых. Арабский путешественник Ибн-Фадлан привел слова одного ру сича: «…мы сжигаем его в огне, в одно мгновение, и он в тот же час входит в рай». Загробный мир, рай представлялся славянам красивым вечнозеленым садом, пребывание в котором вечно и счастливо. Так видит его, по словам Ибн-Фадлана, девушка, которая обречена на ритуальную смерть: «Вот я вижу своего господина, сидящего в саду, а сад красив, зелен. И с ним мужи и отроки, и вот он зовет меня»( См. предыдущее изд.). Девушка говорит это, заглядывая через ворота погребального костра, может быть это и были ворота в рай.
Слово «рай» древнеиранского происхождения, буквально «ray» означает богатство, счастье. Рай был местом счастья и изобилия, согласно русским легендам, находящимся у «небесной криницы». А.Н.Афанасьев писал: «Так как весеннее небо – хранилище теплых солнечных лучей и живой воды, которые дают земле плодородие, одевают ее роскошной зеленью и водворяют на ней новую счастливую жизнь, то именно с ним сочетала фантазия представления о рае или благодатном царстве вечного лета. Метафорический язык народных загадок называет раем водные источники… что указывает древнейшую связь идеи рая с небесными дождевыми колодцами».
Места райского блаженства славяне называли еще и словом вырей (вырий) или ирей (ирий). А.Н.Афанасьев считал, что славянский «вырей» родственен латинскому слову «viretum», обозначающему «местность, покрытую зеленью». В местных говорах слово «вырей» может быть сближено с такими словами, как «вырец» (вятск.) – цветник, «вырчик» (вологодск.) – рассадник, «вырей» (тверск.) – колдун, «вырить» (тверск.)– ворожить, нашептывать. Причем, тверское название человека, который общается со сверхъестественными силами, весьма определенно указывает на способность вырея-колдуна общаться с живущими в вырии. В восточнославянском фольклоре XIX – начала XX вв. «вырей» – теплое место, куда улетают на зиму перелетные птицы, иногда вырей мог находиться на небе. В народе говорили, что с начала осени гадюки и змеи лезут в вырей по деревьям, подобно тому, как и души усопших, прежде чем достигнут страны блаженных, осуждены порхать по деревьям. На небесное местонахождение вырия указывают, например, русские поверья о кукушке (или галке), хранящей ключи от вырия – рая, приносящей их Перуну, отмыкающему земную влагу и проливающему ее благодатные воды на землю. Иногда славяне представляли рай на земле, где-то далеко за морем. Так, согласно украинским преданиям, вырий – теплая страна, лежащая далеко на востоке у самого моря, куда скрываются на зиму птицы, насекомые и гадюки. Согласно другим преданиям, вырий мог находиться и на юге. Много веков на Руси о земном рае напоминало сказание о Макарийских островах, южных или восточных островах блаженства (от греческого makarios – «блаженный»), где текли медовые и молочные реки, а берега были кисельными.
С.А.Токарев обратил внимание на то, что направление мира душ соответствует, как правило, тому направлению, откуда в прошлом шло либо переселение племени, либо какое-то культурное влияние на него. Если принять ориентацию славянами своего загробного мира на юг или восток и этимологию слова ирий, можно предположить, что славянский рай находился в направлении исторической ( т. е. арийской) прародины.
По мнению О.Н.Трубачева, славянский рай находился за чертой видимого мира – неба и земли - и от мира живых был отделен водной переградой. Исследователь считает слово «рай» исконно славянским, а не заимствованным из иранского, и соотносит его со словом «река», таким образом слово «рай» может объясняться как «заречный мир», попасть в который возможно, преодолев водное пространство на лодке или на корабле. Очевидно, поэтому славяне называли своих мертвецов навьями, то есть «погребаемыми в лодке», действительно сжигая покойников в ладьях. Об ограниченности страны мертвых водой говорит и расположение вырия за морем. Вообще идея отделенности загробного мира от мира живых водным потоком встречается в мифах многих народов, так же, как и чрезвычайно часто используемая в похоронных обрядах разных эпох и континентов погребальная ладья.
Чтобы попасть в языческий рай славян, нашим предкам не нужно было никакого искупления грехов и запаса добрых дел. Туда попадали все, независимо от образа жизни и специального положения. Славянский рай – это и был загробный мир вообще. У славян – язычников не было оппозиции «рай – ад». Идея посмертного воздаяния у славян-язычников была еще, вероятно, не развита. Единственным препятствием, из-за которого душа умершего не могла попасть в рай, являлось неисполнение родственниками или соплеменниками покойного надлежащих погребальных обрядов, и тогда его душа была обречена на скитание по земле.
Божеством Мира мертвых, пастырем душ покойных на вечнозеленых райских лугах был у славян, вероятно, Велес.
После крещения Руси христианская концепция рая легко и почти безболезненно заместила собой прежние представления о загробном мире, может быть, в силу их разрозненности, бессистемности. В народном сознании христианское учение о загробной жизни гармонично соединилось с древними языческими представлениями славян о загробном мире, дополнив их идеей посмертного воздаяния и изменив способ погребения.
Д) Мифология дома и быта древних славян. Дом как особое пространство, средоточие жизни семьи и рода. Мифология хозяйственной деятельности древних славян.
Дом всегда считался пространством особым, началом и концом многих древних обрядов и празднеств. Дом был средоточием основных жизненных ценностей, счастья, достатка, единства семьи и рода (и живых, и предков). Целая система бытовых запретов была у древних направлена на то, чтобы удержать счастье и не дать ему покинуть жилище.
Важнейшая символическая функция дома – защитная. Надежной защитой от нечистой силы являлись нарисованные на дверях или над окнами кресты, заткнутые над ними серпы и другие металлические предметы, а также оставленные у порога, через который не в силах были переступить враги человека.
Дом, сооруженный руками хозяина или его родителей, воплощал идею семьи и рода, связи предков и потомков. Тесно связан с культом предков образ домового, незримого домашнего покровителя, нередко принимавшего облик умершего хозяина. Домового переносят с собой на новоселье, он предчувствует будущее дома и плакал перед пожаром.
Само сооружение жилища сопровождалось многочисленными символическими действиями, регламентировалось временными и иными правилами и запретами; место для строительства определялось при помощи гаданий. Специальные обряды совершались при закладке фундамента, подъеме балки-матицы, установке первого венца крыши, при переходе на новое жилье. При строительстве дома даже приносилась специальная жертва: например, петух или курица…
Дом был противопоставлен окружающему миру как пространство закрытое – открытое, безопасное – опасному, внутреннее – внешнему. Он давал также определенную модель, позволяющую воспроизводить картину мира: четыре стены дома были обращены к четырем сторонам света, а фундамент, сруб и крыша соответствовали трем уровням Вселенной (Нави – Яви – Прави; Преисподней – Земле – Небу). Согласно причитаниям и другим фольклорным жанрам, небо с солнцем, луной и звездами, ветер и другие стихийные силы находились как бы непосредственно за окнами и над печной трубой. Внутреннее пространство дома иногда расширялось до масштабов Вселенной; так, в колядках, волочебных и свадебных песнях хозяева или молодожены, как правило, уподобляются небесным светилам, а в гости к ним приходят солнце, месяц и ветер.
Дом выполнял особую роль, совмещая в себе функции центра дома (как вместилища домашнего огня) и его границы (именно через печную трубу осуществлялась связь с потусторонним, «тем» миром)
Наиболее почитаемое место в доме – красный угол, в котором висят иконы и стоит стол; красный угол во все времена обращен на юг или на восток, что подчеркивает связь с дневным путем солнца. Божница ассоциируется с алтарем храма; в красном углу на божнице хранится сосуд с богоявленской водой, веточки освященной вербы и троицкой зелени. Место за столом в красном углу священно и особо почетно.
Расположенная по диагонали от красного угла печь – один из сакральных центров дома. Печь связана с интимной, «утробной» жизнью человека; в ней соединились черты центра дома и границы. В обрядах печь выполняла разные функции. Иногда даже роды принимали в печи, в той утробе, которой человек был обязан жизнью рода.
Неотъемлемой принадлежностью дома, его обязательной составляющей являлся стол, который даже при продаже дома оставляли новому владельцу. Нередко связь стола и дома проявлялась на обрядовом уровне: так, в Воронежской губернии купленных кур вертели вокруг ножки стола со словами: «Как стол от избы не отходит, как бы и вы, куры, от двора не отходили!». Передвижение стола становилось возможным только при совершении обряда; например, во время свадьбы или похорон.
С принятием христианства стол стал ассоциироваться в народном сознании с церковным престолом, что отчасти отражено в выражениях типа: «Стол – то же, что в алтаре престол, а потому и вести себя нужно так, как в церкви». На столе постоянно должен был находиться хлеб, ибо «Хлеб на стол, так и на столе престол, а хлеба ни куска – и стол доска». Постоянное пребывание хлеба должно было обеспечить достаток и благополучие дома. На Русском севере не разрешалось стучать по столу, который считался протянутой людям ладонью Бога или Богоматери. В Орловском уезде старались подольше посидеть за столом, время это, согласно поверьям, могло быть приравнено к тому сроку, «столько в царстве небесном пробудешь…».
Известны случаи ритуального обхода стола. Так, на родинах повитуха трижды обводила роженицу вокруг стола со словами: «Освободи, Господи, душу грешную, а другую безгрешную».
По мнению восточных славян, стол соотносится с идеей пути, это сакральный центр жилища, начальная и конечная точка любого пути, отправляясь в который следовало поцеловать стол и (или) подержаться за его угол…. Каким бы ни был стол ( у восточных и западных славян высоким, у южных – ввиду турецкого влияния - низким, маленьким, круглым…), у славян он стал предметом особого почитания, местом сбора всего рода и его гостей, встреч и прощаний, событий радостных и печальных…
Порог всегда был символической границей между домом и внешним миром, оберегавшим внутреннее пространство от нечистой силы. Пограничное положение порога обусловило запрет повседневной жизни на сидение или стояние на пороге, либо здорование или передавание чего-либо через него. После венчания супруг вносил молодую через порог, либо она становится на порог или даже прыгала по нему со словами: «Кышьте, овечки, волчок идет!», – и только после этого она становилась членом живущих в этом доме, представителем этого рода. До XIX в. кое-где на Украине сохранился обычай закапывать умерших некрещеных младенцев у порога, на границе между миром живых и миром мертвых. При выносе из дома гроб обычно ударяли о порог: именно так, по мнению наших предков, происходило прощание умершего с домом.
В народе порог считался спасительным средством преодоления болезни или избавления от страдания, именно поэтому в Курской губернии роженицу трижды переводили через порог, чтобы ребенок скорее появился из утробы. Например, при боли в спине или пояснице человек ложился на порог, а маленький ребенок клал ему на спину веник и легонько рубил его топором, ведя образный диалог: «Что сечешь?». – «Утин (то есть болезнь) секу». – «Секи горазже, чтоб век не было». Пограничное пространство порога было уникальным фактором не только физического, но и психологического воздействия на человека. Так, например, чтобы сироте было легче справиться с потерей родителей, его усаживали на пороге дома и давали съесть поминальный блин.
Окно и печная труба в народном сознании были противопоставлены двери как выходы из жилища, через которые осуществлялись контакты со сверхъестественным миром.
В обрядовой поэзии переселение человека (например, в связи с замужеством девушки) в новый дом уподоблялось смерти. И наоборот, гроб (домовина) представал в похоронных обрядах и причитаниях как жилище, в которое человек переселяется после смерти. Это идея посмертного жилища, кстати, отразилась во многих намогильных сооружениях: миниатюрных домиках на могилах, крестах с покрытием в виде двускатной крыши. Для «видений» потустороннего мира был характерен образ большого дома, по коридорам которого идет человек, созерцая в разных комнатах мучения грешников. В похоронных причитаниях дом как бы разделял судьбу его хозяина и повергается разрушению после его смерти: «Разрешетилось хоромное строеньицо. На слезах стоят стекольчаты околенки. Сквозь хоромишки воронишки летают, скрозь тынишка воробьишечки падают; большака нету по дому-настоятеля…».
Роль Дома – человеческого крова, убежища, пристанища – была ведущей во все времена. Дом всегда был особым пространством, средоточием главных жизненных ценностей, Дом определял всю человеческую жизнь, регламентировал быт и особенности уклада.
Уже на заре существования цивилизации человек испытывал мистическое чувство уважения к Дому. Это было связано с тем, что Дом стал надежной защитой от стихий мироздания, от нечистой силы, а также – хранителем идеи Рода, Семьи, Прапамяти, был связующим звеном между предками и потомками. Подтверждением дохристианского преклонения Дому может стать символ домашнего счастья – Домовой, охраняющий Дом, домочадцев и предсказывающий будущее.
Жизнь Дома была упорядочена: ей сопутствовали специальные обряды и празднества, начиная с действий символических, которые сопровождали, например, строительство Дома (жертвоприношение курицы // петуха), и продолжая появлением и бытованием многочисленных действ практической направленности.
Прежде чем выйти за порог – в неведомый мир – человек досконально изучал внутренне пространство Дома, его традиции, которые постепенно становились основой умственного, трудового, нравственного, эстетического воспитания. Обеспечивающий защитой, материальным благополучием Дом приобретал большую любовь и уважение, что не могло не отразиться в жанрах устного народного творчества, например, в пословицах (В гостях хорошо, а дома лучше. Каково на дому, таково и самому. Всякий дом хозяином держится. Без хозяина двор сир и вдов. Обед не в обед, как хозяина нет. Добрая жена дом сбережет, а худая рукавом растрясет. Хозяин весел, и гости радостны. Сведём домок в один уголок. Стоит сыр дуб, в сыру дубу - ящик, в ящике - синь плат, в плате - золото (дом, сундук, платье, деньги).
О Доме как о центре человеческой жизни повествуют многие образцы сказочной прозы, герой которой, как правило, уйдя из Дому, непременно в него возвращался, пройдя через ряд испытаний. Только Дома человек обретал истинное счастье, счастье жизни в кругу родных, в любви и согласии, в труде. И чем дольше и тяжелее был путь, тем дороже и благословеннее становился Дом. Постепенно сказка развивала чувство уважения к Дому у слушателей, внимающих сказочнику в Доме: у печки, за веретеном, за вышиванием…Мотив странничества, обретения Дома стал ведущим мотивом русского эпоса, а дом – в сознании общества – универсальным символом и смыслом жизни, ее зеркалом.
В периоды общенациональных катастроф (войн, революций), в пору противостояния гуманистического и технократического сознаний роль Дома значительно усиливалась. В XX в., например, Дом, как и у наших предков – язычников, а затем и христиан, – был почти всегда идеалом бытия, но зачастую недосягаемым или потерянным навсегда. Крушение в ХХ в. жизни царской России привело к крушению человеческих судеб, к расколу общества. Однако время, требовавшее от каждого человека окончательного выбора (подчас предсмертного), не изменило сущностного содержания Дома, это многофункциональной роли в жизни каждого человека и всего рода.
Бесспорно, исстари Дом является центром человеческой жизни, его разрушение ведет к краху мира в человеке и вокруг него, к гибели Вселенной. И каждый должен быть свой дом – человеческий, личный, малый или всечеловеческий, космический, большой. Существование Дома было основано не только на продолжении Рода, на создании материально воплощенной модели микромира, но и на ее постоянном укреплении, совершенствовании и расширении, чему и способствовали основные занятия древних.
Основным занятием древнего славянина было земледелие. Связь человека с землей обусловила весь образ жизни, особенности уклада настолько, что одно из славянских племен так и называлась «поляне».
Поле было местом отправления многих обрядов: Костромы и Масленицы, местом возможной встречи с русалками и Полевиком, Лешим и Межевиком. Обитатели поля были существами особыми: Спорыш виделся древним как благодатное существо в виде белого кудрявого человека. Ржица – персонаж ржаного поля - могла, подобно Полуднице, вредить посевам. Полевич слыл у славян охранителем посевов от злонамеренного колдовства, был узнаваем по одежде огненного или белого цвета.
Перед севом на стол ставили хлеб и соль. При сеянии конопли и льна в семена клали вареные яйца, и они «высеивались» на поле… Сеятель должен был выполнять определенные обязанности, никогда не свистел, обычно молчал… Посев овощей также требовал от человека определенного порядка: их смачивали в «обетных» родниках. Особо почитаем у земледельцев был последний сноп, который торжественно завивали. У славян были распространены «госпожинки» («оспожинки», «спожинки») – ритуалы, пиршества, игры и различные потехи, связанные с окончанием полевых работ, совпадавших в старину с ярмарками. Во время празднества обычно наряжали в сарафан или обвивали платком сноп- «именинник», выставляя его на общем пиру, на «братчине». Для пиршества кололи овцу или барана, пекли пироги, сообща варили пиво.
Пахарь, оратай – в славянской мифологии культурный герой, действующий наряду с другим культурным героем-кузнецом. Согласно реконструированному мифу, пахарь и кузнец сковали для людей первый плуг и, запрягши в него змея, пропахали землю до самого Черного моря. Правда, если верить славянской легенде «Слово об Адаме и Еве», первым пахарем был Адам. Об особой роли пахаря в жизни славян свидетельствует народное почитание таких героев былинного эпоса, как знаменитый оратай Земли Русской Микула Селянинович, герой сербской юнацкой песни Марко Кролевич. Герои, возделывавшие землю, у славян заслуженно считались культурными героями, а соха и плуг – священными предметами.
Кузнец, коваль – в славянской мифологии культурный герой. Вероятно, с мифом о герое-кузнеце, который выковывает первый плуг и запрягает в него змея, связан образ легендарного основателя Киева – Кия.В «Повести временных лет» с богом-кузнецом Гефестом (Феостом) отождествляется славянский Сварог, что дает право, вспомнив о том, что Гефест – земной царь, при котором с неба упали кузнечные клещи, и научивший людей ковать плуг и оружие, наделить и Сварога качествами Гефеста, введшего также обычай единобрачия (моногамии), подарившего древним свадьбу, святой венец, обручальное кольцо.
В народном понимании кузнечное ремесло всегда было высшим умением, искусством, связанным с колдовством, сверхъестественным знанием. Кузнец многим помогал своими чарами, например, был способен перековать голос.
Сверхъестественными способностями и знаниями наделены были и представители других профессий, обусловивших гармонизацию человеческой жизни, Рода и Дома: пастух, гончар, мельник, плотник и другие. Так, пастух был главным персонажем в обрядах и верованиях, связанных с защитой, сохранностью стада, в первую очередь, во время летнего выпаса, способным обеспечивать благополучие вверенного ему скота посредством использования заговоров и заключения договора с потусторонними силами. Гончар также в народном сознании был связан с нечистой силой; наши предки верили в то, что богатый горшечник «что-то» знает, а прислуживает ему сам черт. Так уж повелось, но к мастеровому человеку, использовавшему глину и огонь, не всегда относились с должным уважением, нередко упрекали в пьянстве. Мельник также был связан в сознании древних с нечистой силой, главным образом – с водяным, которому мельники действительно приносили жертвы (например, черного петуха)…
История доказала, что в периоды едва ли не массовой дезориентации, виновный в произошедшем человек без роду и племени спасался только возвращением к своим истокам, к старому Дому либо созданием нового Дома по модели гармоничного мира древних… Уже не одно тысячелетие в народном творчестве и классическом искусстве главенствует тема Дома как неизменной составляющей человеческой жизни:
Живите в доме – и не рухнет дом.
Я вызову любое из столетий,
Войду в него и дом построю в нем.
Вот почему со мною ваши дети
И жены ваши за одним столом, -
А стол один и прадеду и внуку:
Грядущее свершается сейчас,
И если я приподымаю руку,
Все пять лучей останутся у вас.
(А.Тарковский. «Жизнь, жизнь», 1965).
Меняются эпохи, названия, но две константы бытия: Дом и человек – остаются незыблемыми, равно как и основные занятия человека, обусловленные потребностью сохранения жизни в Доме.
Е) Низшая мифология древних славян.
Низшая мифология славян – общность различных духов природы (домовых, полевых, водяных, лесных и т. п.), не имеющих божественного статуса. От духов природы древние славяне зависели больше, чем от богов высшей мифологии, поэтому сведения об их назначении, предполагаемом облике, изменчивости, дошедшие до нас благодаря вторичным источникам, значительно богаче и подробнее.
Даже после принятия христианства представления о духах природы сохранились, перейдя в разряд суеверий. Более того, главными персонажами произведений классического фольклора (сказок, быличек и т. д.) стали духи природы, которые в народе прозвали «нечистой силой».
Нечистая сила, нечисть – у восточных славян общее название для всех низших демонологических существ и духов, синоним названий «злые духи», «черти», «дьяволы», «бесы» и т. д. Все персонажи низшей мифологии принадлежат «отрицательному», «нечистому», «нездешнему», потустороннему миру (иногда – аду, преисподней).
По народным верованиям, отразившим взаимовлияние язычества и христианства, нечисть создана самим Богом (из его отражения в воде, либо из его плевка, либо из ангелов-отступников или ангелов-грешников, изгнанных Богом на землю), или Сатаной, создавшим свою армию нечисти.
Согласно другой – языческой – версии (основанной на сюжетах несказочной прозы) демонологические существа появляются из заложных покойников. Это слово впервые использовал в научной литературе Д.К. Зеленин, когда-то услышавший его в диалектах Вятской губернии, где оно означает «умерших внезапной смертью» и отражает способ погребения: не закапывание в землю, а «закладывание» кольями, ветками, досками, оставление на поверхности земли, связанное с тем, что наши предки считали, что «нечистых», умерших не своей (насильственной, преждевременной) смертью «не принимает» святая мать-земля, поэтому покойник и выходит из могилы. Тело заложного покойника, согласно повериям, должно было оставаться в могиле нетленным. Заложные покойники, которых еще называли «мертвяками», «упырями», «нечистиками», «вещальниками», «злыми духами», с точки зрения древних славян, становились существами демонической природы, сближенными с нечистой силой.
Заложные покойники, как и другая нечистая сила, появляются по ночам, бродят по земле, пугают и преследуют людей, заводят на бездорожье путников, мучают близких родственников, являются им во сне, насылают болезни. Но главная их особенность – способность управлять природными стихиями, насылать разные бедствия – бурю, грозу, ливни, град, засуху, заморозки, неурожай и т. п.
Так, боясь вызвать стихии природы, заложных покойников обычно хоронили на пустырях, в оврагах, на топях, но не на кладбище…
Специальным днем повиновения всех заложных покойников у восточных славян был Семик – четверг на седьмой неделе после Пасхи.
Демонические существа, по мнению наших предков, появлялись из заложных покойников (некрещеных детей, самоубийц, умерших неестественной смертью), а также детей, проклятых родителями, людей, похищенных нечистой силой (лешим, водяным, русалками и т. д.), детей, рожденных нечистой силой. Широко было распространено у славян поверье, что нечистая сила (дьявол, черт) может вылупиться из петушиного яйца, носимого под мышкой слева.
И хоть нечистая сила вездесуща, ее излюбленным местом обитания – «нечистые места»: пустоши, дебри, чащобы, трясины, непроходимые болота, перекрестки, мосты, границы сел, полей, пещеры, ямы, все виды водоемов: водовороты, омуты; колодцы, сосуды с водой; нечистые деревья: сухая верба, орех, груша и т. п.; подполья, чердаки, место за и под печью; баня, овины, хлев и т.д. Часто место обитания и предопределяло имя демонологического существа, существа низшей мифологии: леший, боровой, лозатый, межник, моховик, полевик, луговик, водяной, омутник, болотник, зыбочник, веретник, травник, стоговой, дворовой, домовой, овинник, банник, амбарник, гуменник, хлебник, запечник, подпольник и т. п.
Духи природы имели наибольшие возможности в «нечистое» время года и суток: в некрещеные (или поганые) дни рождественских святок, в ночь на Ивана Купалу и т.д.; в полночь и полдень, после захода и до восхода солнца; в определенные нечистые периоды жизни (после принятия христианства): от рождения до крещения, от родов до «ввода в церковь» и т. п.
Всем существам низшей мифологии свойственны расплывчатость, многоликость, неопределенность и изменчивость, способность к перевоплощениям, которая выражена по разному (например, леший редко меняет рост (выше леса или ниже травы); русалка чаще в женском (реже детском) обличии; домовому свойственна атропоморфность (человекоподобие) или зооморфность (звероподобие).
Наиболее распространен антропоморфный облик персонажей низшей мифологии в виде старика, старухи, женщины, девушки, мужчины, парня, ребенка, но с постоянно выраженным некоторым аномальным для человека (звериным) признаком: например, остроголовость, рогатость, хвостатость, хромота, беспятость, звериные ноги, когти, отвисшие груди, отсутствие спины, бескостнось, большеголовость, волосатость, косматость, черный цвет шерсти и т. д. Об облике таких персонажей гласят, например, северно- русские названия: белый дедушка, синий, рогатый, черный, зеленый, кривой, голенький, беспятый, хвостатый, лысый, косматка, волосатик, русоволос, красноволос, немытик, нечистик и т. п.
Антропоморфные персонажи низшей мифологии отличаются либо наготой, либо черной или белой одеждой с некоторыми характерными деталями: например, остроконечной шляпой. Нередко персонажи низшей мифологии принимали и зооморфный облик, обычно внешность небольших животных: ласки, белки, зайца, кошки, собаки, свиньи, мыши, лягушки, змеи, рыбы (чаще щуки), сороки и др.
Мифологические персонажи – духи природы – могли появляться в виде неодушевленных предметов и явлений: катящегося клубка, вороха сена, камней; огненного, водяного или пыльного столба, колеса, вихря и т. п.
Таким образом, персонажам низшей мифологии свойственны антропоморфное, зооморфное и предметное воплощение, а также бесплотность.
Персонажи низшей мифологии обладают голосом (как правило, сиплым и громким); им присущи шум, треск, гул, вой, скорость перемещения, вращательные движения, быстрые смены облика, специфические формы поведения и образа жизни: русалки танцуют, поют, раскачиваются на деревьях, расчесывают волосы; леший пасет волков, плетет лапти, у него есть маленькие дети; домовой ухаживает за скотиной, предсказывает смерть.
Среди персонажей низшей мифологии есть и злокозненные существа, и доброхоты (домовой, леший), однако к ним люди относились с опасением и даже со страхом. Даже упоминание кого-либо из представителей общности низших мифологических существ, позже нечистой силы, считалось опасным; при необходимости пользовались эвфемизмами (задабривающими или иносказательными названиями): тот, он, не наш, нежить, красавец, соседушко, хозяин, царь, господин, князь, т.д.; широко употребительными являлись названия по родству и социальным отношениям: баба, матерь, дед, дядя, сестрица, подруга, помощники, гости и т. п.
Злокозненность нечистой силы по отношению к человеку проявляется в самых разных видах: обычно демоны пугают людей звуком (стуком, гулом, воем, треском, прикосновением (мохнатой лапы), давят во сне (мара или моруха, мора, кикимора – воплощение смерти, мора), душат человека, насылают бессонницу, щекочут до смерти, «водят» людей, сбивают их с пути, увлекал в чащобу или топь; учиняют беспорядки; т.е. переворачивают предметы, сдвигают их с места; навлекают на людей болезни (чаще душевные); искушают людей, смущают соблазнами, толкают на грех, побуждают к самоубийству, соблазняют женщин, похищают и обменивают детей, мучают скотину, отнимают молоко и т. д.
Каждый персонаж, как правило, наделен собственными функциями: леший «водит», сбивает с пути; домовой пугает стуком, прикосновением; русалка щекочет, упырь соблазняет женщин, богинки крадут и подменивают детей. Часто функции отражены в именах демонических существ: гнетюк, жмара, лизун, ломея, обдериха, водило, лоскотуха, щекотун, игрец, смутитель, костолом, кожедер, обмениха, летавец, икотница, лиходей, баловница, ведун, облакогонитель, опрокидень, перевертух, перекидчик, храпуша, шепотник, обертень и т. п.
Наименее специализированным (т.е. обобщенным) персонажем низшей мифологии у славян является черт, выступающий как видовое понятие по отношению к лешему, водяному, баннику, русалке и др. Причем, черт – всегда воплощенное злое начало.
Страх перед кознями нечистой силы заставляет людей избегать нечистых мест и нечистого времени (например, не купаться в реке до и после определенного времени, не ходить в лес и поле в русальную неделю, не выходить из дома в полночь, остерегаться святок; не оставлять открытой посуду с водой и едой, закрывать колыбель, заслонять в нужное время печь, окна, трубу, завешивать зеркало; а также совершать специальные действия – обереги (с принятием христианства ими стали чтение молитвы, зааминивание нечистой силы, очерчивание круга и т. п.). Нечистая боится крестного знамения, четных чисел, пения петуха и др. Для отпугивания нечистой силы применялся эффект «чуда», рассказ о какой-нибудь чудесной истории (свадьба сестры и брата, рождение ребенка у семилетней девочки и т.п.)., использовались растения – обереги: особенно мак, полынь, крапива; а также железные колющие и режущие предметы (например, нож).
Вместе с тем люди иногда сознательно встают в связь с нечистой силой – совершают гадания (снимают крест, идут на перекресток дорог, в баню или другие нечистые места), лечат с помощью заговоров, насылают порчу и т. д.
Промежуточное положение между миром нечистой силы, нижним миром, миром мертвых и миром людей занимают лица, знающиеся с нечистой силой, «продавшие душу черту» - ведьмы, колдуны, знахари и т. п.
Таким образом, демонология, низшая мифология – комплекс мифологических представлений и верований о нечистой силе, принадлежащей к «отрицательному», «нездешнему», потустороннему миру и взаимодействующей с человеком. Следует особо подчеркнуть, что с принятием христианства отношение к представителям Нави изменилось; например, «проказливость низших божеств <свойственная им после крещения Руси> объясняется тем, что вера в них это уже полувера <…> В условиях христианской религии <низкие божества> потеряли свою опасность и притягательность» (А.Синявский, Иван – дурак, С.128).
Источником для изучения демонологии служат былички, некоторые сказки, легенды, песни («купальские», русальные и др.), фольклор малых форм (приговоры, заговоры, проклятия, пословицы и др.), обряды (проводов, изгнания, уничтожения русалки, ведьмы, смерти, Масленицы и т. п.), бытовое поведение (обереги, магические способы лечения и порчи и др.).
Одними из самых старших представителей низшей мифологии являются навьи (от древнерусского – навь – воплощение смерти), враждебные духи умерших, первоначально чужеплеменников, чужаков, умерших не в своем роду – племени, позднее (после христианизации) – души иноверцев. Навьи, представляемые в виде огромных голых птиц, чаще голых петухов величиной с орла, либо в виде человекообразных существ, покрытых шерстью и хвостатых, иногда, как это отразилось в украинских поверьях, имеющих спереди человеческое тело, а со спины демонстрирующих все внутренности, были зловредны: вызывали различные болезни скота, людей, высасывали кровь из детей и беременных женщин, отбирали у дойного скота молоко, а также предсказывали стихийные бедствия. Летающие по ночам в непогоду и кричащие как ястребы, навьи (нави, наваци, а на Украине – навки, мавки) предвещали несчастья и смерти. В «Повести временных лет», к примеру, описано нашествие навий на Полоцк в 1092 г. накануне засухи и эпидемий.
Верным способом уберечься от навий, согласно летописям, было пребывание в доме, защищавшем от злых духов магической символикой. От жилища навий отгоняли различные заговоренные предметы, изображения коней и петухов, солярные и громовые знаки. Вне дома от навий спасали обереги (соль, огонь, топор), заговоры, вышивка из охранительных магических знаков в тех местах, где навьи могли проникнуть к телу (например, у ворота, у застежки, возле обшлагов рукавов, по подолу).
Для задабривания навий приглашали помыться в бане, насыпав в ней пепел, чтобы птицеобразным душам умерших было легче очистить свое тело, и оставив для них в самом помещении полотенца, а под навесом бани или на ее крыше пищу (яйца, мясо, молоко). У восточных славян обряд мытья навий сохранялся вплоть до начала ХХ века, о чем свидетельствует характерная в для указанного времени фраза: «Приходили к нам навьи мыться!»
В восточнославянском фольклоре навьи нередко отождествляются с упырями, злыми, вредоносными духами. Однако, по мнению ученых, такое отождествление произошло в более позднее время, причем представления об упырях более архаичны.
Берегини были добрыми духами женского рода, оберегавшими людей. Противопоставление берегинь упырям, безусловно, свидетельствует о дуализме мировосприятия древнего человека, устойчивой оппозиции в сознании человека добра и зла, своего мира, хорошего, доброго, и чужого мира, плохого, злого, где первое олицетворяли берегини , а второе – упыри.
Вероятно, согласно верованиям древних, упыри были злыми духами, пившими кровь у людей и животных. Кстати, этимология слова «упырь» (древнерусское « пирь», болгарское «въпиръ», «вампир») до сих пор неясна, однако несомненна его связь со словами «перо», «парить» и «нетопырь» (ночной летун, летающее существо). Сегодня упыри известны как злые духи, вампиры, вурдалаки, вера в существование которых нередко представлена в классических произведениях, причем иногда и в гиперболизированной форме, как, например, в стихотворении А.С.Пушкина «Вурдалак»:
Трусоват был Ваня бедный:
Шел он позднею порой,
Весь в поту, от страха бледный,
Чрез кладбище шел домой.
Бедный Ваня еле дышит,
Спотыкаясь, чуть бредет
По могилам; вдруг он слышит, -
Кто-то кость, ворча, грызет.
Ваня стал; шагнуть не может.
«Боже! – думает бедняк. –
Это, верно, кости гложет
Красногубый вурдалак.
Горе! Малый я не сильный;
Съест упырь меня совсем,
Если сам земли могильной
Я с молитвою не съем».
Что же? Вместо вурдалака
(Вы представьте Вани злость!)
В темноте пред ним собака
На могиле гложет кость.
Слово «вампир», заимствованное в ХVIII в. из немецкого языка, прочно укоренилось в художественной литературе, где вампир (упырь) – особого рода мертвец, оживающий по ночам и убивающий людей и животных, или сосущий их кровь. Причем, жертва упыря в этом случае может стать тоже упырем. Упырями обычно становились «заложные» покойники, умершие неестественной смертью: самоубийцы, «опойцы», а также связанные с нечистой силой колдуны, бывшие при жизни оборотнями – волкодлаками, люди, родившиеся от нечистой силы, а также покойники, через гроб которых перепрыгнула черная кошка. «Успокоить» упыря можно было, пронзив его тело в области сердца осиновым колом.
Ныне у славянских народов существуют легенды и сказки об упырях – вампирах, тождественные тем, что известны всей Европе и вошли в художественную литературу, где самым известным вампиром остается граф Дракула, герой одноименного романа Б. Стоукера, написанного на рубеже ХIХ – ХХ вв. на основе народных преданий о жестоком, мстительном, коварном румынском (валашском) князе Владе IV, за жестокость на родине прозванного Цепешем (прокалывателем, сажателем на кол), а в венгерских и немецких землях - Дракулой (драконом). Повествования о Дракуле широко разошлись по средневековой Европе, были известны и на Руси, ибо образ вампира традиционен для системы древнейших верований, в частности – верований славян.
Почитание берегинь стало отголоском матриархально-родового культа духов – покровителей. Слово «берегиня», связанное с глаголом «беречь», «оберегать», очевидно, указывает на главную функцию духа, оберегающего людей от злых сил, противостоящего злокозненным упырям. Любопытна версия Б.А.Рыбакова о том, что «берегиня», «оберегать» и «берег» – родственные слова, так как для рыболова было вполне естественным понимание берега как надежной, спасительной, оберегающей земли.
Вероятно, в сознании древних людей берегини были не только всесильны, но и вездесущи, этим и объясняется связь берегинь с водой, непременным условием жизни, плодородия и добра. Кроме того, не исключено, что древние земледельцы видели в берегинях подательниц живительной влаги рек и источников дождя. Это, вероятно, и проявилось в том, что со временем функции берегинь перешли на вил – русалок.
Вилы – это женские божества низшего порядка, покровительницы влаги, обеспечивающей жизнь, неслучайно, они часто упоминались с рожаницами, в первую очередь, с Мокошью. Например, в «Слове об идолах» замечено: «И ныне по украинам их молятся проклятому богу их Перуну, Хорсу и Мокоши и вилам». В «Слове некоего христолюбца» читаем: «Христианин не мог терпеть христиан, двоеверно живущих, верующих в Перуна и Хорса, в Мокошь, и в Семаргла, и в вил, числом 30 сестриц. Потому и совершают им требы и кур им режут». После крещения Руси обряд жертвоприношений вилам сохранялся в течение нескольких столетий. Болгарский фольклор и сегодня описывает вил (самовил) как добродетельных богинь влаги, очень красивых девушек с длинными косами и крыльями, живущих на краю света и прилетающих к людям однажды в году, чтобы оросить дождем хлебородные нивы. Сербы представляют русалок молодыми девушками с длинными волосами, струящимися по спине и груди, в длинных белых платьях, скрывавших, по некоторым поверьям, ослиные, лошадиные или козьи ноги. Вилы обычно были существами доброжелательными, защищавшими сирот, обиженных людей. Разгневанные вилы могли убить даже взглядом, хотя в целом, оставаясь образами, связанными с культом плодородия, чаще воспринимались нашими предками как существа добрые, поэтому, например, вплоть до ХХ века сохранялись в хороводных песнях заклинания – призывы русалок на хлебные поля:
Приведу русалок
В зеленое жито.
Там русалки в жите
Зеленом сидели.
А мой колосочек
Як яворочек.
А мои житинки
Як проскурочки.
В печке пирожком,
На столе колочком.
С благодарением вил – русалок, приносящих живительную и потому драгоценную влагу, связаны русалии, совпадавшие с переходом весны на лето, особые празднества, своими корнями, вероятно, уходящие еще в языческий римский праздник domenica rosarum («воскресения роз»), rosalia, день почитания роз, связанный с культом умерших предков
Внешне вилы-русалки, согласно реконструированным представлениям древних, были похожи на сирен древнегреческой мифологии и райских птиц – сиринов средневековых христианских мифов, что отчетливо представлено на различных ювелирных изделиях ХII в., найденных во время археологических раскопок в Киеве.
Безусловно, под влиянием христианства мифологический образ русалок у восточных славян перешел в разряд нечистой силы, но не стал менее пленительнее и таинственнее, чем в языческую пору. Согласно многочисленным образцам несказочной и сказочной прозы, русалками становились все младенцы женского пола, родившиеся мертвыми или умершие без крещения, а также взрослые утопленницы – заложные покойницы. Украинцы к русалкам причисляли и мавок (навок). Русалки могли обладать вечной юностью, быть бессмертными либо, напротив, доживать свой земной срок, но всегда оставались мифологическими особами, чрезвычайно притягивавшими людей.
Наиболее активными являлись, согласно преданиям, те, кто умер неудовлетворенный, со страстным несбывшимся желанием чего-либо. Русалки жили в хрустальных дворцах на дне рек. В русальную неделю они с доньев выходили на берег, в леса и рощи, где раскачивались на ветвях; в этот же период русалки могли разматывать пряжу у женщин, легших спать без молитвы, а также сладкозвучно петь, заманивая в свои владения живых, подчиняя их своей воле, защекочивая до смерти (неслучайно именно поэтому украинцы называли русалок лоскотухами, а белорусы казытками).
Иногда русалки загадывали человеку загадки, и если он их не отгадывал, то непременно, согласно языческим верованиям, погибал, как это представлено в старой украинской песне:
Ты послухай мене, красна панночка!
Загадаю тебе три загадки:
Коли ты вгадаешь – я до батько пущу;
А як не вгадаешь – я до себе возьму.
Дивчинка загадочки не вгадала,
Русалочка ее залоскотала.
В русальную неделю всем нельзя было купаться, ходить по берегам рек, а женщинам – работать. Четверг Троицкой недели называли «велик день для русалок», в который девушки плели венки и бросали их в лесу русалкам, бегавшим по ржи и таким образом приносящим ей благодатную влагу. Белорусские русалки нагими в венках бегают по полям и гримасничают, поэтому в народе говорится: «Увидишь нагую русалку – будешь всю жизнь кривляться». Причем, у белорусов русалки чаще связаны с полем и лесом, чем с рекой. А на Руси считали, что, когда рожь цветет, в ней русалка бегает.
Существует и поныне много легенд и преданий о любви русалок и мужчин. В них особое место, как правило, занимают самые известные днепровские русалки, зажигавшие ночью на курганах северного берега Черного моря огни, чтобы заманивать путников и сбрасывать их в пучины. Вот какой пленительный образ девы со дна реки или моря создал И.А.Бунин в стихотворении «Морская краса» (1923):
Уж как на море, на море,
На синем камени,
Нагая краса сидит,
Белые ноги в волне студит,
Зазывает с пути корабельщиков.
Таким образом, в народных представлениях русалки были и остаются существами, связанными с земной водой, являются духами воды, персонажами культа плодородия, покровительницами злаков, а также существами, близкими к навьям. В русской литературе о длинноволосой и сладкоголосой деве вод писали А.Аверченко и А.Ахматова, А.Блок и З.Гиппиус, Н. Гоголь и М.Горький, Н.Гумилев и В.Даль, С.Есенин и В.Жуковский, Н.Заболоцкий и М. Лермонтов, М.Лохвицкая и Я.Полонский, А.Пушкин и А.Ремизов, Ф.Сологуб и А.Толстой, И.Тургенев и А.Чехов, и, пожалуй, в мире фольклора и искусства русалки являются – наряду с домовыми - едва ли не самыми притягательными образами низшей мифологии.
Наиболее устойчивой у славян была вера в домового, хотя покровителя дома зачастую домовым не называли, использовали такие слова, как хозяин, хозяинушко, дедушка, дедко, доброхот, доброжил, жировик, суседко, сысой (сусуй), лизун, батянушка, скотный, кормилец, постен, карнаухий, некошный, другая половина, он, сам, тот-то и т.п. Белорусы называли домового хатником, господином, а украинцы – хатным дидко, домовым дидко. Домовой был духом - хранителем дома, вездесущим его властителем, защитником Дома как центра жизни.
Домочадцы слышали, как он стучит, возится по ночам, знали, что домовой может напроказить, душить ради шутки во сне, гладить рукою (например, если мохнатой – то к добру). С особенным усердием домовой хозяйничал на конюшне, заплетал любимой лошади гриву в косички, а нелюбимую – пришедшейся не ко двору, незнакомой масти – вгонял в мыло, разбивал параличом, протаскивал в подворотню.
Домового – доможила представляли в виде человека, часто на одно лицо с хозяином дома, или в образе небольшого старика с лицом, заросшим белыми волосами, похожего на предка – прародителя и благодетеля. Крещеные славяне верили, что если с зажженной пасхальной свечой в руках выйти из церкви и сразу, не заходя в дом, полезть на чердак, или смотреть ночью в конюшне через хомут или борону, то можно увидеть домового.
Согласно многочисленным источникам, известны два вида домового: доможил (бес-хороможитель, доброжил, доброхот, кормилец и т.д.), живший в доме, обычно за печью, куда надо было бросать мусор, чтобы домовой не перевелся, и дворовой, часто мучивший животных, более близкий, в отличие от собственно домового, к нечистой силе.
По поверьям домовой, мог превратиться в кошку, собаку, корову, змею, крысу, лягушку и прочих животных. Согласно материалам несказочной прозы, змееныш - домовой мог вылупиться из яйца, снесенного петухом и выношенного под мышкой с левой стороны в течение 6 месяцев – вылупленный змееныш домовой. Домовыми также могли стать люди, умершие без причастия. Иногда считали, что домовой имел семью – жену, которую называли домаха, домовичиха, большуха, доманя, домовичка, маруха, редко – кикимора, и детей. Не исключено, что древнейшим именем супруги домового было имя Мара.
Домовой, которого при переезде в новый дом нужно было уговорить переехать и с почтением (обычно в старой, но добротной обуви или в каком-нибудь предмете быта) перевезти «на новое житье, на новое счастье», покровительствовал рачительным, трудолюбивым, уважающим его хозяевам. Ленивых и беспутных оберегающий вековые законы жизни домовой мог вполне справедливо и осознанно довести до разорения. Немилость или милость хатника могли проявиться даже в отношении к лошадям: один любит гнедых, другой чалых, - это, например, объясняет сегодня такое обращение к домовому, зафиксированное на Онеге: «Дедушка, атаманушко, полюби моего чернеюшка (или пестреюшка, в зависимости от масти), пой, корми сыто, гладь гладко, сам не шути, и женой не спущай, и детей укликай». В связи с особыми функциями домовых и дворовых, следует отметить веру славян в существование багана, духа – покровителя домашнего скота
Периодически домового следовало задабривать, принося к воображаемому месту его наибольшего пребывания жертвы, обычно – немного еды. Как правило, умасливали – задабривали домового на Ефрема Сирина (28 января), давая ему каши на загнетке; всегда же следовало оставлять дедушке хлеб, соль и табак. Неся домовому горшок каши, полагалось говорить: «Суседушко, домоседушко, раб к тебе идет, низко голову несет; не томи его напрасно, а заведи с ним приятство; покажись ему в своем облике, заведи с ним дружбу да сослужи ему легкую службу». Считалось, что домовой может предсказывать события, как радостные, так и печальные.
От домового как главного хранителя дома и хозяйства в народном сознании отдифференцировались и другие духи – покровители отдельных частей крестьянского двора – усадьбы, что проявилось даже в их величании: запечник, подпечка, дворовой, гуменный (или гуменник), сарайник (или сараяшник), конюшник, овинник (или подовинник), рижный хозяин, банник (или баенник). Многочисленность домашних духов, каждый из которых, по мнению С.А.Токарева, весьма сложен, исследователи единодушно отметили в поверьях северных великоруссов, чьи строения сложны и разнообразны.
Интересна народная легенда о происхождении образов низшей мифологии, объяснявшая, что это ангелы, отлученные от бога и свергнутые архангелом Михаилом, ставшие полевыми, если упали на поле, домовыми, если упали на дом, овинниками, если упали на овин, и т.д.
Дворовой, как правило, ухаживал за скотом и нередко враждовал с самим домовым. Банник был известен только на севере, это злой, опасный дух, запрещавший в бане стучать и громко разговаривать, способный навредить роженице и новорожденному, поэтому их нельзя было оставлять в бане одних. Гуменник (овинник, рижный хозяин), охранявший урожай, требовал за это в награду петуха и пироги…
Домашние духи не только способствовали регламентации, упорядочению домашней жизни, но и предсказывали будущее, что выразилось в некоторых гаданиях, например, в девичьих, связанных с овинником, во время которых девка клала руку на окно овина: никто не тронет – в девках сидеть, голой рукой погладит – за бедным, мохнатой – за богатым…
Широкое распространение веры в домового и других домашних духов отразилось практически во всех жанрах фольклора и в художественной литературе. Так, домовому посвящали свои приозведения многие поэты, например, А.С. Пушкин:
Поместья мирного незримый покровитель,
Тебя молю, мой добрый домовой,
Храни селенье, лес, и дикий садик мой,
И скромную семьи моей обитель!
Да не вредят полям опасный хлад дождей
И ветра позднего осенние набеги;
Да в пору благотворны снеги
Покроют влажный тук полей!
Останься, тайный страж, в наследственной сени,
Постигни робостью полуночного вора,
Счастливый домик охрани!
Ходи вокруг его заботливым дозором,
Люби мой малый сад, и берег сонных вод,
И сей укромный огород
С калиткой ветхою, с разрушенным забором!
Люби зеленый скат холмов,
Луга, измятые моей бродящей ленью,
Прохладу лип и кленов шумный кров –
Они знакомы вдохновенью.
(«Домовому», 1819).
М. Горький в повести «Детство» рассказал о поразившем его воображение событии, когда бабушка закинула старый лапоть в подпечник, вызывая домового: «Домовик – родовик, вот тебе сани, поезжай – ка с нами на новое место, на иное счастье».
И сегодня домовой остается неизменным покровителем дома, семьи, домашнего очага, что постоянно находит отражение в фольклорных текстах, произведениях искусства и в бытовом сознании.
Злым духом дома, молодых женщин в восточнославянской мифологии является кикимора – невидимка, представлявшаяся иногда женой домового. По ночам она, согласно поверьям, могла пугать маленьких детей, путать пряжу или прясти, плести кружева (кстати, звуки прядения кикиморой, обычно предвещали в доме беду), кикимора была способна выжить из дому хозяев и особенно враждебна по отношению к мужчинам. Кикимора отчасти была схожа с мокушей, злым духом.
Смертоносный взгляд скрывал под огромными веками или ресницами Вий, персонаж восточнославянской мифологии. Брови, веки, ресницы Вия, согласно русским и белорусским сказкам, поднимали вилами его помощники, эта легенда хранилась в сознании народа вплоть до XIX в., и достаточно полно представлена в одноименной повести Н.В. Гоголя.
С образом Вия, покрытого шерстью, имеющего веки до земли и не видящего «божьего света» из-за ресниц, достигающего его колен, может быть соотнесен образ очень строгого святого Касьяна, день почитания которого празднуется один раз в четыре года 29 февраля. Длинные веки же веки и сегодня остаются в народе признаком демонического существа, это, возможно, усилилось в посткрещенский период в украинской легенде о происхождении чая, в которой дьявол соблазнял пустынника, напуская ему веки, пустынник же веки оторвал, закопал в землю, и вскоре из них вырос чай. Образ Вия достаточно устойчив в народном сознании, в фольклоре и искусстве.
Леший (лесовик, лешак, лисун, боровик) является в восточнославянской мифологии злым духом, воплощением леса как враждебной человеку части пространства. Леший - хозяин леса и зверей, одетый в звериную шкуру, иногда наделенный звериными атрибутами: рогами и копытами. Леший, по верованиям древних, способен изменять свой рост, перегонять стада зверей из одного леса в другой. Во все времена он был наделен связью с левым, что является признаком нечистой силы; например, левая сторона его одежды запахнута на правую, или у него наличествовало только левое ухо. В быличках леший, как правило, проклятый человек или заложный покойник. Леший способен пугать людей смехом, увести ребенка, сбить его с пути. Для защиты от лешего путнику ничего не разрешалось есть, а в качестве оберега следовало носить лутовку (т.е. очищенный от коры кусок липового дерева), либо перевернуть стельки у обуви и т. п. В народном сознании, кстати, существует и представление о женских духах леса – лисунках, лесничихах, с длинными грудями, закинутыми за спину.
Вера в лешего была распространена в основном у жителей лесной зоны. О лешем упоминали как авторы произведений ХVIII в. в области мифологии (М.В. Попов, М.Д. Чулков), так и исследователи начала ХIХ в. (А.С. Кайсаров, Г. Глинка, П. Строев); позднее лешего описывали А.Н. Афанасьев, С.В. Максимов, Д.К. Зеленин.
Полевик был у восточных славян демоном, связанным с земледелием и хлебопашеством. Обычно полевики представали в воображении славянина как маленькие, уродливые человечки, живущие в хлебных полях, обладающие человеческой речью, способностью поражать жнецов и жниц солнечным ударом во время жатвы. Этим представителям низшей мифологии, в отличие от прочих мифологических персонажей, было свойственно появляться в полдень. Полевику сродни «житный дед», который сидит в кукурузе, украинская «залiзна баба» и другие духи нивы, выступающие в зооморфных обликах козла, быка и других животных. Полевик охранял хлебные поля от беды, сглаза, вредоносной силы, это и сроднило его с русалками.
На Рязанщине полевик представлялся сидящим на кочке и ковыряющим свой лапоточек, однако этот пасторальный вид мог стать обманчивым: полевик был способен даже утопить человека. На Орловщине полевика описывали как полевое воплощение домового, а межевика как хозяина полей с бородой из колосьев.
В поле помимо полевика нашим предкам могла появиться полудница, ржица, кудельница. Полудницы – в славянской мифологии полевые духи, воплощение солнечного удара, представлявшиеся в виде девушек в белом платье, с длинными волосами или косматой старухи во ржи (это и объясняет другое название «ржаница», преследующей тех, кто работает в поле). Полудница могла свернуть шею, похитить ребенка у не знавших отдыха предков славян, принести необъяснимый вред, что сближало ее с русалками.
Один из главных представителей славянской демонологии, хозяин водных пространств – водяной, водник, водяник, водовик, водяной дедушка, водяной хозяин, царь - водяной, который был едва ли не самым злым духом.
Согласно легенде, водяные – падшие ангелы, попавшие в воду. Водяного легко узнать: он, по убеждениям славян, громко смеется, хохочет, хлопает в ладоши, свистит, стонет, ухает, воет, крякает, блеет, визжит, чтобы кого-нибудь напугать и заманить к себе в подводный дворец.
Восточнославянский водяной чаще представал как старик или большого роста, с очень длинными ногами, или голый, с большим вздутым животом и опухшим лицом. Длинная седая или зеленая борода была способна доходить старику водяному до колен. Нередко в быличках хозяин водных пространств описывается как получеловек – полурыба, иногда как поросший шерстью черт с рогами или чудовище серого цвета. Будучи чрезвычайно хитрым, водяной способен к оборотничеству, легко принимает вид бревна, мертвеца, сома, карпа, щуки, лошади, свиньи, коровы, собаки.
Живет водяной в омутах, под водяной мельницей, у колеса. Мельники дружили с водяным, раз в год они должны были приносить ему черную свинью или другое животное. В народе также опасались злых женских водяных духов – водяниц, водяних, которыми становились, согласно мнению В.И. Даля, утопленницы.
Водяному, разъезжающему на соме – чертовом коне, был чрезвычайно близок образ Морского царя (или Водяного, Полудонного царя). Вероятно, эта близость злокозненных образов проявилась в увеличении вредоносной силы водяного, позже именуемого нечистым, сатаной.
Образы славянской мифологии, трансформировавшись после принятия христианства, остались в народном сознании как отражение полуфантастического, нередко, с точки зрения древних, необъяснимого, но тем не менее притягательного своей таинственностью и близостью древности пространства, где
То тяжкий филина полет,
То вранов раздается рокот;
То слышится русалки хохот;
То вдруг из-за седого пня
Выходит леший козлоногий
(В.А.Жуковский. «К Воейкову»)
или, быть может,
Вот с метлой несется ведьма
На ночные пляски;
Вот над лесом мчится леший
С головой косматой,
А по небу, сыпля искры,
Змей летит крылатый
(И.З.Суриков. «В ночном»).

Ныне яркие, подчас непредсказуемые, необъяснимые персонажи низшей мифологии встречаются в архаических обрядах и загадочных историях как отражение глубин фантазии древнего человека, как проявление сознания седой старины…

Приложенные файлы

  • docx 17058506
    Размер файла: 166 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий