Савельева. Полетаев. Знание о прошлом (Знание о..


Савельева И., Полетаев А.
Знание о прошлом: теория и история. Конструирование прошлого

Глава 4. Прошлое

3. Знание о прошлом
Как было показано в предыдущей главе, существуют разные типы символических универсумов (систем знания), конструирующих реальность и ее подсистемы. Среди них можно выделить особую группу, которую мы обозначим как темпоральные символические универсумы, конструирующие прошлое, настоящее и будущее. В большинстве темпоральных универсумов обыденном знании, философии, знании о трансцендентной реальности (мифы, религия), эстетическом знании (искусство), идеологии, наконец, естественных науках не существует специализации по времени (некоторое исключение составляет биология, в рамках которой в качестве самостоятельной субдисциплины выделена палеонтология).
Что касается общественно-научного знания, то ситуация, характерная для данного символического универсума, до некоторой степени схожа с остальными практически во всех общественных науках наряду со знанием о настоящем присутствуют элементы знания о прошлом (хотя бы на уровне информации) и о будущем (прогнозы). Но, кроме того, в общественных науках существует отдельная специализированная область знания по изучению прошлой социальной реальности (отдельной общественной науки, связанной с производством знаний о будущем, не появилось, хотя и предпринимались попытки создания «футурологии»).
Попытаемся понять, каким образом историческая дисциплина сформировалась как особый вид знания, а именно научное знание о прошлой социальной реальности, и как эта специализация концептуализируется в современных условиях. Процесс самоопределения исторического знания можно условно разделить на две части: первая  постепенное формирование и обособление обществознания (научного знания о социальной реальности) от других типов символических универсумов, вторая  размежевание общественно-научного знания «по времени» на общественные науки и историю, занимающуюся прошлой социальной реальностью.
Что касается первого тезиса, то об этом мы уже говорили выше, а здесь лишь еще раз суммируем основные выводы. Процесс специализации и размежевания знания в истории человечества шел параллельно, точнее, был включен в процесс дифференциации общества. От практически нулевой дифференциации в рамках первичного обыденного или повседневного знания, через мифологическое знание и далее ко все более сложным символическим универсумам философии, религии, искусству, морали и праву и т.д. шла специализация знаний по предмету и методу. Если говорить о предмете, то разделение трех типов реальностей божественной, природной и социальной как объектов изучения начинает формироваться только в Новое время, становится относительно общепринятым к концу XVIII в., а окончательно утверждается и концептуализируется лишь на исходе XIX в. (подробнее см. гл. 7).
В рамках начавшегося в Новое время процесса размежевания трех реальностей одновременно активизировался процесс дифференциации типов знания. Все четче осознавались различия не только в предмете, но и в методе познания. В полной мере это относится и к социальной реальности (социальному миру), знание о которой формируется в разных символических универсумах. В Новое время постепенно концептуализируется различие между религиозным, эстетическим, этическим, философским и, наконец, научным типами знания о социальной реальности. В XVIIXIX вв. общественно-научные знания о социальной реальности, как правило, начинают именоваться историей. Этот факт представляется нам особенно важным, и на нем следует остановиться чуть более подробно.
В гл. 1 уже говорилось о том, что со времен античности термин «история» в значении знания использовался в самых разных смыслах. Но все же во всем этом многообразии смыслов всегда присутствовало наряду со многими другими понимание «истории» как чего-то вроде общественно-научного знания (точнее, прообраза того, что мы теперь называем обществознанием). Со времен эллинизма «историей» (когда более, когда менее отчетливо) обозначалось эмпирико-теоретическое знание о социальной реальности. Это эмпирико-теоретическое знание о социальном мире чаще всего переплеталось с философией, мифами/религией, искусством, моралью и т. д., но элементы общественно-научного знания явно присутствуют в большинстве тех сочинений, которые именовались «историческими», начиная с Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Полибия, Ливия, Тацита и т. д.
Удельный вес общественно-научного смысла термина «история» в значении знания по известным причинам падает в эпоху Средневековья, когда религиозное знание становится абсолютно доминирующим, и возрастает только в эпоху Ренессанса. «Исторические» сочинения Н. Макиавелли, Ф. Бьондо, Ж. Бодена, Ф. Бэкона и их последователей все больше напоминают современное обществознание, т. е. эмпирико-теоретическое (не философское, не эстетическое, не этическое и т. д.) знание о социальном мире, отличаемом от мира божественного и природного. Наряду с «общественно-научным» смыслом термину «история» продолжают в это время придавать и иные смыслы, отождествляющие его со знанием о божественной и природной реальности. Но уже со времен Бэкона, как правило, в этих случаях слово «история» доопределяется как «естественная (природная)» или «божественная (церковная)». «Просто история» все чаще отождествляется со знанием о социальной реальности.
Ко второй половине XVIII в. этот смысл «истории» в значении общественнонаучного знания становится доминирующим достаточно обратиться к известным работам Г.-Б. де Мабли, Г. Болингброка, французских энциклопедистов. Отождествление «истории» и общественно-научного знания, по сути сформировавшееся в середине XVIII в., отчасти сохранялось вплоть до конца XIX в. в частности, И. Дройзен, В. Дильтей, В. Виндельбанд, Г. Риккерт именовали все общественные науки «историческими».
Более того, следы отождествления «истории» с обществознанием можно увидеть и в дискуссиях середины XX в., когда в аналитической философии стал обсуждаться вопрос о методах объяснения в естественных и общественных науках. В этих дискуссиях, в том числе у К. Гемпеля, Э. Нагеля, У. Дрея, естественнонаучное знание сопоставлялось прежде всего с «историей», под которой неявно понималось общественно-научное знание в целом.
В середине XIX в., т. е. в период, который условно можно обозначить как позитивистский этап представлений о структуре знания, история все еще не идентифицируется как знание о прошлой социальной реальности. В этот период общественно-научное знание постепенно отделяется от философии, но в результате единое эмпирико-теоретическое знание о социальной реальности представляется разделенным на «теоретический» блок, который присоединялся к естественным наукам, и «эмпирическую» часть, которая и называлась «историей».
Коренной перелом наступает в последней трети XIX в., когда формируются современные представления о структуре знания. Во-первых, в этот период в явном виде концептуализируется понятие общественных наук как эмпирико-теоретического знания о социальной реальности, отличное от других видов знания. Во-вторых, выделяются самостоятельные общественно-научные дисциплины (политология, социология, экономическая наука, этнология, психология и т. д.). Наконец, что существенно для нашего анализа, именно тогда возникает размежевание «истории» как общественно-научного знания о прошлой социальной реальности и всех остальных общественных наук (наук о человеке).
Не вдаваясь в детальное исследование этого перехода (подробнее см. гл. 1 и 7), заметим лишь, что в русском языке, например, история не определялась как знание, относящееся к прошлому, по крайней мере до 80-х годов XIX в. В «Толковом словаре» В. Даля издания 1881 г. «история» фигурирует еще «в значении того, что было или есть, в противоположность сказке, басне», и никак не связывается с прошлым. Но в любом случае уже к началу XX в. в большинстве европейских стран «история» начинает отождествляться со специализированным знанием о прошлом, отличным от остальных общественных наук, прежде всего по параметру времени.
Принятие определения истории как знания о прошлой социальной реальности не означало конца дискуссий о характере исторического знания. С точки зрения традиционных представлений о знании, деление по параметру времени выглядело довольно странно, прежде всего при сопоставлении с естественнонаучным знанием, которое задавало своего рода стандарт «научности» до середины XX в. Поэтому вплоть до этого времени (а по сути и позже) выдвигался тезис о том, что история и не является наукой. Это позволяло элиминировать «странное» разделение между общественными науками и историей, но по сути переводило проблему просто на другой уровень.
Если считать историю каким-то вненаучным видом знания, например искусством, то снова возникает вопрос о том, почему в искусстве надо выделять специализированное знание, определяемое по параметру времени, если искусство в целом всегда включает знание о прошлом. Точно так же не решает проблемы утверждение, что история является неким смешанным видом знания, включающим элементы науки, философии, искусства, морали и т. д. Это опять-таки не объясняет причин тематизации «прошлого» в качестве самостоятельного объекта изучения, так как оно не выделяется специально ни в одном из перечисленных типов знания.
Другой вариант состоит в том, что история отождествляется с изучением времени. Например, еще в эпоху античности историка называли translator temporis (передатчиком времени). И совсем недавно Ф. Бродель упрекал представителей других социальных наук в том, что они
«...проявляют склонность игнорировать как труды историков, так и тот специфический объект социальной реальности, который лучше всего изучается историей... Этим аспектом оказывается социальное время, сложное, противоречивое человеческое время, составляющее материю прошлого и саму структуру современной социальной жизни» (Броделъ 1977 [1958]: 117).
Но, как справедливо заметил известный английский социолог Э. Гидденс,
«...историки могут рассматриваться как специалисты в области времени не в большей степени, чем географы могут определяться как специалисты в области пространства. Эти обычно применяемые дисциплинарные различия свидетельствуют лишь о подавлении времени и пространства в социальной теории» (Giddens 1981, 1: 353).

Историки изучают не «время», а некие объекты в прошлом (прошлую социальную реальность). При этом историческое знание является по своей природе общественно-научным (рациональным эмпирико-теоретическим знанием о социальной реальности). В гл. 6 мы покажем, что история не отличается от общественных наук «по методу», т. е. как эмпирико-теоретическое знание, а в гл. 7 продемонстрируем, что история не отличается от общественных наук и «по предмету», так как изучает социальную реальность. Однако история дифференцируется по времени, являясь знанием о прошлой социальной реальности.
Надо сказать, что идею о том, что история занимается изучением только прошлого, а не настоящего, нельзя назвать общепринятой. Выдвинутый некогда М. Блоком и Л. Февром тезис о взаимосвязи прошлого и настоящего даже инспирировал организаторов одного из ведущих британских исторических журналов взять в качестве названия «Прошлое и настоящее» (Past and Present) и в первом номере заявить, что «история не может логически отделить изучение прошлого от настоящего и будущего». Эта ситуация зафиксирована и К. Поппером, заметившим, что «все историки исходят из того, что история это то, что случилось в прошлом, но в то же время многие полагают, что история всегда заканчивается сегодня, в этот самый момент времени» 57 . Ликвидировать специализацию истории «по времени» хотел бы, например, Ж. Ле Гофф:
«Необходимо сделать реальностью настоящую современную историю, историю настоящего. Это будет означать, что история более не занимается только прошлым, что с „историей", основанной на жестком разделении прошлого и настоящего, покончено» (Le Goff 1992 [1981]: 19).
Тем не менее сегодня историки в большинстве своем все же понимают историю как науку о прошлой социальной реальности, но, как ни странно, из этого обычно не делается вывод о том, что общественные науки занимаются изучением настоящего 58 . Различение истории и общественных наук «по времени» до сих пор практически не акцентировалось в научной литературе. Нам удалось найти лишь одно высказывание такого рода:
«Разделение „сфер влияния" между историей и конкретной социологией... проходит по той подвижной линии, которая отделяет прошлое от настоящего. Конечно, здесь... много точек соприкосновения и даже прямого совпадения; настоящее ежечасно, ежеминутно переходит в прошлое, и данные конкретных социологических исследований быстро становятся историческими источниками» (Гулыга 1969: 28).
Правда, А. Гулыга, которому принадлежит эта формулировка, говорил лишь о водоразделе между историей и конкретной социологией, да и то в сноске, но общая идея созвучна предлагаемому нами подходу.
Если история идентифицируется «по времени» как общественно-научное знание о прошлой социальной реальности, то из этого следует, что общественные науки в Целом занимаются «настоящим». Принятие этого тезиса, естественно, требует ответа на несколько вопросов.
Во-первых, почему только в общественно-научном знании выделилось в самостоятельную область знание о прошлом (еще одно исключение, упоминавшееся выше, биология, где в отдельную область выделилась палеонтология)? Во-вторых, если история знание о прошлом, то как определить по параметру времени остальные общественные науки? Если они являются знанием о настоящем, то где граница между прошлым и настоящим в общественно-научном знании и чем она определяется?
Как отмечалось выше, эти проблемы возникли далеко не сразу. Например, на начальном этапе специализации общественно-научного знания крупные работы по исторической социологии не были исключением, каковым они стали впоследствии. Причина заключалась не только в том, что социология проходила некий этап самоопределения и еще не сделала окончательного выбора. Дело и в некоторых характерных для XIX в. обольщениях относительно возможности «открыть» универсальные или «естественные» законы, пригодные для «всех времен и народов».
Естественнонаучная парадигма в обществоведении, идущая от О. Конта, толкала социологов к определению всеобщих законов развития общества. Эволюционный подход, связанный с признанием социальной динамики, также ориентировал на поиски законов  в данном случае законов развития, перехода от одной общественной системы к другой. Но затем по целому ряду причин социологи охладели к истории, а если и обращались к ней, то, за редкими исключениями типа М. Вебера или Н. Элиаса, делали это столь непрофессионально, с точки зрения норм исторической дисциплины, что ничего кроме раздражения у историков это не могло вызвать.
То же самое можно было наблюдать, скажем, в экономической науке: если в работах А. Смита, Т. Мальтуса, К. Маркса и многих других экономистов XVIIIXIX вв. исторический анализ был неотъемлемым элементом теоретических построений, то в XX в. экономическая теория стала все больше пренебрегать историей.
Сказанное справедливо и по отношению к другим социальным дисциплинам. Выработка ими самостоятельного категориального и теоретического аппарата, отказ от некогда модного «исторического» подхода и обращение к методам структурно-функционального анализа в некотором смысле отрезали их от прошлого. Как справедливо заметил американский историк Л. Стоун, ни одна группа представителей социальных наук не интересуется серьезно ни фактами, ни интерпретацией изменений, если они происходили в прошлом.
Вместе с тем и сегодня нельзя говорить в обычном смысле о том, что общественные науки занимаются «настоящим». Как отмечалось выше, подавляющая часть информации о социальной реальности, которой оперируют исследователи, так или иначе относится к прошлому. Любая сегодняшняя газета рассказывает о вчерашних событиях, т. е. о прошлом, хотя читатели воспринимают свежую газетную информацию как рассказ о настоящем. То же самое относится и к телевизионным новостям: за исключением прямых репортажей, все остальные новости это рассказ о событиях, которые уже произошли, т. е. относятся к прошлому.
В этом смысле весьма характерен пример из области экономики. Биржевой маклер, оперирующей самой свежей информацией об изменениях валютных курсов, процентных ставок, котировок акций и т.д., будет крайне удивлен, если сказать ему, что он занимается изучением прошлого, хотя по сути так оно и есть. В этом смысле он ничем не отличается от экономического историка, анализирующего падение курсов акций во времена Великой депрессии. В обоих случаях эти события уже произошли, они уже находятся в прошлом, и вопрос лишь в том, насколько далеко это прошлое отстоит от настоящего. Иными словами, информация о курсах акций 70-летней и минутной давности качественно одинакова, это информация о прошлом, а не о настоящем. Историк отличается от маклера не тем, какую информацию он анализирует, а тем, для чего он это делает, какие действия он совершает на основе анализа информации о прошлом (пишет статью или покупает какие-нибудь ценные бумаги).
Столь же нагляден пример из области политики любой политик учитывает последние события и действия других субъектов политической деятельности, но хорошие политики учитывают и события гораздо более отдаленного прошлого, и опыт великих деятелей минувших эпох У. Черчилля, Ф. Д. Рузвельта, Наполеона, Фридриха Великого, Цезаря. Достаточно вспомнить «Государя» Макиавелли, книгу, которая была написана для настоящего и будущего, но при этом соткана из прошлого и пронизана прошлым.
В связи с этим уместно привести замечание известного специалиста по истории политической мысли М. Оукшота, который считает, что в работах Макиавелли нет исторического прошлого. Это слово, пожалуй, является ключевым для понимания того, какие именно «прошлое» и «настоящее» фигурируют при разделении истории и общественных наук. Это различение связано с формированием понимания исторического прошлого как Другого, о чем шла речь выше. Тем самым определяется граница между настоящим и прошлым: к настоящему, т. е. предмету специализированных общественных наук, относится та часть прошлого, когда общество не было Другим по отношению к настоящему, и поэтому к нему применимы схемы, модели, теории и концепции, созданные для анализа современности. Ясно, что эта граница условна и размыта; по отдельным дисциплинам и даже внутри каждой из них грань между прошлым и настоящим может сильно различаться. Но общий принцип деления «по времени» остается неизменным.

Говоря о том, что современные общественные науки (в широком смысле, включая и гуманитарные) не занимаются специально прошлым, а передали его в ведение исторической науки, необходимо сказать об одном важном исключении, а именно о филологии. В гл. 1 мы упоминали о тесной связи истории и филологии, которая проявлялась в структуре образования, от включения истории в курс грамматики до возникших в XIX в. историко-филологических факультетов университетов. Эта «смычка» определялась тем, что история, как и филология, связана с текстами историки используют тексты для изучения прошлого и пишут «истории-тексты». Но одновременно филология, по крайней мере со времен Ренессанса, имеет дело с прошлым. Более того, именно Лоренцо Балла едва ли не первым концептуализировал понятие прошлого как Другого на уровне анализа текстов, выдвинув и доказав идею о том, что в прошлом создавались другие тексты.

Таким же исключением является искусствоведение и его разновидности эта дисциплина также сохранила за собой изучение прошлого своего предмета. Показательно в этой связи, что в Московском университете (как и в Санкт-Петербургском) отделение искусствоведения находится в составе исторического факультета. Наконец, все общественные науки (впрочем, как и естественные) оставили за собой изучение собственного прошлого, т. е. истории развития данной области знания. Такое разделение труда имеет как гносеологические, так и «исторические» причины. Не вдаваясь в детальное обсуждение причин, остановимся только на некоторых следствиях.
Во-первых, то обстоятельство, что некоторые элементы прошлого остались в ведении соответствующих научных дисциплин, существенно влияет на предмет собственно исторической науки она гораздо меньше связана с изучением истории искусства (включая художественную литературу) и истории научных идей, чем, скажем, с изучением социальных, политических, экономических и других процессов. Впрочем, в последние десятилетия ситуация начинает меняться, и историки все чаще «нарушают конвенцию», вторгаясь, в частности, в изучение истории идей (подробнее см. гл. 7).
Во-вторых, сложившимся «разделением труда» отчасти можно объяснить тот интерес, который проявляют к истории филологи. Филологи также занимаются изучением прошлого, причем в некотором смысле они, как отмечалось выше, начали изучать собственно «прошлое» раньше, чем историки, хотя и в относительно узкой области. При этом если применительно к древности филологам и лингвистам не только «разрешено», но и «вменено в обязанности» заниматься изучением всех текстов, то по мере приближения к настоящему сфера их «полномочий» постепенно сужается и применительно к текстам Нового времени в основном ограничена только художественной литературой. Поэтому стремление филологов к экспансии в отношении «нехудожественных» текстов Нового времени, получившее название «лингвистического поворота», вполне понятно почему филологам можно анализировать тексты Аристотеля и Геродота и нельзя «трогать», например, Маркса и Буркхардта?
В-третьих, хотя некоторые дисциплины и не передали изучение прошлого в ведение исторической науки, внутри этих дисциплин все же присутствует определенное разделение исследований «по времени»: существуют специалисты по античной литературе и искусству, по раннему Новому времени, по искусству XIX в. и т. д., равно как и по современной литературе и искусству. Эти разграничения отчасти также закреплены на институциональном уровне (так, на филологических факультетах, среди прочих, обычно выделяются кафедры античной и/или средневековой литературы, или «классической» филологии). Конечно, специализация «по времени» здесь не является жесткой, но все же ее можно обнаружить. Точно так же в общественных науках специалисты по «истории мысли» обычно образуют отдельную экспертную группу, в том числе в рамках соответствующих кафедр.
Таким образом, мы подошли к ответу на вопрос о том, почему только в одном типе знания научном знании о социальной реальности специально выделяется знание, относящееся к прошлому. С точки зрения «предмета» ясно, что из трех типов реальностей божественной, природной и социальной только последняя мыслится как подверженная существенным (быстрым, качественным) изменениям. Божественная реальность зачастую вообще предполагается неизменной, если же какие-то изменения в ней и допускаются, то периоды, качественно отличающиеся от настоящего (например, в христианстве эпоха до Воплощения Христа), обычно привлекают гораздо меньше внимания, чем настоящее. В мире неживой природы постулируется или низкая скорость изменений, или отсутствие качественных трансформаций, и анализ прошлых состояний объекта изучения той или иной науки уже не требует специальных дисциплин и решается непосредственно в рамках астрономии, геологии и т. д. Для живой природы, где скорость изменений выше, эта проблема выражена уже более отчетливо, с чем и связано возникновение таких разделов биологии, как палеозоология и палеоботаника.
С точки зрения «метода», также понятно, почему специализация «по времени» возникает в рамках научного знания о социальной реальности. Другие виды знания философия, мораль, искусство, идеология и т. д. хотя и конструируют не только нынешнюю, но и прошлую и будущую социальную реальность, но в основном делают это с помощью вневременных, атемпоральных категорий (бытие, добро, красота, польза, власть и т. д.). В общественно-научном же знании не существует «теории вообще», не привязанной к времени и социальному пространству. Даже самые формальные экономические модели исходят из некоей реальности, характерной для определенного времени и определенных стран.
Поэтому, в частности, мы не можем согласиться с распространенным мнением, будто бы историк лишь транспортирует в прошлое проблемы, которыми применительно к современному обществу занимаются представители других социальных наук 62 . Дело в том, что теории общественной жизни применимы только к определенному историческому периоду и адекватны только ему. А. Гулыга верно заметил, что «каждая область человеческой деятельности имеет свое прошлое, свои закономерности развития, а следовательно, и свою историю» 63 . Добавим еще: и свою теорию.
С этим связан, например, очевидный спад влияния так называемой «новой научной истории», которая по существу представляла собой попытку «продлить настоящее в прошлое». Ее сторонники на первом этапе явно или неявно исходили из возможности применения аппарата современных общественных наук к прошлому. Тем самым по существу постулировалась относительная неизменность общества, его социальной или экономической структуры. Однако чем больше отличалось от современного то общество, которое пытались реконструировать представители «новых научных историй», тем очевиднее были неудачи. Типичный пример книга американских историков Р. Фогеля и С. Энгермана «Время на кресте», где общество, основанное на рабском труде, анализировалось в понятиях современной рыночной экономики. После этого в большинстве случаев американская новая экономическая история старалась не углубляться в периоды, предшествовавшие окончанию Гражданской войны в США, или, по крайней мере, предпочитала ограничиваться историей нерабовладельческих штатов.
Сфера действия и применимости большинства современных экономических, социологических, политологических концепций не превышает 100150 лет (а во многих случаях много меньше). Все, что находится за пределами этого периода, требует иного теоретического и категориального аппарата, на создание которого обществоведы, как правило, просто не имеют времени (или желания, так как это явно не вписывается в ту часть науки, которая ценится их сообществом и оплачивается власть предержащими).
Поскольку по мере углубления в прошлое современный теоретический аппарат становится все менее пригодным для анализа менявшегося общества, то, начиная с какого-то момента, для теоретического анализа исчезнувшей реальности надо разрабатывать другие схемы, модели и концепции. Очевидно, что эту функцию тоже должны выполнять историки. Таким образом, историческое знание оказывается не одной наукой, а системой наук, точнее даже, множеством систем, каждая из которых соответствует какому-либо типу общества из существовавших в прошлом. Условно говоря, в идеале, например, эпоху Просвещения должны анализировать своя социология, экономическая наука, политология и т. д. Или по-другому: должна существовать социология эпохи Просвещения, Ренессанса, позднего Средневековья, раннего Средневековья и т. д.
Применительно к экономике эту идею развивали представители немецкой историко-экономической школы XIXначала XX в. (например, К. Бюхер, А. Шпитгоф), считавшие необходимым разработку специальных экономических теорий для каждой «хозяйственной стадии» или «хозяйственного стиля». Такие теоретические концепции, привязанные к тому или иному историческому периоду, они именовали «наглядными теориями» в противоположность «вневременной» или «формальной» теории хозяйства, которая должна объяснять явления, не подверженные историческим изменениям.
Конечно, предлагаемая нами концепция применима только к современной научной эпистеме, в которой существует целый ряд сложившихся социальных дисциплин, отвечающих стандартам научного знания. И методы, которые использует, разрабатывает (или должна была бы найти и применять) историческая наука для познания своего объекта, отражают (или должны отражать) состояние социального знания на данный момент. Но, как нам кажется, внесение третьей «классификационной оси» времени позволяет точнее определить место истории в системе знания.
Как показывает практика, существует известная терминологическая путаница при обозначении знания о прошлом, что наглядно демонстрирует, например, такое высказывание:
«Символический универсум упорядочивает также историю. Он связывает коллективные события в единое целое, включающее прошлое, настоящее и будущее. По отношению к прошлому создается „память", объединяющая всех тех, кто социализирован в данной общности. По отношению к будущему создается общая система отсчета для того, чтобы индивид мог планировать свои действия» (Бергер, Лукман 1995 [1966]: 168).
Во-первых, в приведенном отрывке под «историей» подразумевается не знание, а «исторический процесс». Во-вторых, очень часто любое знание о прошлом, включая религиозное, философское, естественнонаучное и т.д., именуют «историческим» знанием (иногда используют слово «представления», но это не меняет сути). Вместе с тем «историческим» именуется и специализированное общественно-научное знание о прошлом, и эта терминологическая двусмысленность очень затемняет дискуссии о характере исторического знания. Во избежание этой путаницы мы будем именовать историей (в смысле знания) только общественно-научное знание, отличая его от других видов знания о прошлом.
«Всякий, кто уделяет внимание прошлому, задает вопросы или что-то утверждает о нем, в какой-то мере участвует в деятельности, являющейся главным занятием историка. Все утверждения о прошлом являются в некотором смысле „историческими" утверждениями. Но историка отличает стремление верифицировать свои утверждения. В качестве особой деятельности „история" возникает из общего и неспециализированного интереса к прошлому в тех случаях, когда существует искренняя забота об „истине", и „историческим" событием является любое происшествие, которое, по нашему убеждению (опирающемуся на определенные методы исследования), было таким, как мы его описали. (Еще Цицерон отличал „историческое" и „воображаемое" прошлое. Первое связано с „истиной", второе с „удовольствием".)» (Оукшот 2002 [1955]: 130).
Прошлая социальная реальность конструируется (изображается) в рамках разных типов знания, как специализированного, так и общего. Знание о прошлой социальной реальности является важным компонентом философского, религиозного, идеологического знания (подробнее см. т.2). Все эти типы знания участвуют в формировании «образа прошлого», существующего в каждом современном обществе.
Наконец, известная путаница связана с понятием «историческая память», которое употребляется в весьма разных смыслах. Если «историю» мы используем для обозначения профессионального общественно-научного знания о прошлом, то «исторической памятью» мы называем массовое знание о прошлой социальной реальности. Массовое знание включает в себя повседневное (обыденное, личностное, семейное и т. д.) знание, а также элементы профессионального философского, религиозного, идеологического и общественно-научного знания. В полной мере это относится и к знанию о прошлом.
То обстоятельство, что история занимается изучением прошлого, не означает, что она не связана с настоящим. Историческое знание в каждый момент времени привязано к настоящему, диктуется настоящим, во многом определяется настоящим (подробнее см. т. 2). В этом смысле конструкция прошлой реальности, воплощенная в сегодняшнем историческом знании, неразрывно связана с конструкцией настоящего, представленной в общественных науках.
Темпоральную составляющую знания о социальной реальности обычно именуют историческим сознанием, хотя мы предпочитаем термин «темпоральные представления». И хотя темпоральные представления (или «историческое сознание», согласно распространенной в XX в. терминологии) включают три компонента прошлое, настоящее и будущее, их отличительной особенностью, как справедливо подчеркивают многие исследователи, является ориентация на настоящее.
«Ошибочно предполагать, что историческое сознание обращено только в прошлое, что оно исчерпывается только его объяснением. В действительности же прошлое только грань исторического сознания, которое концептуализирует связь между всеми тремя модальностями времени: прошедшим, настоящим и будущим... Стержнем исторического сознания во все времена являлось историческое настоящее, сущее. Одним словом, историческое сознание это духовный мост, переброшенный через пропасть времен, мост, ведущий человека из прошлого в грядущее» (Варг1987: 24).
Кардинальный вопрос методологии истории это вопрос о том, как изучать исчезнувший объект, т. е. объект, существовавший в прошлом. Поскольку объект познания в истории, как правило, невозможно наблюдать или воспроизвести экспериментально, возникает вопрос о реальности прошлого. Однако современная социология знания уравнивает статус реальности прошлого и настоящего.
«Исторический Дух верит в реальность прошлого и исходит из того, что прошлое как форма бытия и, до некоторой степени, как содержание по своей природе не отличается от настоящего. Воспринимая более не существующее как бывшее он признает, что то, что произошло (в прошлом), прежде существовало в определенном времени и месте, так же как существует то, что мы видим сейчас... Это означает, в частности, что абсолютно неприемлема трактовка того, что произошло (в прошлом), как вымышленного, нереального, и что неналичие прошлого (и будущего) ни в малейшей степени не должно ассоциироваться с его нереальностью» (Chatelet 1962: 11).
Вообще проблема реальности «исторического прошлого» выглядит несколько надуманной. Все общественные науки работают с наблюдениями, относящимися к прошлому, и их мало беспокоит его реальность. А, скажем, в астрофизике эта проблема должна была бы стоять еще острее: картина звездного неба, наблюдаемая в настоящее время, отражает только прошлое состояние, причем весьма отдаленное во времени. Более того, эта картина имеет сложную темпоральную структуру, так как разные ее элементы (наблюдаемые звезды) относятся к разным временным моментам, в зависимости от расстояния от Земли (точнее, от наблюдателя). Астрофизики по сути занимаются столь отдаленным прошлым, которое историки и археологи не могут даже помыслить, но их нисколько не волнует проблема реальности этого прошлого. Они работают с информацией (с сигналами) об объектах, а реальность этих сигналов не подвергается сомнению.
Любое знание о прошлой социальной реальности конструирует эту реальность. Но для того чтобы общество признало эту конструкцию в качестве реальности (или, что то же самое, признало то или иное «мнение» о прошлом в качестве знания), эта конструкция (знание) должна соответствовать определенным правилам, критериям и т. д. Эти критерии в большинстве своем подвижны, изменчивы, но они существуют в каждом обществе в каждый момент времени. Современное историческое знание не является в этом случае исключением оно должно соответствовать определенному набору требований, предъявляемых к общественно-научному знанию в целом.
Будучи признанным в качестве знания, данный исторический дискурс начинает участвовать в конструировании (формировании, создании) прошлой реальности. Конструирование прошлой реальности, которое является неотъемлемой функцией всех исторических дискурсов, признанных в данном обществе в качестве знания, следует отличать от реконструкции прошлой социальной реальности. Под реконструкцией подразумеваются попытки воссоздания того образа прошлой социальной реальности, который существовал в самой этой реальности, т. е. у тех людей, которые в этой реальности жили и для которых она была «настоящим».
Работы такого типа стали популярны лишь в XX в. в рамках таких направлений, как «история ментальности» или историческая культурная антропология, особенно применительно к эпохе Средних веков, которая ныне наиболее отчетливо воспринимается как другая социальная реальность. Классические сочинения такого типа «Монтайю» Э. Ле Руа Ладюри, «Сыр и черви» К. Гинзбурга и т. д. Эта традиция получила превосходное воплощение и в отечественной исторической науке. У истоков такого направления стояли работы А. Гуревича, посвященные европейскому Средневековью. В последние годы появился ряд интересных исследований, реализующих данный подход на материале древнерусской истории.
По существу элементы реконструкции прошлого давно присутствуют в исторических работах (хотя бы в виде борьбы с понятийно-категориальными анахронизмами, типа «революций рабов»), но только в последние десятилетия они стали отчетливо артикулироваться. Раньше борьба с понятийно-категориальными анахронизмами в основном была связана не с тем, например, что в рабовладельческом Риме не было понятия «социальная революция», а с тем, что восстания рабов не соответствуют современному понятию революции. Сейчас акцент сместился как раз в сторону попыток определить, какие понятия и категории использовались в том или ином обществе, из каких элементов складывалось их знание и как выглядела социальная реальность с точки зрения членов прошлого общества. Впрочем, в конечном счете любая реконструкция «картины мира», существовавшей в каком-либо из обществ в прошлом, все равно является конструкцией прошлой социальной реальности.


Приложенные файлы

  • doc 15883937
    Размер файла: 107 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий