Dark Devise — Это белое зеленое Cолнце

«Это белое зеленое Cолнце» (повесть, NC-21, закончен) - окончание от 29.04

Название: Это белое зеленое Cолнце.
Автор: Dark Devise
Бета: Katherine_Malfoy (первая часть), Aldream
Рейтинг: NC-21 Жанр: повесть.
Дисклаймер: все права принадлежат мне.
Саммари: о жизни, о человеке, о смерти, о любви.
Предупреждение: гомосексуальные отношения, секс с несовершеннолетними, смерть персонажей, нецензурная лексика, насилие.
Размещение: только с разрешения автора.
Примечание: ориджинал этот уже выкладывался на форумах (на тот период было написано лишь его начало). С того момента прошло довольно много времени, за которое текст не раз переписывался и корректировался. На данный момент ориджинал закончен, но будет выкладываться с самого начала по вышеизложенным причинам, а так же частями - в связи с большим объемом текста.

Это белое зеленое Солнце.

1.
Черт знает зачем я снова приехал сюда, в это душное, отвратительно жаркое лето. Время вечного климакса русской переменчивой погоды и грибных дождей. Я не люблю деревню. Точнее, любил в детстве, когда мир – мой розовый шар – еще блистал яркими красками, и все было по-наивному интересно. Тогда я ездил сюда каждое лето. И каждое лето было для меня чем-то искренне-новым и будоражащим, кажущимся перерасти в безумное приключение. О чем еще может мечтать ребенок девяти лет?.. Я был предоставлен самому себе, впрочем, как и все остальные деревенские мальчишки. Они принимали меня, хоть и кривились в душе: «Питерский» – практически ярлык, который предполагал другое отношение, другое поведение, другой язык. Вероисповедание другое – городское, не деревенское. Должно быть, они завидовали, а может быть, и нет: просто вели себя как-то по-взрослому - они не хотели показаться в чем-то хуже. Они принимали меня в свою детскую компанию, в свой маленький разноцветный мирок, окрашенный в цвета полевых цветов, скрипучих велосипедов, пыльных чердаков, заброшенных срубов, где мы тайком от взрослых выкуривали наши первые сигареты, в цвета сумерек у речки перед костром, дыма и серебристой чешуи речных щук. Но я был всего лишь девятилетним ребенком, вряд ли мы ценим это в свое время. Помню, как я пробирался в дом за полночь, вздрагивая от скрипа деревянных половиц. Грязные кроссовки и следы по белым половикам. Бабушка качала головой и что-то по-доброму бормотала, но я махал рукой и брел спать. Только сейчас, наверно, приходит осознание того, как я благодарен ей, этой доброй старушке в выцветшем платке. «Попей молока, Костенька! Парное, только што из-под коровы», а я морщился и убегал к мальчишкам. Баба Шура опять качала головой и мягко охала в след: «Калитку-то прикрой, а то куры набегут». Колорит деревенской души, уходящего мелкопоместного века. У нас большая семья, вот только отправляли сюда, в маленькую деревеньку под Тверью, одного меня. И в свою очередь бабушка заботилась обо мне, как о единственном своем внуке. Здесь прошло мое детство, полное резиновых пузырей «Love is» и неумелых поцелуев за баней. Не сказать, что я был робким ребенком. Закрытым немного, как и все подростки того разваливающегося, истерично перестраивающегося времени, но не робким. Но девчонкам это не мешало меня любить. А я боялся сказать что-то глупое, поэтому все время молчал. Зато деревенским девчонкам это нравилось, им не нужно было долгих ухаживаний, они быстро лезли со мной на сеновал. Одна была не такая. Казалось, она отличалась от других своей детской простотой и двумя светлыми тоненькими косичками с синими бантами. Я вырезал ей рогатку, а она играла с нами в казаки-разбойники. И наш мальчишеский бунтарский состав радовался, едва только разглядев вдалеке выгоревшую под летним солнцем соломенную макушку. Позже, когда все встречались с девчонками, я боялся пригласить ее на свидание, а она так ярко краснела, когда я брал ее за руку на деньмолодежной демонстрации. Не знаю, любил ли я ее. Наверное, любил. Тогда, в семнадцать лет, я любил практически всех. Я любил ее и в поле, куда мы убегали ото всех, и на сеновале, куда она все же согласилась забраться посмотреть мою коллекцию заводных аэропланов, и в лесу, когда остальные были увлечены разыскиванием лисичек и сыроежек. Да, я любил ее то последнее лето в деревне. Сейчас, вспоминая это, грустно немного. Наверно, так и должно быть, когда приезжаешь туда, где пробежало, всполохом промелькнуло все необъятно-короткое детство. Приезжаешь спустя пять лет. Но ничего не изменилось, только заборы покосились от старости, и в воздухе витает затхлый запах скуки и увядания. Этот запах пропитал все вокруг, от посеревших от жизни здешних обитателей до темно-серых бревен их домов, серых кошек и серого, мрачно-угрюмого неба. Здесь я чувствовал себя другим. Здесь я стану другим, даже если никогда больше сюда не вернусь. Не знаю, зачем я вернулся. Может быть, вернулся к Наташке, к белобрысой пацанке по имени Пэппи, проверить, все так же она носит те тоненькие белые косички. А может, проведать ребят - вряд ли они все так же играют в казаки-разбойники. А может быть, соскучился по моей бабе Шуре, которая так терпеливо качала головой и по-доброму смотрела на меня своими старческими голубыми глазами. Должно быть, она видела меня насквозь. Наверно, видела, иначе бы не отводила глаза и не цокала бы языком так горестно. Не надо. Да, мне самому немного страшно, бабуля, да мне самому не по себе, но уж ничего не поделаешь. Таков уж я: ребенок акций «МММ» и нового ебуче-компьютерного века. Она украдкой обиженно поджимала губы. Меня не было шесть лет. Но как бы я ей объяснил, что не мог, что лето студента – это лето гулянок, разводных мостов и ночных дебошей по Невскому и на Дворцовой? Как бы я ей объяснил зависимость от прокуренной городской культуры? От угарного дыма и маленьких студенческих перекусочных. Сети, своей работы и секса не на сеновале, а на кухонном столе коммунальной квартиры? Как бы объяснил свою работу? Программист без прошлого и без настоящего. В надежде на будущее, горящее огнями и переливающееся кодами и алгоритмами. Вечный оптимист, верящий в бесконечность ублюдочного мирка. Мечтатель, готовый подарить этот мир любому. Выдумщик, видящий синий апельсин. Плесневелый от времени - потому и синий. Не знаю, зачем я вернулся, должно быть, просто устал. От города можно устать. От его шума и энергии. Лето – отличное время отдохнуть. Пять часов в душном поезде, два часа на автобусе или попутках – я здесь снова. Отлично помню дорогу от автобусной остановки, состоящей из деревянной лавочки на обочине, и дальше - к старому деревянному дому. Пешком по сельским улицам со спортивной сумкой Adidas на плече. Жители смотрели на меня подозрительно, с прищуром, и не скрывали своего интереса, как мышка высовывает свою острую мордочку, едва только чует запах приготовленного для нее в мышеловке сыра. Я не мышеловка, нет. Хотя для некоторых я являюсь сыром. Рокфор, не иначе. Они на мгновение замирали за своим делом, будь то это подсушка сена у забора, то полные воды ведра в руках. Они провожали меня медленным внимательным взглядом, но затем вновь возвращались к своим делам, предвкушая посиделки на скамеечке поздним вечером. А мне плевать, что обо мне подумают. Я знаю, как выгляжу в их глазах. Для этих людей я инопланетянин. Такой зелененький человечек, который не похож на них, который не знаком с ними, который отличается. От них. Зеленый человечек с Зеленой планеты под названием Солнце. Конечно же, они меня не могли узнать. Ничего не осталось от прежнего Кости Егорова, мальчика семнадцати лет со светлыми глазами и веснушками на носу. Вряд ли они определят мой возраст, эти странные жители, продукт общинного строя. Их вводит в заблуждение и «перья» моих темных волос, и падающая на глаза отросшая челка, и серьги в ухе, и сигарета в руке, увешенной ниточками, кожаными, запутавшимися шнурками. Для них я угроза их консервативной жизни. Для них я странный. Для них я «не из наших». А мне плевать. Я программист, дитя безумного века, мне позволительно, а вам нет. Улочки полупустынные в той части, что отдалена от центра – Деревообрабатывающего завода с комплексом магазинов, местным Домом культуры и сельской администрацией. В первую половину дня воскресенья многие решили заняться домашними делами, их несложно понять. Кто-то смотрит повтор каких-то бразильских сериалов по одному из первых двух хорошо показывающих каналов, кто-то ушел в центр за продуктами. Со стороны реки доносился детский смех (возможно, среди них звучал и твой голос). Временами тявкали дворовые собаки. Лохматая трехцветная дворняга выла, устремив пасть к небу. Местный Нострадамус, не пес. Ближе к центру шла похоронная процессия. Мужики, что покрупней, несли черный гроб, подперев сильным плечом. Женщины со скорбно покрытыми головами комкали платки. Повсюду гудящее марево. Жужжание, гвалт. Потом гроб погрузили в покосившийся грязный автобус, туда же сели близкие родственники, во втором повезли остальных. А кто не поместился, тот непременно придет на поминки. В народе говорят, увидеть похороны к удаче. Дело веры, наверное, черт его знает. Удачлив ли я? Едва ли. Я бродил по знакомым местам. Потом вернулся к реке и пускал блинчики по воде. А когда стало темнеть, решил перестать мудоебствовать и поплелся по тропинке через поле к деревянным домам, что стояли вдоль пыльной сельской дороги. Я внюхивался в совершенно-родной запах дымка, слушал стрекотание кузнечиков, щурился от яркого, вечерне-летнего солнца. Небо здесь светлеет под вечер, становится совсем родным. Как пять лет назад почти. Небо – экая константа переменчивая: оно меняется не от времени, а по мановению палочки Вселенского Волшебника. Деревенский дом с кое-где облупившейся краской. Покосившийся забор. Старая овчарка Пальма завиляла хвостом. Узнала меня, похоже. А в доме горел свет. Это значило, что бабушка не спала. Помню, она рано ложилась и рано вставала, как и многие деревенские старики. Было уже поздно, и в желтых окнах мелькали тени. Что-то тогда дернуло меня – что-то в районе пупка: страшно стало до рези в животе. Как мальчишка на первом свидании, даже ладони вспотели. Но я зашел в дом и страх отступил. Там не было того, чего я ожидал – ощущения заброшенности, которое появляется практически всегда в домах сельских долгожителей, доигрывающих свой век в одиночестве. Им не о ком заботиться, не за кем смотреть. Но сейчас здесь было по-другому. Не в том смысле по-другому, когда даже запах становится чужим, а «по-другому» в том, что все осталось по-прежнему, и это совершенно не вяжется с тем, к чему ты себя готовил все это время. Как будто ты и не уезжал, как если бы только вернулся с очередной гулянки. Пахло протопленной печкой и пирогами. А за деревянной дверью в избу звучали чьи-то голоса. Я зябко потер ладони и постучался. Я не знал толком, что здесь произошло за последние пять лет, но все равно постучался. Люди не вечны, в конце концов, хоть нам и отчаянно не хочется в это верить. Я не стал продолжать мысль. Просто толкнул дверь, тут же оказавшись в кухне с большой белой печкой-лежанкой. Там любил спать мой дед. Когда я был маленьким, я как спелеолог часто залезал к нему наверх и пытался отыскать в щелях тараканов. Но никогда не находил почему-то. – Тебе кого, мальчик? Вытирая руки от муки, ко мне обернулась высокая женщина неопределенного возраста с чопорно убранными в тугой узел волосами. Я невольно улыбнулся: мальчик двадцати двух лет от роду. Звучало шикарно. – Я - Поймав себя на мысли, что знаю бабушку исключительно как бабу Шуру, я растерялся. - Вообще-то, я думал Здесь раньше баба Шура жила. Уйти в тот момент было бы для меня, наверное, лучшим вариантом. Я так бы и поступил, если бы женщина ни посмотрела бы на меня долгим взглядом: – А, тебе баба Шура нужна? – Посмотрела - как металлоискателем прощупала. - Да она корову доит. Сейчас подойдет, – сказала она и крикнула куда-то в комнату. – Коть, сбегай, скажи бабушке, что к ней пришли! Из комнаты показалась светло-русая макушка, тут же скрылась, а спустя несколько секунд, из комнаты появился тощий паренек лет тринадцати. Он юркнул мимо меня и выскочил за дверь. – Корова какая-то - одна беда, никого кроме бабки не подпускает, – сказала в пространство женщина. – Да разувайся ты, проходи, подождешь. Я стянул куртку, пыльные кроссовки и прошел на кухню. За окном было темно, а на холодильнике громко тикали часы. - Чай пить будешь? Я пирогов испекла. Женщина налила крепкий чай и поставила передо мной целое блюдо с круглыми булками. Я поймал тогда себя на мысли, что не ел домашнюю выпечку лет с семнадцати. Девчонки в общаге нас таким не баловали. Да и после, уже работая и снимая квартиру, ел всякую дрянь из полуфабрикатов, типа вермишели из пакетиков – «бомж»-пакетов – сосисок, да пельменей. Я не жалуюсь, совсем нет. Мне даже нравится такая расстановка сил: здоровая экономия времени и труда. В конечном же счете все равно, что закинуть в желудок, разве нет? Наверно, мои эмоции были написаны на лице, женщина даже улыбнулась уголками губ. – Нравится? Еще бери, не стесняйся. Не знаю, сколько мы так просидели. Говорили, говорили. Она не удивилась, узнав, что баба Шура моя бабка. Рассказал я ей и то, что не был здесь уже много лет, решил даже, что живут теперь в бабкином доме новые хозяева. Оказалось, что женщина эта моя двоюродная тетя из Челябинска – Галина Васильевна, жена моего двоюродного дяди. Приехала со своим сыном навестить бабу Шуру. Мы не виделись ни разу, как-то не случалось, но я знал, что у меня есть какие-то родственники в Челябинске, а теперь и в Ленинграде - они переехали туда два месяца назад. Толстая трехцветная кошка Маргарита, громко мурлыча, прыгнула ко мне на колени. Трехцветная - значит, счастливая. Так говорится в народе. Народ же мудрый, черт их дери, сидит, да выдумывает свои байки. А в чем измеряется счастье кошки? А человека тогда? Наверное, разница все-таки есть. Гоняются все за счастьем - счастливым хочет быть каждый. А кошка уже счастлива. Раз уж трехцветная она. Божественная арифметика, мать ее. Дед в своей старой телогрейке вошел в избу, громко хлопнув дверью. Сколько его помню, он всегда ходил в ней и с трубкой в зубах. Но потом у деда обнаружился рак легких, и курить ему запретили. Хотя дымить он стал не меньше. «А чего теперь беречь-то», – кряхтел он. – «Здоровья-то все равно теперяче нет, так и не будет, чего беречь-то». Бабушка только качала головой. Никогда не думал о том, как жить с человеком, который сам толкает себя к могиле. Бабушка знала всегда. – Кто там пожаловал-то? Что за чаепитие? Дед добрался до стола и опустился на табурет. – Гала, ты чего мне чайку-то не предложишь? Или водочки? Чего не жалко? – Дед, ты, дед, – Галина Васильевна покачала головой. – И чего ты своего внука-то не признал? – Чего? – Дед повернулся к ней слышащим ухом. – Ты громче говори, я ж не слышу ничего! – Внука, говорю! Не признал, что ли? – Какого внука? Темку-то что ль? Бегает где-то с ребятишками, да разве за ним присмотришь! Галина Васильевна поставила перед ним кружку и села за стол. – Да про Костю я, дед. Не узнал? Дед прищурился и хитро на меня уставился. – О, да ты что ли Костька? Я чего-то толек тебя не разглядел. Темно ж, не видать ничего. Думаю, ктой такой сидит – Да ты и на свету-то не разглядишь. – Ох, сорока, ох, сорока! – усмехнулся дед и снова обратился ко мне. – Дай-ка, к деду подойди, я посмотрю на тебя. Согнав Маргариту на пол, я подошел к деду. Не знаю, что он хотел разглядеть, но в итоге он только одобрительно улыбнулся щербатым ртом. – Хороший парень. Вымахал толек, эво, тощий да длинный. Тебя не кормят что ли в городе-то? Я отмахнулся. – Да не, кормят. Все-таки есть в этом такая ироничная закономерность: все деды и бабки своих внуков видят исключительно тощими и заморенными, потому и стараются откормить их за лето на год вперед. И не важно, что думают внуки. Может, это комплекс голодных лет войны, может, живая память о совковом продовольственном дефиците. Не знаю, не думал об этом. Наверное, и не стоит. Есть вещи, которые воспринимаются как данность. Наверное, это одна из таких вещей. – Эво ну да ладно. Мамка-то как? Я пожал плечами. А чего говорить? Про третьего мужа? Про второго ребенка? – У нее все нормально. Дед отхлебнул из кружки и потянулся за конфетиной. – А ты чем там занимаешьси? Небось, бизьнесем каким? – Да нет, – сказал я. – Компьютерами – и осекся тут же, пытаясь подобрать понятное слово. – Машинами занимаюсь. – Машинами? – покрутил на языке дед. – Молодец, внучек. Машины нужны. А жинка, детишки? Правнучки-то у нас с бабкой есть, или будут? – А зачем тебе правнучки, дед? Они шумные да крикливые, тебе спать мешать будут. – Нет, не помру, пока правнучков не понянчу. – Роди ты ему правнучка, Кость. Пускай себе помирает, – сказала Галина Васильевна с улыбкой. Дед хихикнул и полез на печку греться, что-то бубня себе под нос. Кошка запрыгнула следом, громко чихнув. В коридоре послышались шаги. В висках громко застучало. Дверь скрипнула, впуская влажный вечерний запах улицы, двора и коровника. А еще парного молока и сена. Бабушка вошла на кухню в своем светлом платке и с эмалированным ведерком. Все такая же крепенькая, пухленькая старушка, как и пять лет назад. Позади нее провинившимся котенком выглядывал Галины Васильевны сын. Он пугливо смотрел на меня, моргая. Глаза у него были большие и светлые. Зеленые как трава весной. Выгоревшая челка падала на лоб, и он сдувал ее то и дело. – Приехал! Какой молодец, – заулыбалась бабушка. – Ну, чего стоишь, как истукан! Обними бабушку! - бабушка похлопала меня по спине не по-старушечьи крепкой рукой. – Ну, будет! – Мне стало неловко. – С теткой-то повидался? Деда видел? – Здеся я, – крякнул с лежанки дед, и все рассмеялись. А потом бабушка глянула за спину. – А ты чего? Стоит, краснеет как девица. Чего стоишь? Брат все-таки, ступай, поздоровайся, – велела она уже тебе. И ты сделал несколько шагов навстречу. А дальше даже как-то застеснялся. Я вздохнул, подошел ближе и протянул тебе руку. – Константин, – сказал я серьезно, глядя на тебя сверху вниз. – Тема Артем, – сказал ты. И я мысленно позволил себе улыбнуться. Вот так. Совсем по-взрослому. *** Я думаю иногда о том, как тут все просто. Но это только со стороны. Мне становится страшно от мысли, каким бы я был, если бы жил здесь всегда. В этом ограниченном пространстве, в этом вакууме людей, где каждый второй мужчина алкоголик, а каждая женщина – женщина-героиня, несущая на себе все тяготы русской деревенской жизни. Локомотив из человеческих жизней, замкнутый круг и цепочка стальных рельсов; им не выбраться отсюда, впрочем, им и не нужно. Установившийся распорядок дня. Утром - работа, вечером – дом, семья, огород, посиделки на лавочке, сплетни. А по праздникам массовые застолья. Такова здешняя субкультура, местный колорит. И, как ни странно, окунаясь в нее, ты живешь по их законам, в такт их размеренной сельской жизни. Ничего тут не поделаешь. И пускай ты хоть трижды сова, но ложиться ты будешь рано, и вставать рано. И не потому что тебя заставляют, а потому что по-другому никак. Дом небольшой, и слышен каждый шорох в комнате и за перегородкой - в спаленке. Везет тому, кто спит как сурок крепко, но я не из их числа: проснувшись, я долго не могу заснуть. А когда все встают в семь утра, уже и тебе не до сна. Ложатся тоже рано, потому что делать нечего: телевизор показывает лишь пару каналов, да и по ним ничего особенного, посиделки старушек на лавочке заканчиваются уже часам к восьми. Но в этот день мы легли поздно. Сначала сидели на кухне и разговаривали, пока я не понял, что не смогу видеть пироги в ближайшую вечность как минимум. Мы долго проговорили тогда. И я многое узнал. По крайней мере, о своих друзьях, с которыми провел все свое детство. Леха женился и уже успел развестись, Колька Рыжий – лидер нашей детской банды – тоже женился, у него двое детей. Сашка практически спился здесь. А ведь умный был парень, поступать на врача хотел. Серый окончил филологический в Твери и преподает в местной школе литературу. А Мелкий сидит в колонии. Да он и тогда не был похож на поборника закона. Когда я спросил про Наташку, баба Шура поджала губы и сухо сказала, что она жива-здорова. Больше она ничего не сказала. Когда я посмотрел на часы, то отбило половину первого. Галины Васильевны сын уже свернулся калачиком на материнской кровати. В его возрасте я прибегал с гулянок только во втором часу ночи, а то и в третьем. Бабушка, конечно, нервничала, не спала из-за меня, но ругать не ругала. Наверное, понимала, что такого ребенка ругать было без толку. Я бы все равно убежал, из окна бы выпрыгнул, но убежал бы. *** Комната состояла из двух частей: основная – она же зал – застеленная цветастыми половичками, там был стол, диван, сервант и еще какая-то деревянная мебель, у стены между двумя окошками нес службу старенький цветной телевизор; и спаленка, отделенная тонкой стенкой-перегородкой, там находилось две старинных железных пружинистых кровати, которые я очень любил в детстве. На них можно было прыгать, как на батуте. Пружины скрипели и угрожали вылететь из креплений, а я только выше подпрыгивал, ловя близкое к экстазу чувство полета. Что не говори, сейчас у детей другие радости. Меня положили в зал на диван. Мне было, в общем-то, все равно где спать, бабушка на своей кровати, а тетя Галя взяла Темку к себе. Казалось, я заснул в тот самый момент, как только голова коснулась подушки. И проснулся оттого, что кто-то теребил меня за плечо – Чего тебе? – Я отвернулся к стенке. Можно было бы еще заснуть. Можно, если бы надо мной не стояли. Но сын Галины Васильевны не уходил. – Баба Шура просила тебя будить. Сказала, пора обедать. Обед для бабушки – это одиннадцать утра самое позднее, а для меня это раннее утро. Я только плотнее обхватил рукой подушку. – Времени сколько? – Три, – ответил Темка, и я мигом сел на кровати. Прищурился: солнце било в комнату через распахнутое окно, скатывалось по деревянным дверцам серванта, по ножкам стола, текло по половикам, по потолку и по вышитым занавесочкам в дверном проеме спальни. – Ни хуя себе. Я угрюмо посмотрел на часы. Точно: три. Темка заулыбался. Я, честно говоря, так и не понял, чему радуется этот ребенок. – Чего ржешь, заяц? Сейчас по лбу дам. Темка заулыбался еще больше. Я вздохнул и сполз с кровати. Только в тот момент до меня дошло, что у меня случился острый утренний стояк. Умывальник на кухне был старой закалки - металлический, с подвеской-грузиком, где нужно было поднимать свисающую железку для того, чтобы из отверстия лилась вода, и умываться одновременно. В свое время, прожигая в деревне свое детство, я всей душей ненавидел эти краники, предпочитая вообще не умываться. Сейчас же я не испытывал ничего кроме греющего душу сентиментально-ностальгического чувства. И все же тайно радовался, что не обладаю растительностью ни на теле, ни на лице, иначе бы с деревенским неудобным рукомойником не нашел бы общего языка. – Эво, никак проснулся? – сказала бабушка. Дед медленно бродил на кухне. – Ну, чего бродишь? – это уже ему. Дед отмахнулся. *** На кухне витал запах наваристого супа. – Садись, - велела мне тетка. – Будешь щи? – Не, спасибо. – А чего ж тебе предложить? Молока хошь утреннего? – спросила бабушка. – Не, ба, только если чаю, – ответил я. – Сам налью. – Может, молочка все-таки? Свеженького? Нет? Ну, не хошь, как хошь. – Баба Шура юрко увернулась от моей помощи и поставила самовар. – А тебе, Темушка? Хочешь молочка? Тот замотал головой и все продолжал весело смотреть на меня. Я еле удерживался, чтобы не сгримасничать. Тоже мне развлечение нашел. В какой-то момент я все-таки не выдержал, и пока тетя Галя мыла посуду, а бабушка наклонилась к печке, показал ему язык. Знаю, глупо, но хрен ли на меня так смотреть. Можно подумать, у него по утрам такого не случается. Темка звонко рассмеялся. Закрыл лицо руками. Тринадцать? Или четырнадцать? Или..? И все-таки сколько? – Чего там у вас такое? – Галина Васильевна обернулась. Встретила невинный взгляд сына и вернулась к своим делам. Темка опять прыснул, едва не разлив свой чай. – Артем, прекрати паясничать, ешь нормально! – сказала она. Темка притих и уже не смотрел на меня. – Эх, молодежь, молодежь. Бабушка покачала головой и вышла в сени. Дальше ели молча. Мне сложно объективно говорить о воспитании детей. Их у меня нет, и надеюсь, в ближайшее время не появятся. Но гестаповская политика Галины Васильевны спекала мозги не только Темке, но и мне. Она была из тех людей, которым по херу другие дети, но за своим они следят зорко: домой возвращаться – не поздней десяти, запах сигарет – наказан на неделю. Помню, еще в младших классах мы собирались с пацаньем в каком-нибудь парке - летом, в подворотнях и лабиринтоподобных питерских дворах - зимой, курили с понтом дела потащенные у отца сигареты «Союз» и матерились как сапожники, чтобы казаться старше и круче. И был один паренек, самый отвязный из нас. Его уважали среди пацанов. В нашей компании он был чем-то вроде пионерского галстука для наших родителей, для нас он был символом свободы, взросления, символом максималистского протеста. На него ровнялись. Правда, порой он вырисовывал такие финты, что хотелось избить его до полусмерти - он с легкостью ввязывался в драки с мальчишками других банд, зная, что за него обязательно вступятся его ребята. Мы. Нам не раз доставалось из-за его тяги к подобным приключениям. Дениска, так его звали, не был из неблагополучной семьи, как сначала могло показаться. Его мать была завучем в нашей школе – Мария Анатольевна. Местным монстром и бабаем. Она вела математику. Ее боялась вся школа. Хватало лишь вспомнить, как она, вечно элегантная и властная, стояла с длинной указкой и шипела что-то на отвечающих у доски. Мы, мелкие, стояли под окнами кабинета и заглядывали внутрь через стеклянное окошко, как в комнату ужасов и пыток за отсутствием билетика. Она кричала, задерживала на переменах и давала огромные домашние задания. Все это мы испытали на себе уже позже, когда она стала вести алгебру в нашем классе. А мы все так же зависали с Дениской, только уже с пивом, со своими сигаретами. У кого-нибудь или во дворе, под магнитолу с записями Цоя и Агаты Кристи. Дениска мало рассказывал о своей семье, хоть и не для кого не было секретом, кто его мать и как она над ним довлела. Иногда он появлялся с новыми синяками. Не от драк с мальчишками, о них мы знали. Отца у него не было. Наши пути не разошлись и потом. Мы не были удивлены с ребятами, когда он подсел на наркоту. Помогали, оставляли его отлеживаться после какой-нибудь очередной вечеринки, давали денег и разговаривали. Мы много говорили тогда. Он ушел из дома лет в 17 - как закончил школу. В тот год Марина Анатольевна ушла с поста завуча, попав в больницу с инфарктом. Может, она узнала о проститутских наклонностях сына, может, узнала о наркотиках Хотя, это было трудно скрыть. Дух противоречия, сучистый характер - сложно сказать, что повлияло. А может мать - птеродактиль. У таких мамочек дети вырастают комнатными растениями, держащимися за мамкину юбку-колокольчик. До сорока лет живут с родителями и слушают родительское нудение о том, какой же ты неудачник. А те, кто покрепче, вырастают в Дениску. Как правило. Моя мать была не такой. Ей было все равно, где я пропадаю и с кем. А я плевать хотел на ее мужиков. Я рано ушел из дома – еще на первом курсе перебрался в общагу. Мать не возражала. Она не хотела, чтобы я ее больше беспокоил. Я тоже не возражал. Тогда же я и устроился на свою первую работу. Курьер, разносящий бумаги по офисам, официант в Макдоналдсе, бармен в каком-то ночном клубе. А потом один мой приятель подбросил мне работку в одной небольшой фирме, занимающейся компьютерами. Вот тогда я понял, что буду работать по специальности. Надо сказать, платят там кругленькую сумму, если учесть, что я редко бываю в офисе, выполняя часть работы дома за несколько часов. Но начальство мной довольно. К тому же я не брал ни одной передышки – и хрен его знает, что меня занесло в эти деревенские дебри в разгар летнего отпуска. Дверь скрипнула: бабушка зашла из коридора, таща в руках ведро с водой. Я подхватил его и поставил у печи. – Меня не позвать было? Иногда я думаю, что возраст и самостоятельность – это вещи друг с другом не увязывающиеся, а порой и не совместимые совершенно. – Ох, уж мне и ведро не донести что ли? – проворчала бабуля. – Да я помочь хотел. Я улыбнулся. – Помочь? Эво, - сказала она. - Работать приехал! Коли помочь, то воды в бочку натаскай, жарко, огурцы б полить сегодня да и все. Нечего больше помогать. Ты сюда зачем приехал-то? Отдыхать, вот и отдыхай себе. Эво, удумал. *** Было жарко. Солнце лилось из распахнутых окон и карабкалось по белоснежным ажурным занавескам. Я переоделся в джинсы и майку и вышел на улицу. Огород раскинулся рядом с домом под окном. Колодец был тут же. Бочка наполнилась быстро, только вся одежда моя быстро намокла. В общем-то, оно было даже хорошо – это хоть как-то спасало от жары. Сев на траву, я стянул с себя мокрую майку и опустил на нос очки. Со стороны дороги кто-то вдруг позвал мое имя, но я не сразу сообразил, что это относится не к кому-то по ту сторону дороги, а ко мне лично. Я обернулся. За забором стояла девушка. Она приветливо махала мне и улыбалась. – Костик, ты что ли? – спросила она. Я кивнул и подошел ближе. *** Она сильно изменилась. Я не сразу ее узнал. Ее когда-то светло-пшеничные волосы теперь ярко светились медно-рыжими. Настоящая теперь Пэппи, - подумал я. – Наташка? Она вдруг обежала забор и повисла у меня на шее. От нее пахло дешевой краской для волос и свежескошенной травой. Ее голый живот прижимался в моему, и я невольно вспомнил, как это было в первый раз. Но Наташа была уже не Пэппи. Не той Пэппи из детства, недомальчиком с рос ...

Dark Devise: ... сыпью едва заметных веснушек. На ощупь она мало изменилась. Тощая, что ребра можно было пересчитать пальцами, гибкая и звонкая, как прутик. Но что-то изменилось. Что-то кардинально изменилось в ней, и я долго не мог понять, что именно. Мы закончили обниматься и смотрели друг на друга - ее глаза. Они утратили выражение вздорной восхищенности и наивности, присущие юности. Теперь они были другими. Я не мог бы сказать какими именно, но это был не тот взгляд, какой я запомнил. Конечно, глупо было надеяться, что все осталось прежним. Все слишком изменилось. Людям свойственно меняться. Но порой думаешь, ты знаешь человека так хорошо, что, забетонировав притоки логики, безропотно веришь в какие-то постоянные величины, константы и неизменные единицы. Но эти понятия не применимы для человека. Так уж повелось. И глупо было надеяться. Теперь я особенно четко понимаю это. – Ой, а ты другим стал, Костик, – сказала Наташа. – Считай, это комплимент. Я усмехнулся, легонько дернув ее за рыжую прядку. – Ты тоже. – А, это! – сказала она и поморщилась. – Да, это так Тебе нравится? Я пожал плечами. – Да ничего. Мило. Наверное, она ждала, что я что-то скажу, но я только и мог, что смотреть на нее. Меня хватало только на это. Потом, ничего не дождавшись, Наташа посмотрела по сторонам и опустила глаза. – Зачем приехал? – Да так бабушку проведать. – А, – она кивнула и, подумав, добавила с каким-то несвойственным ей любопытством: – А помнишь, как мы дружили? Весело было, да? Ты меня все еще любишь, небось, а, Костик? – Наташ. - Я медленно нагнулся за майкой. Мне нужна эта майка. И именно сейчас. – Не сейчас, ладно? Она пожала плечами. – А о тебе, - после некоторой паузы сказала Наташа, - ребята спрашивали. Приходи сегодня к Лехе. У него праздник – три года как развелся. Мы все там будем. Приходи часам к девяти. С ребятами повидаешься, а? Я не знал, что ответить, но в итоге сказал, что подумаю. Где-то я читал, что так делают японцы. Для них «я подумаю» - вежливая форма отказа. Но я не был японцем К восьми я уже был у лехиного дома. ***

Dark Devise: Солнце, еще по-летнему жаркое, медленно заходило. Оно мерцало где-то на горизонте, источая то алое, то пурпурное сияние. Я любил такое небо, потонувшее в кровавом зареве заходящего лета. Пытаясь анализировать себя, я порой ухожу слишком далеко. И сейчас, ловя остатки воспоминаний, понимаю, как был недалек от истины - от причины своих внутренних мытарств. Причина эта была совсем близко, вот только тогда понять этого я никак не мог. Убежденность – это не составляющая уверенности, это накручивание и самоуговаривание. В основе убежденности ничего нет. Она появляется по причине чего-то, это обманка - такая пустая разноцветная коробка, куда вместе с детскими мечтами мы запираем свои старые игрушки. Убежденность, вот что двигало мной тогда. Лехин дом стоял на откосе. Мне всегда нравился его дом - еще тогда, когда мы маленькими бегали здесь и играли в войнушку по пыльной дороге. Высокий, красиво разукрашенный, он напоминал деревянную резную шкатулку, домик из какой-нибудь сказки про Ивана-Царевича и жабу, его жену. Наличники, петух на крыше – все как полагается. Но сейчас в мягких оранжевых лучах солнца нельзя не заметить, как он изменился, подставляя для починки свои покосившиеся бока и облупившиеся местами посеревшие доски. Дом уже не был таким торжественным, как шесть лет тому назад. Дом стал другим. Скрипнула калитка. Нескошенная трава шуршала у меня под ногами. Дверь не заперта. А с улицы были слышны чьи-то громкие разгоряченные голоса. Если бы я постарался, то смог бы без труда различить: «Давай, Леха!..», «Ёб твою мать! Я те не целка, до краёв лей!..», «Не пизди, не было такого» В этом сюрриалистическом безобразии, в этом многообразии кусочков человеческих мыслей многое можно было различить. Какие-то обрывки фраз, хохот, чей-то забористый мат и снова хохот. Я не слушал, я просто поднимался наверх, чувствуя, как подо мной прогибаются старые деревянные половицы. «Ааа! Егерь пришел, а!!!», – заорал кто-то, обнимая и хлопая по плечам, спине, трепля волосы, обхватывая за живот и поднимая. Смех и всеобщее безумие распространялось со скоростью межгалактического корабля под названием «Молодость». Я не сразу понял, кто эти люди вокруг, этот хор голосов. Меня не было здесь, я был где-то далеко. Кто-то продолжал обнимать и хлопать меня по спине, кто-то дернул за уши. Безумие. Это называется бе-зу-ми-ем. Мы засели на небольшую кухню с печкой и желтыми в горошек занавесками. Уселись за стол, уставленный стаканами и бутылками Столичной. Передо мной возник стакан. А мне подливали и подливали, пока я не забыл считать. Мы о чем-то говорили. О многом говорили. Дни меланхолии и сантиментов. Мне повезло - я попал на этот праздник жизни. Гитара. Песни. Грустные обязательно, чтоб до слез, верно? Откровения. Наташка мурлыкала, под столом поглаживая мое бедро. Мы вслушивались в мелодию, выпуская серые клубы дыма. Так уж получается, что, дойдя до нужного состояния, не остается ничего больше, как хмельно грустить, выкуривая сигарету за сигаретой, и время от времени опрокидывать в себя до краев налитый стакан водки. Я курил много, потому что не курил со вчерашнего утра. Изредка бросал тоскливый взгляд в черноту за окном, представляя, как, должно быть, со стороны смотрится желтый лампочкин огонек среди спящий деревни. Единственный огонек - неспящая душа. А еще я с каким-то ненормальным интересом разглядывал своих пацанов. Не знаю, что мной двигало, но я смотрел на них и думал, как все обернулось. Шесть лет тому назад мы даже не задумывались над тем, что спустя столько времени опять будем сидеть на чьей-то кухне в тусклом свете двадцативольтовой лампочки. Леха, мой лучший детский друг и товарищ, практически не изменился: улыбка до ушей и мягкие серые глаза. Помню, я всегда смотрел в эти его глаза и знал, что этому человеку я могу доверить свою жизнь или что-то самое дорогое, что у меня есть, рассказать все, зная, что он выслушает и махнет рукой, мол, хуй с ним. Тогда ради этих слов я был готов носить его на руках. Леха практически не изменился, только подстригся под бобика, на манер армейской короткострижки. Он пил много и часто, рассказывал матерные анекдоты. Рыжий был угрюмым и молчаливым. А Румын пил больше всех, но казалось, не пьянел. Только с каждым стаканом его морда краснела все больше, а пьяные глаза все сильнее блестели. Серый очень изменился. Его коротко подстриженные волосы и узкие очочки на носу делали его старше лет на десять. Он не походил на прежнего Серого, который писал лирические стихи и обижался на нашу бестолковую мальчишескую непонятливость. Влюбчивого безбашенного мальчишку с трагичной улыбкой. Романтичная душа, можно сказать, редкость здесь. Сейчас что-то ушло. Что-то было другим. И это что-то чувствовалось в его отяжелевшем взгляде. Время от времени поднимали тосты. За что поднимали? В честь чего? Я никак не понимал. Поверить не мог, что он, Леха - и женился. А потом развелся. Серый сказал за вечер больше всех. Тосты сыпались из него, как из чаши изобилия, не давая нам блеснуть разжиженным сорокоградусной водой интеллектом. Он говорил, а Леха кивал и улыбался. Наташа кивала и улыбалась. Я улыбался. – Ну че, Леха, поздравляем тебя еще раз, ошибок таких больше не делай. Женщины – это зло, и с ним надо решающе бороться! За тебя! – Серый поднял стакан. – Это правильно, – согласился Леха и добавил со смехом: – Слышала, Пэппи, пиздец бабам! На-ахуй вас всех, больно нужны. Что б я еще раз женился?! Хуй вам. – Не, не правильно говоришь, Леха. – Румын почесал затылок и поморщился. – Без женщин никак, женщины – это лучшее в нашей жизни. Не слушай, Таха, выходи ты за меня. – Парни заржали. – Выходи, раз этот распиздяй не понял, какое сокровище было в его руках. Не пожалеешь, Таха, а? Я сидел и улыбался. А в это время что-то выкручивало мое сознание. Я понял все так отчетливо, так точно, что резануло в глазах. Я все еще улыбался как идиот. Должно быть, это выражение застыло тогда на моей хмельной морде. Такая девчонка не могла оставаться одна. Я тогда не имел права ни злиться, ни ревновать. Она не нужна мне. Она не нужна мне. Мне она не нужна. Я разучиваю новую мантру на день. А потом все понеслось перед глазами безумным круговоротом, вихрем из ощущений и обрывков разговоров. Из ярких кусочков памяти. Помню, как Наташка хохотала. Ее глаза пьяно блестели. А мы ей подливали еще. И себе. Дальше я помню, как Леха стаскивал скатерть, а Таха лезла на стол танцевать нам что-то без одежды. Потом кто-то играл на баяне, грустно так играл, а Наташка расхаживала по дому в одном своем синем лифчике. Все вертелось перед глазами, как будто я стаял где-то высоко-высоко, и я - Наблюдатель, и все это меня не касается. Я лишь только смотрю только смотрю. И даже не слышу. Так - всякие обрезки, зато понимаю интонации: то ли это агрессивные, то ли зовущие, или веселые - так много оттенков. Водоворот затянул их все. *** Я брел домой по темным переулочкам и тропинкам, иногда задирая голову, чтобы встретиться взглядом с мошкарой рассыпанных по небу созвездий. Их было много. Они кружили, вертелись, они – планеты и центурионы, маленькие крылатые звездочки. Я не помню, как очутился на улице. Помню лишь, что хотел оказаться в другом месте - не там, где все так отчаянно напоминает о моем умершем детстве, где глумятся над ним, опошляют как престарелую проститутку. А ведь о покойниках нельзя говорить плохо. Я убежал. Я смеялся, глядя на звезды, пьяным сумасшедшим смехом. Мне хотелось закрыть глаза и покатиться по черному склону, разбить колени в кровь, руки, живот, голову. Хотелось выбить то, что впиталось в меня за эти часы - всю ту вонючую смесь перегара и Столичной, сальное чувство единства. Все разговоры, взгляды и ухмылки, все «наливай» и «за тебя!». Тошнотворное. Дверь скрипнула под моим напором и отворилась. В доме было темно: все спали. Я еле перебирал ногами и смеялся. Я не мог остановиться. Только закрывал рот ладонью, чтобы никто не проснулся, и давился, как давился Столичной водкой и солеными огурцами. А потом плюхнулся в кресло в прихожей и закрыл лицо руками. Меня тошнило и выворачивало от смеха так, что невозможно было услышать звуков отворяющейся двери и шлепанье босых ног по полу. – Кость? – нерешительно послышалось из черноты. Я не сразу узнал того, кого разбудил в такое время. Но искренне надеялся, что это не бабушка. Убрал руки от лица и вгляделся в темноту. Лунные дорожки падали сквозь оконное стекло - я мог различить невысокий худенький силуэт в дверях комнаты. – Не бойся, Темка, это я. – Вышло хрипло и по-чужому. – Ты чего? Что-то проскрипело и глухо захлопнулось – это Темка прикрыл дверь в комнату, чтобы я не перебудил остальных. А потом щелкнул выключатель, и загорелся мягкий тускловатый свет от лампочки. Я поморщился с непривычки. А Темка подошел ближе и с любопытством посмотрел на меня. Он был таким смешным: в одних пижамных штанах и тонкой маечке. Ангелок - не то слово. Я опять заржал, раскачиваясь. – Ну ты чего? – Темка нахмурился. – Пил что ли? – Не, твою мать! Огурцы алюминиевые сажал. - Темка оглянулся на дверь. – Да тихо ты, бабушка проснется, расстроится, – сказал он. Я захохотал громче, и он закрыл мне рот своей ладошкой, а потом второй, пока я не успокоился и не замолчал. Артем был в растерянности. Он не знал, что со мной делать, а я нисколько не хотел ему помогать. Я был пьян. Мне прощается. А тебе, Темка, нет. Он сам громко ахнул от неожиданности, когда я укусил его за палец. – Совсем сдурел? – зашипел он и отдернул ладошки. – Да ладно, хрен с ним. Ничего ты в этом дерьмовом мире не понимаешь, – сказал я, расплываясь в пьяной улыбке. – Ты маленький еще, чтобы понимать. – Потом помолчал, посмотрел на него с досадой. - А хочешь, объясню, в чем все дерьмо? Ну? Хочешь? Тема кусал губы и смотрел на меня растерянно. Потом кивнул, снова покосившись на дверь. – Думаешь, я пил? Вот ты не пьешь, наверно. Ты маленький, тебе мама не разрешает, да? – Темка снова нерешительно кивнул. – Ты не думай, я не такой. Тоже нос раньше воротил Долго не продержался. Мне мать не запрещала, мне все можно было. А тебе ведь, наверно, запрещают и гулять подолгу запрещают, да? Ты еще этого не понял, но все дерьмо в том, что кому-то запрещают то, что другим разрешают. От этого вся хуйня, усек? Все войны и забастовки. От неравенства, Темка, понимаешь? Все хотят быть лучшими и перепрыгнуть другого. Блядство это все – я взглянул на мальчика. – Вот ты чего в этой жизни сделал? Что ты лично сделал для Мира? Или что он сделал для тебя? Темка пожал плечами. Я продолжил: – Ни хуя он тебе не сделал! И не сделает ни хуя, потому что он дерьмовый, Темка. Вот и ты ничего не делай. Пусть, блядь, подыхает, сука! Что в нем хорошего, а, Тем? – Я не знаю, Кость, может, ты спать пойдешь? – робко спросил он. – Иди ты на хуй, - сказал я. - Ты мне на вопрос ответь. – Ничего, Кость. – Вот именно. Говно кругом одно. И люди – говно. Вот ты уже взрослый почти, а целоваться умеешь? Я прищурился, а Тема сник, покраснел застенчиво. – Нет, – буркнул. Я замолчал. – А хочешь, научу? Темка взглянул на меня, округлив светлые глаза. – Ты? – прошептал он. – А чего? Думаешь, не умею? – Я Не знаю, – он пожал плечами. – Научи. Я притянул его ближе за резинку штанов и посадил к себе на колени. Он задержал дыхание. – Кость, ну ты чего? – Сиди тихо. Рот открой, – сказал я. Темка послушался и приоткрыл губы. – Только попробуй мне глаза закрыть, выебу на хуй. Понял? Пидоры только глаза закрывают, усек? Темка испуганно кивнул. Я чуть нагнулся к нему и коснулся его губ своими. Он вздрогнул и распахнул глаза еще шире. Я ухмыльнулся, сильнее надавил на его губы и скользнул языком внутрь. Темка задрожал и вцепился в мои плечи, он не закрывал глаза, даже не моргал, он не дышал. Я исследовал языком его рот: гладкие десны, зубки, язычок, возвращался к губам, облизывал и посасывал нежную кожу. Лизнул и укусил, а потом снова нырнул внутрь. Он не шелохнулся, пока сквозь поцелуй я не прошептал в его губы: «Теперь ты». Его губы дрогнули - неловко так и пугливо, он лизнул мою нижнюю губу, и я застонал. Его глаза испуганно смотрели в мои, ресницы - пушистые - трепетали, как у девочки. Я почувствовал, что завожусь. Похоже, он тоже это почувствовал и попытался от меня отстраниться, вернее, от моего твердого члена, настойчиво упирающегося ему в бедро. Я не позволил ему этого сделать и вновь перенял инициативу, дернул на себя и впился в его губы. А он еще сильнее задрожал. Задышал часто-часто. Его сердце под моей ладонью колотилось пойманным птенцом, его глаза блестели - я думал, что еще чуть-чуть и кончу от одного только этого взгляда. И вдруг он выгнулся дугой, вскинул глаза наверх – закатилась зеленая радужка, и обмяк, уткнувшись носом мне в плечо. Через секунду спустил я. Мы сидели так несколько минут. Пришибленные и задеревеневшие. Когда я пришел в себя, обнаружил, что непроизвольно глажу его по волосам и крепко прижимаю к себе. Темка все также сидел, пряча лицо. Я чувствовал его теплое дыхание на своей коже. Было откровенно не по себе. Ладно там, я на спор целовался как-то с парнем на одной пьяной вечеринке. Да и не в том состоянии был, чтобы переживать. Но сейчас Я, конечно, и тут не особенно-то трезвый, но целоваться с мальчиком тринадцати лет Я че, педофил что ли гребаный? Нет, женщины меня возбуждали по-прежнему. Для себя я это знал точно после несколькосекундной диагностики оперативной системы под названием Я. Да и от детей меня продолжало мутить. Значит, ничего не произошло такого, что могло бы меня заставить об этом думать. – Тем? – позвал я. Тот не отреагировал. – Темка? Мальчик как-то приглушенно всхлипнул и зашевелился. Поднял голову. И я увидел его мокрые щеки и красные глаза. – Эй, ну ты чего? – голос мой хрипел. – Ну ладно тебе, не реви. Темка уже не плакал, он смотрел на меня и молчал. Такой смешной, мокрый от слез, с припухшими губами и носом шмыгающим. Хотелось крепче его обнять и поцеловать пальцы, шею. Но я свернул эти мысли в кулак. – Тем, я это Он опустил ресницы и кивнул. – Пойдем спать, Кость. – Артем спрыгнул с моих колен. – Иди, ложись. Я позже пойду. Он послушно пошел в комнату, прикрыв за собой скрипучую дверь. Где-то под ухом жужжал комар. Не знаю, сколько я просидел на кухне, выдыхая сигаретный дым в открытое окно. К тому моменту, как я встал из-за стола и выключил свет, бычков в пепельнице насчитывалось восемь штук. *** Я проснулся поздно и с разбитой головой. Бабушка возилась на кухне, тетя Гала хозяйничала в огороде. Темки в доме уже не было. Не знаю, обрадовало это меня или наоборот. Меня больше расстраивала моя голова, которая стала в это утро зоной боевых действий между правым полушарием и левым. Тело безжалостно ломали радиоактивные остатки выпитой вчера Столичной. Я думал поработать с ноутбуком, который привез с собой, но понял, что просто не смогу сосредоточиться. Меня спасла бабушка. Покачав головой, она сунула мне в руки стакан с чем-то мутным. По запаху я не понял что это, но выпил. Действительно стало легче, только как я ни уговаривал, состав она мне так и не раскрыла. Чтоб не практиковал, должно быть. А день дурацкий какой-то вышел. Не то чтобы у меня были на него планы, но я мог бы придумать чем заняться, если бы не чувствовал себя так погано. Бродил из кухни в комнату. Бабушка настаивала, чтобы я лег и поспал, но сказать легче, чем сделать. В итоге я даже включил телевизор. Правда ничего интересного не обнаружил. Зато бабушка услышала, что начинается ее сериал и, сделав погромче и крикнув через окно тетю Галю с грядок, уселась его смотреть. Я взял подмышку свой ноут и побрел на кухню. Голова под вечер прояснилась, и появилось неприятное давящее чувство где-то в районе солнечного сплетения. Уже потом бабушка с тетей Галей снова перебрались на кухню, о чем-то переговариваясь. Галина Васильевна то и дело посматривала в окно. Я обычно не слежу за временем, когда работаю, но случайно зацепив взглядом часы, обнаружил, что уже около двенадцати. А Артем до сих пор не явился. Много мыслей тогда роилось в моей голове. Я мог, как волшебник, достать из шляпы белого кролика, но его не было. Я бы мог тогда задать ему кучу вопросов, я мог поговорить с ним. Куда ты мог подеваться, солнечный мальчишка? На кого смотрят зеленые твои глаза? Кто видит, как твои щеки заливает румянец? На чьи вопросы ты опускаешь длинные ресницы, словно они помогут спрятать тебя от стыда? Знать бы ответ. Ты как-то сказал то ли в шутку, то ли всерьез, что тебе нравится играть со мной. Верю, парень. Тебе придется играть со мной. Я геймер по жизни, Темка. По-другому я не умею. Ты пришел еще позже, чем я рассчитывал. Я слышал, как тетя Галя что-то кричала в твой адрес, твоя мать была просто в ярости. А ты, как ни в чем не бывало, стянул кроссовки и побрел в комнату. Возможно, он не так уж и хотел меня видеть, но я оторвал взгляд от монитора и бросил короткое «привет». Он кивнул (он вообще был немногословен тогда), и сел на диван рядом со мной. Не знаю, сколько мы так просидели. Долго, наверно, потому что тетя Галя уже успокоилась. Впрочем, она так и не зашла в комнату, а я уже почти закончил с делами. Он сидел и смотрел куда-то, не на меня, иначе я бы почувствовал, а потом сказал: – Я сегодня целовался. Даже если бы он вдруг сказал, что изобрел машину времени, мое сердце не стучало бы так часто. – Правда? – спросил. Мне стало легче? Мне стало легче. – С девочкой? – Ага, – он кивнул и серьезно так добавил: – С девочкой. – Понравилось? – я оторвал тогда взгляд от монитора и посмотрел на него. Первый раз. – Целоваться понравилось? – Ну, да – неуверенно ответил он. А я кивнул. – Ничего, только как-то – Как? – Не знаю, – он застенчиво отвел глаза. - С тобой мне больше понравилось. Сложно было бы сделать вид, что не слышал твоих последних слов. Сложно сделать вид, что я глухонемой олигофрен. Сложно не думать об этом и не связывать твои слова со своей заскорузлой системой ценностей. Система зависла. Перезагрузить? – Тебе так кажется, заяц, на самом деле это не так. Я мог ломать свою жизнь, но не твою. Я бы так и поступил. Без тебя. Но ты не захотел меня слушать. По-детски бескомпромиссно, совсем напролом. – Нет, так, – настойчиво. Сам потянулся ко мне. Перезагрузить? Esc. Перезагрузить? Esc. Перезагрузить?.. Чего только стоило мне перехватить твои пальчики и отвести в сторону. – Не забивай голову всякой ерундой, Артем. Я посмотрел ему в глаза и полностью окунулся в работу. А он, постояв, схватил какую-то книжку и уселся в кресло рядом. *** Напряжение в комнате можно было ощутить физически, оно магнитилось, сверкало молниями между нами. Раздался скрип половиц за дверью - в комнату вошла бабушка. Не знаю, почувствовала ли она это. - Спать-то собираетесь, полуночники? – спросила она. - А то темно на дворе, а они все сидят. Давайте-ка Темка, в кровать, - бабушка зевнула и кивнула на спаленку за перегородкой. Потом посмотрела на меня: - Да и ты тоже, давай-ка, укладывайся. Иначе опять до обеда спать будешь. Она подождала, пока мы поднимемся с дивана, и ушла на кухню. Темка не глядя на меня быстро юркнул за перегородку, некоторое время слышалась его щенячья возня, а потом все успокоилось - наверное, заснул. Я не спал. В голове было слишком много мыслей, чтобы каждую из них обдумывать, а вместе они составляли непреодолимый клубок чего-то гнетущего, того, что я понимал только отдаленно. И как бы не ужасны были мои мысли, суть их была одна – жизнь медленно, но верно покатилась к чертям. Пожалуй, стоило уехать еще тогда. Потому что это имело бы хоть какой-то смысл. Тогда я еще мог позволить себе ни о чем не задумываться всерьез. Потому что абсурдность происходящих вокруг вещей для меня стал объективной реальностью, а границы «нормальности» или «ненормальности» своих мыслей и поступков сгладились, принимая обтекаемую круглую солнечную форму. Я отдавал себе отчет в том, что думаю о нем. И это не вызывало отвращения, хотя и было необычным. Я думал о его словах и о том, как блестели его глаза, как тянулись его ладони, как он отводил глаза. Я не хотел думать о том, что творится в его голове. Предпочтительней было бы считать, что ничего. И эти его слова – тоже ничего. И что ничего не поменялось. Что я не пустил реакцию, и что часы не начали отсчет в чужой, еще совсем маленькой голове. Заглянув в себя, я понял, что для меня ничего, в сущности, не изменилось. Я все так же засматривался на женщин и был равнодушен к гомикам. Но лишь само существование одного человека могло заставить сильнее колотиться мое сердце. Маленький принц – комета со взрывчаткой. Мое белое зеленое Солнце. *** Темки опять не было с утра до вечера. Я не видел, как он убежал. Хотелось чем-то отвлечься, поэтому я не отстал от бабушки, пока она не дала мне дело. Не знаю, как долго я занимался поленницей, но уже становилось прохладно. Я присел на невысокий пень и достал сигареты. Курить не хотелось, но требовала привычка. Я отвлеченно посмотрел за забор, где разворачивалось небольшое поле картошки. Зеленая-зеленая ботва в тени, практически незаметная в сгущающихся сумерках. Помню, когда мы приезжали сюда еще с матерью, она долго отговаривала бабушку в очередной раз сажать картофель, пеняя на ее здоровье. Впрочем, точно так же, как и держать скот. "Сама еле-еле ходишь! Куда тебе сдалась эта картошка, купим мы тебе пару мешков на зиму. Не хватит что ли? Куда вам с дедом больше?" - злилась мама. Баба Шура кивала, мол, не буду больше, а на следующее лето - пашня да приплод скотины. Теперь я понимаю, что так оно и лучше. Пока человеку есть о чем думать, о ком-то заботиться - у него есть цель. Возможно, эти деревенские старушки даже счастливее городских. Кто знает. Но у них есть цель. У них есть то, чем они с любовью занимаются изо дня в день. Конечно же, они устают и все такое... Но ведь они верят, что не бесполезны, они могут еще что-то делать... Что пока они что-то делают - они живы. И я искренне радовался за бабу Шуру - что она у меня есть, и что у нее есть цель и то, на что она может направить свою заботу. Где-то стрекотали кузнечики, и назойливо липли комары. Фонари горели тускло, едва освещая домики за заборами, тянущиеся вдоль пыльной дороги. Тишина... Только иногда ее нарушали пьяные песни где-то вдалеке или смех ребят, возвращающихся с речки. Я дышал полной грудью, вдыхая этот немного влажный, прохладный, пропитанный дымком запах земли, травы и свободы. Нечто скользнуло робкой тенью, привлекая мое внимание, а затем хлопнула дверь. Похоже, вернулся Темка. Продолжение следует.

2.
Dark Devise: Я затушил окурок и пошел в дом. На кухне одна только тетка Галя. Она варила что-то на плите. Дверь в комнату была плотно закрыта. Похоже, они с Темкой здорово поругались. Я вздохнул и сел на табуретку. На столе лежал какой-то полу разгаданный кроссворд, я тупо вглядывался в вырисованные квадратики, смысл вопросов до меня практически не доходил. Сколько я так просидел – не знаю, в какой-то момент дверь скрипнула и из сеней вышла бабушка с ведерком молока. - Что-то корова сегодня совсем мало молока дала... - покачала она головой. - На творог-то чуть останется. Она поставила ведро к печи и потянулась за чугунком. Галина Васильевна доставала банки из шкафа. А на холодильнике тикали старые часы. *** Он пропадал еще несколько дней. Мы практически не виделись, только за столом в обед или ужин. Он целыми днями где-то болтался, а я, переделав все возможные дела, откровенно пинал хуй. Тем вечером Темка еще не пришел, и я тупо пялился в телек, думая о чем-то своем. - Кость, там пришел к тебе кто-то, - крикнула мне с кухни тетя Галя. - На улице ждет. Я сполз с дивана и вышел, соображая, что уже не курил практически сутки. Спускаясь по деревянным ступеням, я ощупывал карманы джинсов в поисках зажигалки, но так и не нашел, зато нашел пару презервативов, которые, видимо, засунул по пьяни. На улице меня ждал Леха. Он сидел спиной ко мне на сваленных в высокую кучу досках рядом с домом. Уже с самого приезда я поглядывал на эту кучу, собираясь распилить на дрова, но руки никак не доходили. А Леха неплохо так присел, типа для него и свалены здесь, чтобы сидеть. Услышав шаги, он обернулся. – Здорово, Егор! Я пожал протянутую руку и опустился рядом на оказавшиеся немного влажными доски. – Ты это, там аккуратней, там гвозди, – хмыкнул он и достал из кармана сигареты. – Будешь? Я кивнул. А Леха улыбался. Пальма уныло вздохнула в своей будке и медленно, кособочась, подошла к нам, лениво помахивая хвостом. – Пальма, хорошая собака – Леха почесал ей за ухом и похлопал по линяющей холке. Псина энергичнее завиляла хвостом и улеглась у нас в ногах, сложив свою длинную угрюмую морду себе на лапы. – Старая уже, сколько ей? – Лет десять, наверно, – ответил я. – Старая. – Угу, – промычал Леха и замолчал, щелкая зажигалкой. – Сам-то как? – спросил он, наконец, и заметив, что я не совсем понял вопроса, добавил: – Ну, мы там покутили немного, помнишь? Ты как домой-то дошел? Мы смотрим - а Егора уже нет, мы думали ты того побежал, но ты так и не вернулся. Че, совсем хреново было, да? – Не, нормально, – я пожал плечами. – Дошел – Это хорошо, а то Таха вообще охуела сука! Думала ты на че обиделся и давай меня пиздить! Поверишь – нет, но, кажись, я ей опять предложение сделал. Не помню. А она говорит – сделал. Я че, ебнулся совсем?.. Он замолчал, а я не знал, что сказать. Ну что я мог сказать? Поздравить или, наоборот, посочувствовать? А Леха смотрел так на меня с прищуром своим, прикидывал что-то, а потом хлопнул так меня по плечу, что я едва не навернулся с досок. – Ты это, Кость, извини, если че, просто сам понимаешь, Натаха мне всегда нравилась. Просто думал, ты ее типа любишь ну ты и сам видел. Не вмешивался никогда. А тут ты уехал. Знаешь, как она убивалась. - Леха посмотрел в сторону. - Думала, ты, Егоров, жениться надумаешь на ней а ты, полуебок, умотал. Разве так поступают?.. Он сплюнул и посмотрел на меня. Мне было и так погано, не оттого, что он говорил - я ведь никогда не обещал на ней жениться, даже словом не обмолвился, не знаю, с чего она взяла, - но просто погано. Может, потому что она ждала? Или надеялась в тайне, а я не знал, или не хотел знать. Там, в городе, у меня была другая жизнь, и в ней не было места Наташке. Жизнь на другой скорости, зашкаливающая за скоростной передатчик, та, которая била по моим нервам раскаленным железом, но я жил и дышал этим, потому что не привык жить по-другому. А Наташка бы не смогла. Она была чутким ребенком, она бы сломалась. Но я не думал все это объяснять Лехе, ему не нужны мои сожаления. Впрочем, и вопрос-то он мне задал, похоже, не рассчитывая на ответ, потому что сидел ссутулившийся, не смотрел на меня уже, вертел в руках сигарету и думал о чем-то своем. – Знаешь, Егор, я как с армии вернулся, вообще на баб смотреть не хотел Я повернул голову, а он сидел все так же. Сломанным штыком, кровоточащим памятником вечной скорби. И я сидел и думал, как могло случиться так, что такой парень как Леха, мой Леха, ладный сильный парень, источник неистощимого оптимизма и веселья, душа нашей деревенской компании, вдруг стал таким? Изменился. Я знал, что армия меняет, что-то переворачивает, я знал это всегда, еще когда таскался в военкомат, собирая всякие справки, таская бумажки, что нельзя меня забирать. Мол, учусь. Не знаю, что именно задело меня во взглядах тех немногих ребят, что я там встретил. Возможно, это была какая-то усталость и опустошенность. Может, безнадега, а может, и просто пофигизм, но я понял, что попади я туда, я тоже изменюсь, что-то перевернется и встанет вверх дном в моем маленьком, детском, еще неопытном мирке. Возможно, я не буду осознавать это, но другие будут, так же как видел я в глазах тех парней. А Леха затянулся, сплюнул и опять заговорил. – А тут, сам понимаешь, Натаха. Она изменилась так, пила много. Я жениться-то не хотел, я баб вообще не хотел после армии, но тут подумал пускай будет, а то пропадет совсем. Ты-то не звонил даже, ну я и решил. Да и жениться уже пора было. Вот Рыжий уже второго ребенка имел. Ты не сердись, Кость, я ж не знал, что ты вернешься. Да и развод у нас уже случился, мало ли я там че ей сказал. Предложи ты сам ей руку и это, сердце, она еще тебя любит, небось, вон как выебывалась. – А чего вы так, а, Лех? – Чего? – он удивленно посмотрел на меня. – Ну, разошлись-то чего? – А – он почесал затылок. – Ну знаешь характерами не сошлись. Я улыбнулся. Такая фраза из уст Лехи. Парадокс. Метаморфозы в поднебесье. – Че, ты хочешь – а она нет, да? Дисбаланс в семье что ли? – я усмехнулся. Леха фыркнул как-то угрюмо. – Вроде того. Наоборот. И замолчал. Я тоже, как-то неправильно это звучало, что-то стремительно резануло слух. Молчание затягивалось. Он, похоже, опять задумался о чем-то своем. – Лех? – Блядь, заебали в армии, что-что! – выплюнул он. – То есть? – То и есть, блядь. В жопу ебли. Я не знаю, как впоследствии это повлияло на мое отношение к нему, наверное, никак. Но эта вещь так плотно засела в моем мозгу, что некоторое время я просто не мог принять этого Леху. Представить не мог Леху и то, о чем он говорит. Не мог он, не из тех, да и вид у него наш, свойский такой, сразу видно – нормальный парень. Без этих, пидрильских замашек. Даже потом, когда я пытался вспомнить подробности нашего с Лехой детства никак не мог вспомнить ничего, что бы объяснило эти Лехины заебоны. Что-то в этом образе не вязалось. Не видел я в нем пидрильской слащавости и приторности, пацаном он был вот и все. – А ты? – А мне нравилось. Я кивнул. Кивнул – это просто сказано так - «кивнул», а на самом деле это был не кивок, а целый обряд, священнодействие, приобщающее меня к этой его тайне, обряд святотатства, развращения человеческой души. И я принял это своим этим кивком, как будто ничего особенного он мне не сказал. Будто обычное это дело пидорасом быть. Высокий, сильный, с прессом каменным, помню, мы еще с ребятами проверяли у кого пресс тверже, квадратики считали Он у него красивый такой, двойной удар выдерживал: я да Колька сильно били, а ему хоть бы что. – Лех, а ты в Бога веришь? А он посмотрел на меня своими серыми теплыми глазами и сразу так отвернулся, пожав широкими плечами. – Не знаю, верю, наверное. – Он разглядывал свои руки, широкие ладони, пальцы длинные, мужские такие, не пидорские совсем. – Здесь все верят, без этого никак. А че у тя, горит? – Да не, так просто. Сигаретку дай. Я затянулся и почувствовал, что ничего, в общем-то, и не изменилось, что Леха - по-прежнему мой Леха. Что нормальный он парень. Что даже если кто-то и назовет его пидором, то только в шутку, да разозлившись, мол, урод какой. Мне стало легче, не знаю от чего: то ли от выкуренной сигареты, то ли от того внутреннего облегчения. Не знаю. Мне не казалось больше, что я падаю куда-то и вот-вот разобьюсь на мелкие кусочки. Была почва под ногами. Был Леха. Нормальный, мой Леха. Были доски, на которых мы сидели. И мир не перевернулся, небо не обрушилось, низвергая пламя ни на него, ни на меня. По-прежнему зеленела трава, а доски по-прежнему были влажными, и солнце, не взирая ни на что, заходило на запад. – Лех, а как это – мужиков любить? Он посмотрел на меня насмешливо так, что я язык прикусил. Зря я, конечно, спросил. – Не знаю, не хуже, чем баб, наверно. У меня и было-то в армии только, а чего? Я опустил глаза и задумался. – Да нет так, – я затянулся и посмотрел на Леху. Он смотрел на меня внимательно, и я отвел глаза. – Я в последнее время сам не свой, мне сны снятся. – Баба, мужик? Я помолчал и с трудом выдавил: – Пацан. – Че, зеленый совсем что ли? – Леха сплюнул и затушил сигарету о мокрую доску. – Типа того. – Погоди еще, может это так просто. Бабу лучше найди – Может. Он вздохнул и плечами пожал. Он не знает, что делать, а я тем более. – Леха, а ведь это все грех, – я затянулся и задумался. – В геенне огненной гореть будем. Как там говорится? «Мужчина, положивший с собой другого мужчину как женщину, достоин костра...» А, не боишься? Он передернул плечами. – Хуй с ним. Уже ничего не сделаешь, если только жопу бетоном залить. Я рассмеялся. Как-то легко с ним, как в детстве. – Точно. Позади, со стороны дома, послышался звук хлопающей двери и резвый топот по ступенькам. Я мог не оборачиваться, чтобы понять, что это был Темка. Внутри что-то сжалось и застучало звонкими молоточками. Я узнал его по солнечному запаху, запаху полевых цветов и детской невинности, такой трогательной, переливающейся ультрамарином и изумрудами. Я знал, обернись я в тот момент, то увидел бы его озадаченным, полным сомнений. Он застыл в нерешительности: стоит ли выдавать свое присутствие или незаметно проскользнуть в дом. И я не выдержал, я обернулся. Встретился с ним глазами. Он застыл на пороге в своей тонкой майке с какой-то смешной надписью и свободных шортах, из которых выглядывали острые мальчишечьи коленки. Его волосы трепетали от каждого порыва ветра, белобрысые, пшеничные. Он был смущен. Я подмигнул ему, заставив улыбнуться. Он всегда улыбался весело, задорно - так, что, глядя на него, тоже хочется улыбаться. Я махнул рукой, подзывая к себе. На миг улыбка замирает, на лице появляется совсем детское настороженное выражение. Тебе ведь было совсем не понятно мое поведение, Темка, мы ведь с тобой и не говорили совсем в последнее время. Но ты не один такой, я сам себе удивляюсь. Не знаю, зачем я тебя подозвал. Наверное, это был самый рискованный шаг в моей жизни, самый опрометчивый и опальный, самый дорогой. Шаг - а дальше обрыв. Либо учись летать, либо падай. А ты нерешительно переступаешь порог и бежишь по траве - босиком, перепрыгивая через мелкие колкие камушки. Наконец ты стоишь рядом, смотришь на меня вопросительно, но я молчу. Тогда ты говоришь сам: – Ты бабушку не видел? Я бросаю короткое "не-а" и одним движением опрокидываю тебя себе на колени. Ты брыкаешься и норовишь меня укусить, но мне ли тебя не удержать? Я со смешком треплю твою светловолосую макушку. В знак примирения, не иначе. Ну совсем еще ребенок, ну для чего он мне? Я игриво натянул футболку ему на голову и спихнул с колен. Он разозленно зашипел на меня, поправляя футболку, но в его глазах не читалось обиды. Чистое раздражение. Такие взгляды обычно пускают младшие братья на старших, получив шуточный подзатыльник, тем самым показав, кто главный. Леха понимающе посмотрел на меня, потом на Темку. Улыбнулся. – Я видел ее, как сюда шел. Она с бабкой Маней, соседкой, на скамейке сидела, сплетничали опять. Кстати, мы так и не познакомились Я Леха. – Он протянул Темке свою широкую лапищу. – Тема, – все еще пыхтя от досады ответил он. Но улыбнулся, как только Леха крепко пожал его худенькую ладонь. – А по батюшке как? – Леха с задором прищурился, и я с удовольствием в тот момент отвесил бы ему звонкий подзатыльник. – Евгеньевич, – сказал Темка из-под своей взъерошенной челки. – Приятно познакомиться с Вами, Артем Евгенич. – Ага, – Темка заулыбался. – Я тогда побежал. Он выбежал за калитку, постояв еще несколько секунд с нами, как бы ожидая чего-то. Проскочил как солнечный зайчик, игриво ударив в глаза. Ускользнул как легкий весенний ветерок. Унесся ураганом, пламенем белобрысых волос и вихрем зеленых камней. Ты так стремительно ворвался в мою жизнь, что я не успел удивиться. Ты так легко нарушил ее спокойствие, константу ее абсурда, что захотелось просто жить. Мы с Лехой сидели молча минут десять, докуривали. – Хороший пацан, – вдруг сказал Леха. Я кивнул. – Зеленоглазый. – И добавил: – Ты с ним помягче, Егерь. Я потушил сигарету. Солнце уже садилось, и на горизонте алело кровавое зарево. Здесь, в Тверской, поздно темнеет, белые ночи и все такое. А вот красный закат не редкость. Стариковские приметы говорят, что красные закаты к непогоде, а я вот не верю в такую чушь. Сколько не было этих закатов красных, ни разу погода не испортилась. Много таких баек в народном фольклоре, но не верю я. Я практик и скептик, дайте мне сводку о прогнозе на завтра – поверю, а так Не трудитесь заморачивать мне голову, иначе я начну убеждать вас в том, что Земля стоит на трех китах. Впрочем, думаю, вы и сами это знаете, не так ли? Леха предложил пойти с ним попить пива, но я как-то был не в настроении пить, а пить пришлось бы обязательно. Одним пивком с Лехой не отделаешься. Я побрел в дом, где опять сдобно пахло пирогами. Похоже, тетя Галя вновь решила побаловать семейство. Я плюхнулся в кресло и потянулся за ноутбуком. Удивительно, но работать я могу очень долго, не отрываясь ни на обед, ни на ужин. Помню, я написал курсовую за день. Сам писал, интерес такой спортивный, смогу или нет. Смог, написал. Но эти два дня я кроме курсовой и не думал ни о чем. Не знаю, кажется, я не услышал, как дверь приоткрылась, а понял, что в комнате я не один только после того, как кто-то присел осторожно на подлокотник и уткнулся подбородком мне в плечо. Я поднял глаза. – Ты чего, Тем? – Ты больше не сердишься? - спросил он. Я нахмурился. - Ты это о чем? Он поглядел на меня как на полудурка. - Ну, тогда... помнишь?.. Я думал, ты на меня злишься, ты со мной совсем не разговаривал. - Я... - Я хотел что-то сказать ему, но просто не нашел слов. - Нет, Тем, нет, конечно. Проехали. Он улыбнулся и, помолчав, снова потянулся ко мне, но, поймав мой взгляд, просто улыбнулся и опустил глаза: - Ты лучший! Я хмыкнул. Но не успел я отвернуться, как Темка тут же чмокнул меня в щеку и отскочил от дивана, улыбаясь от уха до уха. Я ничего не сказал. Не бить же его, такого худенького и игривого. Все равно что ругаться на котенка за то, что тот растрепал клубок ниток. – Молодежь, пельменей хотите? – послышался с кухни голос бабушки. Я вздрогнул, наконец, отделавшись от дурацких мыслей. Темка выскочил за дверь по стеночке. Молодежь хотела пельменей. – Идите, стынут же. Мы столкнулись с Темкой у рукомойника. Темка вставал на цыпочки, чтобы долить в бачок воды из ковшика. Он тянулся, и от того, как чуть задиралась его майка на спине, как он прогнулся, мне вдруг отчаянно захотелось ущипнуть его за задницу. Он вдруг глянул на меня из-за плеча, и по спине побежали мурашки. Я определенно сходил с ума. Бабушка поставила перед нами тарелки, а сама пошла в комнату отслеживать события очередного своего сериала. Галины Васильевны не было, должно быть, ушла к соседке - тете Кате. А мы уселись уплетать кулинарные изыски нашей бабушки. Темка жмурился от удовольствия и посматривал на меня, словно знал какую-то ужасно неприличную тайну. Тайну, пропахшую апельсинами и молоком, запахом скошенной травы и речной тины. А затем он вдруг запрыгнул ко мне на колени как ручной зверек. Он не ерзал, не двигался, даже, казалось, не дышал. Я прикрыл глаза и призвал зелено-солнечную космическую силу, чтобы подавить реакцию своего организма на близость с неусидчивым живым существом на моих коленях. Первое время я боялся пошевелиться, но вскоре уже кормил его с рук, а он улыбался и ловил каждое мое движение. Когда входная дверь скрипнула, и в дом вошел дед, громко кашляя своим хриплым кашлем, Темка даже не попытался спрыгнуть с меня, все так же сидел и улыбался. А я улыбался в ответ. – Помирились, ребятишки? А чегой-то ты взобрался на него? Или своей тарелки нет? – усмехнулся дед, с прищуром глядя на Темку. – А у него вкуснее, – тут же ответил ты, снимая ртом пельмень с моей вилки. Я улыбнулся, мол, ничего не поделаешь. А дед все бубнил себе под нос, залезая на лежанку: – Эх, молодежь, дать бы вам крапивой по голой жопе. Вкуснее – не вкуснее. Что поставлено – то и ешь, не хошь – уходи со стола. Знаешь, твои щеки залил такой мягкий румянец, что мне захотелось попробовать его на вкус, но я силой воли сдерживался, ссаживая тебя со своих колен. Трехцветная Маргарита тут же заняла его место, требуя своей порции. А следующее утро ты разбудил меня легким касанием своих губ к моей щеке. А когда я открыл глаза, ты прижался ко мне всем телом и тут же отпрыгнул ловкой пружинкой. Если бы я успел поймать тебя, я свернул бы тебе шею. В комнату заглянула тетя Галя и велела тебе не мешать, а ты только кивнул, но не двинулся с места. Ты знал, что я уже не сплю. Ловил крошечным зеркальцем солнечные лучи, бившие через распахнутые окна, направлял на мою подушку и улыбался. Я морщился и прикрывал рукой глаза, маленький чертенок запрыгнул ко мне на кровать и начал осторожно кусать мое плечо, пользуясь моментом пока я еще полностью не проснулся. Мысленно я сжимал его тощую шейку рукой, но удушье от этого было не у него – у меня. *** Я даже не успел оглянуться, как вся моя жизнь перевернулась вверх дном. То, что я считал неправильным, осталось неправильным. Но я менялся, чувствуя в себе эти медленные метаморфозы, словно гусеница превращался в нечто с крыльями и цветастой расцветкой. Вряд ли это замечали окружающие, но я менялся. Ты менял меня, Темка. Мои стереотипы ломались так легко и непринужденно, с таким приятным хрустом, что я сам себе удивлялся. А может, не было их, этих стереотипов? Может, это я сам подстраивался под общий правильный ритм нормальной жизни? Я боялся быть ненормальным? А ты? Ты боялся быть ненормальным? Нет, ты идеален, это остальные в сравнении с тобой размалеванные куклы. Серая масса. Никто. Толпа безликих, безглазых и безротых серых созданий, которые хотят уничтожить все, что отличается от них – задушить, затоптать, изгнать. Тысячи безликих клоунов и нераскрашенных елочных игрушек. Буратино, Буратино, Буратино с длинными носами. А потом мы почти весь день проиграли в компьютерные стрелялки, лежа рядышком на чистых, чуть потертых тканых половиках, пропахших молоком и дымом. Даже бабушкины мыльные оперы нас не отвлекали. Ты был невероятно счастливым! Чистый абсолют, концентрированный андроген. Я навсегда запомнил твои широко распахнутые зеленые глаза, длинные ресницы и выражение неподдельного детского изумления на лице. Посмотри кто со стороны, любой бы прочитал эти зеленые искорки в его глазах. Они светились, они горели, они мерцали уральскими самоцветами на снегу. Он кусал губы и щурился как котенок на ярком солнце, фыркал и сдувал белобрысую челку с глаз. Его быстрые пальчики скакали с одной клавиши на другую. Я наблюдал за ним с каким-то отстраненным любопытством. Тысячи раз играл в эти игрушки с приятелями, но тогда меня впервые интересовало не то, что было на экране, а то, что творилось здесь – в непосредственной близости, в моем космическом пространстве, в пространстве вытянутой руки. В небольшой светлой комнатке. В деревеньке под Тверью. В нашей солнечной системе. В нашей галактике. Рядом. Вдруг с улицы послышались какие-то звонкие голоса, а потом кто-то - громко так - крикнул Тему. Он вздрогнул, поднявшись с пола, подскочил к окну. Затем улыбнулся, кивнул, выбежал на улицу. А спустя пару минут вернулся, немного насупившийся и с виноватыми глазами. – Меня ребята на речку костер жечь зовут, а я не хочу. Хочу с тобой, – смущенно сказал он, а я рассмеялся и потрепал его по волосам. – Забей, Тем, иди. Он жалобно посмотрел на меня. – Костя. Я улыбнулся. – Чего тебе еще? – Мне идти? – Хочешь – иди, не хочешь – не иди. – Я пожал плечами и опять уткнулся в голубой монитор. – Я не хочу, но я должен. Ребята обижаются, что я с ними мало общаюсь. – Значит, иди. – Я посмотрел на мальчишку. А он прикусил губу. - Тем, ты от меня чего хочешь? – Я пошел тогда, – резко сказал он и вышел, захватив с собой полосатое полотенце. Обиделся. ***

Dark Devise: Я сидел на кухне и разглядывал старые, еще советские, обои. Из-за тускловатого освящения мне иногда казалось, что незамысловатый рисунок меняется, изламывается под непонятным углом, и тени, скользящие по стенам начинали приобретать какие-то инопланетные значения, виртуальные облики. Если прищуриться, можно было уловить силуэт балерины, изящно выполняющий балетные па, где-то сбоку, в профиль, одним своим кривым глазом ехидненько на меня поглядывал крошка Цахес – так мне казалось. Наверное, так оно и было. Бабушка с тетей Галей неспешно переговаривались, с печки слышались покашливания деда, Маргарита тщательно намывалась рядом со своим блюдцем – словно хотела оттереть свои счастливые пятна, а за окном темнело. В деревне очень рано темнеет. Не так как в городе, совсем нет. Светло здесь только в июне, когда в Ленинграде белые ночи. Да, эти чудеса природы и сюда доходят. Вот только интерес к ним здесь не тот. Никто не съезжается сюда смотреть на светлое ночное небо. Никаких туристов, пересекших океаны, чтобы лицезреть северные игрища, достопримечательности русско-европейского лета. Наверное, здешние жители даже никогда не задумывались об этом. Возможно, они думают, что так и должно быть, а может, им просто нет дела. Парадокс. Сельский менталитет. Поминки души. – Ой, что творится! Говорят, пенсию повысят на сто рублев, а хлеб в магазине подорожает что творится, скажите, пожалуйста, – вздохнула бабушка. – Эво, дочка Авсеева Тимохи, Светка, живет с каким-то хахалем, из Москвы приехамши. А у самой муж, да дети! Стыд-то какой! Ох–о–хо а главное-то, Марья Гавриловна, соседка наша по хутору, скончалась. Гала, представляешь, это та, к которой мы еще на именины месяц назад ходили! Что творится, что делается! Хоронить пойдут завтра, на поминки приглашают, надо сходить, помянуть покойницу. – Конечно, надо сходить. Как же она так? Молодая же, а? Лет пятьдесят? – удивилась тетя Галя. Бабушка пожала плечами. – Да вот, приступ, говорят. Не знаю. Я-то говорю, что другие говорят – Ужас-то какой, вот так живешь, а потом раз – и все. Меня уже тошнило от этих разговоров. Почему, например, нельзя было отделаться фразой: «Умерла Марья Гавриловна, завтра хоронить пойдем». Зачем вечное перемывание костей?! Хорошо хоть Темки нет, пришлось бы ему выслушивать эту муть. Зато тетка Галя опять нервничала. – И куда Темка запропастился?! Я же предупреждала – не долго! – Она отошла от окна. – Надо же ему рубашку погладить, в чем пойдет? – Брось, Гала, не надо молодежь туда тащить, – прохрипел дед, слезая с печки. – Не их это дело – покойники. И знать таких, наверное, и не слыхивали. А, Костик? Слышал про Марью? Я покачал головой, пытаясь вспомнить, но так и не смог. – Во, вишь, не знает. Зачем тогда? – сказал он. – А Темке вообще нечего там делать, малой совсем еще, чтоб на смерть-то глядеть. Бабушка вздохнула. – Дед, чай с пирогом хошь? – Не, мать, пойду к себе на «фазенду», – сказал он и поплелся на веранду. Спал он в последнее время только там. – Ох, надо уж и спать идти, – зевнула бабушка. – Завтра вставать рано, пусть эти спят. Тогда, Костик, мы с теткой Галой к шести придем, наверно. Ну, а если нет, то калитку открой, да загон. Корова и овцы с поля придут, ты за ними и закрой сразу. Это если мы не подойдем. Я кивнул и пошел в комнату. Вечер как вечер. Из десятка таких же вечеров. *** Я сквозь сон слышал, как за дверью, в коридорчике, возились тетка с бабушкой, собираясь уходить, потом что-то кому-то сказали, и хлопнула дверь. Я прикрыл глаза и опять провалился в полудрему. Мне снились скачущие и танцующие польку овцы. Почему-то зеленые, а потом их разогнал большой зубастый слон и тоже зеленый. Овцы бегали везде, прыгали, веселились, особо продвинутые курили душистый кальян, источая серую полудымку, туман, который постепенно окутал все, и сквозь этот туман я чувствовал какое-то непонятное движение рядом. Когда я проснулся, обнаружил у себя под боком свернувшегося в калачик Темку. Мне показалось, что он спал, хотя, сложно было сказать точно. Маленький - он был похож на ангела, спустившегося с неба, чтобы подловить Константина Егорова на недостойных мыслях и отправить в ад, запечатлев клеймо «грешник» нежным поцелуем в губы. Но пока он спал и не мог ничего сделать. Пока я был в безопасности. Я мог еще сбежать. Но вот он медленно продирает сонные глаза и рассредоточено смотрит на меня из-под светлой челки. С добрым утром, Маленький принц! Как тебе спалось? Ты побывал на стольких планетах, как тебе наша маленькая зеленая планетка? Зеленая как твои глаза, она тебе не могла не понравится Но зато она похожа на большой закоренелый баобаб - их здесь много, все и не сосчитать. Поэтому она и зеленая - планета наша, малыш. – Привет, – сказал Темка и опустил ресницы, боясь, что я сейчас спихну его на пол за такие фокусы. Но я-то знаю, что это он подлизывался так после вчерашнего. Характер показываем - да ради бога. Мне от этого ни горячо, ни холодно, но Тема, похоже, думал иначе. – Ага, – я прочистил горло. – Заснул что ли, Тем? Во сколько встал? – А? Да – он сосредоточенно тер ладонью глаза, и моя улыбка невольно стала шире. - В шесть. – Ну, ты даешь, – я засмеялся, и он тоже неуверенно улыбнулся. – Ну, подъем, что ли – и в подтверждение этим словам откинул одеяло. Темка замялся. Он прикусил губу и смотрел куда-то вниз. Я понял только когда проследил за его взглядом. Это утро не было исключением. Как бывало нередко – стояк. И второй раз на Темкиных глазах. Я не успел подумать, что он об этом подумает - я заметил, как он смотрит на мои вздыбленные трусы изумленными глазами и кусает губы. Я не знал, что делать: то ли накинуть одеяло обратно и подождать, пока он сам спадет (что маловероятно), либо пойти в туалет и снять его собственноручно (что выглядело бы, по меньшей мере, глупо). Артем решил за меня эту проблему. Он поднял на меня глаза и, покраснев, смущенно спросил: – Можно потрогать, Костя? Дыхание перехватилось жгутом. Не знаю, что на меня нашло тогда, но я, сглотнул ком в горле и кивнул. Темкино выражение лица стало сосредоточенным. Он облизал обветренные губы, как перед чем-то важным и волнующим, как перед экзаменом, и пододвинулся ближе. Но что-то щелкнуло у меня голове, как будто повернули рубильник - я тут же отскочил, натянул на себя одеяло и выматерился. Темкина рука замерла в воздухе, он поднял на меня глаза, и его рука как-то неестественно упала. Бессердечное чудовище, беззащитное чудо. Знаешь, что ты наделал тогда, малыш? Растоптал своими кедами все узоры в моем разноцветном калейдоскопе, разбросал на крохотные беспорядочные осколки все, что я собирал так тщательно. Принципы и морали. Разворотил мой священный алтарь. Здравый разум помахал ручкой и вылетел в форточку, задев восточные бубенцы. Но вряд ли ты знал об этом, Темка. А если бы знал. Ты бы остановился? Что бы ты ответил мне, мое сияющее Солнце? Но ты не остановился, ты лишь напоследок изо всех своих силенок пнул мой покореженный островок благоразумия. И, как ни странно, он рассыпался, раскололся и рухнул а ты звонко смеялся. Знаешь, я люблю твой смех. Я готов слушать его вечно. Я хочу, чтобы ты смеялся для меня. А тебе не было дел до моих островов. Наивный малыш, я влюбился в тебя, сам того не подозревая. Но тогда ли, когда в тумане терпкой Столичной я устраивал тебя на своих коленях, или же раньше, завидев в дверях светло-русую кокетливую макушку? Сотни миллионов людей на этой грешной Земле, сотни тысяч девушек и женщин, о которых могли бы быть мои мысли, но по иронии судьбы мои мысли о тебе, парень. О тебе, Темка. Я влюбился в робкого котенка, в ребенка со светлыми глазами и взглядом цвета марихуаны, дозы ЛСД, андрогена в крови. Мой наркотик. Запретить такие глаза! Запретить такую улыбку! Почему доблестное правительство еще не издало божественных законов?! Почему они терпят надругательство над моей разодранной душой? Ты – соломенная челка, острые коленки и мягкая улыбка. Ты – меленький, робкий и смущенный. Таким я запомнил тебя навсегда. Твою солнечность. Твои зеленые глаза. Два зеленых солнца. Ты поглотил все мои мысли, запретил думать обо всем на свете кроме себя. А не была ли твоя бабка шаманкой, Тема? Не летал ли твой дед по небу, не собирал ли звезды в мешок? Ты вертел головой, Темка, ты смеялся, а я целовал тебя в пупок и рисовал на твоем животе созвездия далеких галактик. *** - А что я такого сделал, Кость? – спросил он робко и поджал коленки к груди. Я выдохнул и сосчитал до десяти, чтобы не сорваться и хорошенько не врезать мальчишке. Но разве это выход? Я не мог врезать себе, хотя определенно стоило бы. А потом собрался, провел ладонями по лицу, и в голове даже неожиданно появилась какая-то невероятная ясность. - Не делай так больше. Темка посмотрел на меня. - Как? - Никак не делай, понял? Иначе я за себя не отвечаю. Твою мать, - сквозь зубы добавил я. Он кивнул и медленно опустился на подушку. Я не смотрел на него. В какой-то момент мне даже показалось, что одеяло вздрагивает, но мне так только показалось. Потому что спустя пару минут Темка приподнялся на локтях и спросил: – Кость, то, что мы делаем – это плохо, да? У меня опять ком в горле вырос. – Я не знаю, заяц. – Очень хотелось курить. - Тебе разве не кажется, что это плохо? Он пожал худенькими плечиками и поднял на меня глаза. – Не знаю, я об этом не думал, – и немного помолчав, сказал: – Многие считают это неправильным, да? Я рассеянно потрепал его по золотистой макушке. Что, черт возьми, я делаю?! Что, черт возьми, делает Константин Егоров?! Развращает малолетних?! Это срок, товарищ Егоров, да немалый срок. Да и на зоне не любят таких как ты. Плевать. Delete. Плевать? Что я делаю с тобой, Темка? Зачем я рушу твое безоблачное детство? Безротые не допустят «этих извращений»! Растопчут, разорвут, заклюют длинными носами! Какую кашу я заварил в твоей весенне-ветреной голове? Разве можно вот так – раз, и все изменить? Ты то, что называют чудом, но даже ты не можешь сотворить эту гребаную машину, что управляет временем. Даже ты, Темка. Если бы можно было, то я вряд ли бы нарушил спокойствие черной ямы деревни своим парадоксальным присутствием. Если бы я знал тогда Я бы никогда не допустил нашей встречи. А что делаешь со мной ты?.. – Знаешь, Костя, – прошептал вдруг Темка, – мне страшно. Если это плохо, то зачем тогда есть? Зачем тогда есть Я? Ответов я не знал. *** Когда мне было лет пять, я любил ливни. Я любил сидеть на подоконнике по ту сторону от дождя и выводить на стекле какие-то едва различимые символы. Нет, я не рисовал на стекле, это неблагодарное занятие, но я баловался, возился, экспериментировал. А после дождя, выскакивал на улицу – на промозглую, пропахшую сыростью и озоном улицу, в открытых советских сандалиях и тоненькой болоньевой курточке. Я перепрыгивал через образовавшиеся полноводные ручейки на земле и сооружал из бумаги двухмачтовые кораблики. Они плыли, переваливаясь с боку на бок, и никогда не тонули. Как же мне хотелось посадить Темку, так доверчиво устроившегося на моей груди, в этот кораблик и отправить в свободное плавание. Навстречу солнцу и ветру, навстречу закату и звонким китайским колокольчикам, далеко-далеко, подальше от таких извращенцев как я. Я бы дал тебе цветные мелки, и ты нарисовал бы на своем кораблике орудия. Никто бы не посмел приблизиться к тебе, Темка. Темка! Отпусти меня. Я сам отпустил бы тебя, если бы был уверен в том, куда тебя отпускаю. Незваный гость постучался в дверь. Темка вздрогнул и испугано вскинулся на меня. Увлеченный собственными мыслями, я не заметил, как он заснул. Стук повторился, и Темка спросонья выше натянул одеяло, до самого подбородка. Я натянул джинсы, вышел на кухню и крикнул «открыто». Дверь распахнулась и в дом вошла тетя Валя, наша деревенская почтальонка. Она своим размашистым шагом пересекла коридорчик и уставилась на меня. – Ты чей буш-то? Баба Шура где? – в лоб спросила она. Видимо ей показался странным мой помятый вид. – Бабы Шуры нет. Я ее внук, – сказал я. – Костя. Тут тетка расплылась в улыбке, ее глаза уже не сверлили меня взглядом, она добродушно причмокнула языком и покачала головой. – Эво, ты вымахал-то! Я ж тебя маленького помню! А чёй-то у тебя в ушах-то блястит, никак серьги?! Я пожал плечами и кивнул. – Эво Модно у вас в городе что ли? – Не дождавшись очередного кивка, она начала сыпать вопросами, на которые я вежливо отвечал, не переставая думать о Темке, который, наверно, сейчас растерянно вслушивается в наш дурацкий разговор. – А я чего пришла-то?! Телеграмма вам. Ты распишись, сынок, вот здесь ага, и здесь. Все, побежала я тогда. Бабке Шуре привет передавай! Она прошла по коридору и с любопытством деревенской сплетницы заглянула в комнату, может быть, удостовериться, что бабы Шуры нет, а может из простого любопытства, не приехал ли кто еще. – Никак девица у тебя там, Костик? Ой, все-все, молчу, не буду мешаться у вас тут, я побежала. Привет бабе Шуре. И она хлопнула дверью, помахав мне на последок. Темка ждал в кровати, весело поглядывая на меня из-под одеяла. Я улыбнулся ему в ответ и нагнулся над ним. – Прячешься, «девица»? Правильно делаешь Знаешь, как лошадки кусаются? Темка звонко смеялся. Вертлявый заяц. *** К обеду мы выбрались из кровати и уже резались в какой-то очередной квейк. Тетя Галя с бабушкой вернулись вовремя. Поэтому мне даже не пришлось открывать загон, не могу сказать, что для меня это не было своего рода облегчением. С приходом бабушки и тети Гали появилась какая-то живость и суета в доме, так, как обычно становится, когда в помещении много народа. Но это не было суетой в полном смысле, каждый занимался какими-то хозяйскими делами, разговаривая, сплетничая. Не было уже той зачарованной томной атмосферы, когда мы были с Темкой одни, зато было что-то другое: взгляды, мимолетные улыбки, война коленок под столом. А потом пришел дед с веранды, полез на печку и начал расспрашивать бабушку и тетю Галю о похоронах, кто был, да как все прошло. Я удивлялся, когда это похороны стали центром местной тусовки? Местом проведения общественных мероприятий? Глаза деда горели жадным любопытным огнем. И было не понятно – почему? Неужели здесь настолько все обыденно, что даже чья-то скоротечная кончина становится поводом для разговоров. Неужели это я только ничего не замечаю, тот, кто только окунулся в эту деревенскую, мелкопоместничью жизнь? – Кузминишна была со снохой – рассказывала бабушка. – Муж-то Катькин совсем от рук отбился, обпился да драться полез с Румыновым сыном. Эво, срамище-то! На похоронах-то! – возмущалась бабушка. А я удивлялся, а не Сашка ли это Румын? – Да Катерина-то сама виновата, нужно было последить за своим – Да уж как же усмотришь? Молодежь ведь! – рассмеялся дед с печки. – Молодые еще следить-то. – Вот уж что есть, то есть, дед, – вздохнула бабушка. Маргарита согласно чихнула, прижав уши, и отвернулась. – Тетку Валю сегодня встретили, обратно-то шли. Говорит, Костик тут уже и девицу в дом привел. Секисом, говорит, занимались. Темка сидел за столом и размазывал по тарелке пюре. В общем-то, мы и не поели-то как следует сегодня, так, кусочничали. Вот тетя Галя и усадила его получать полноценный обед и ужин зараз. Темке пюре не нравилось, и он всеми силами давал ей это понять, размазывая по тарелке, подчерпывая жидковатую массу и плюхая обратно. Тетя Галя злилась и строго говорила ему не кривляться. – А, Костик? Нехорошо это! – расстраивалась бабушка. – Что нехорошо? – улыбнулся я. – «Секисом» заниматься? Или девушек приводить? Темка хрюкнул и, поймав острый взгляд матери, уткнулся в свою тарелку. Мне очень хотелось вывалить это пюре в мусорное ведро. – Нехорошо дома этим заниматься, – сказала тетя Галя. Я удивился. – А где же прикажете этим заниматься? В бане и по пятницам? Галина Васильевна фыркнула и промолчала, зато дала подзатыльник Темке и велела «сейчас же доедать». У меня все внутри напряглось, не знаю, как я высидел на месте, от напряжения у меня свело скулы. А Темка ссутулился, прикусил губу, но упрямо водил пустой ложкой по уже остывшему месиву. – Я надеюсь, Артема дома в это время не было? – нахмурилась она. – Я гулял, – буркнул Темка, не поднимая головы. И я кивнул. – Темочка, не хочешь – не ешь, может, тебе пирожков спечь? – спросила бабушка, не обращая внимания на гневные взгляды тети Гали. Темка отрицательно замотал головой и выскочил из-за стола, даже не оглядываясь Галину Васильевну. – Кстати, о баньке, – оживилась бабушка, убирая посуду. – Дед, ты когда нам баньку стопишь? Погреться охота, а то ведь своя-то лучше, чем заводская. – Так свою еще стопить надо - причмокнул дед. – Ничего, как Темкин батя приедет, тогда и стоплю, – ответил дед. – Дык, эво, Андрюша завтра приезжает. Телеграмму-то Валя принесла. Андрюша пишет, что ночным поездом выезжает. Завтра днем будет. Плохо ночью-то ехать. – Молодым-то нормально, это нам старикам не заснуть, – проворчал дед. Бабушка вздохнула и начала разводить тесто. *** Темкин отчим – мой дядя приехал на следующий день днем. Высокий угрюмый мужчина средних лет в очках. Я его никогда не видел, но мать мне про него что-то рассказывала в детстве, что я, конечно же, напрочь забыл. Он не был улыбчивым и разговаривать особо не рвался. Но эта его нелюдимость обычно пропадала при появлении жены. Галина Васильевна была катализатором его социальной активности. Он выполнял беспрекословно все, что она ему говорила. И чем больше я находился в его обществе, тем больше он мне не нравился. Но Темка был доволен, только что не мурлыкал от удовольствия. Стыдно сказать, но я даже приревновал Артемку к этому Андрею Павловичу. Глупо, конечно, какие права я имел на него? Должно быть, Темка чувствовал это, потому что при каждом удобном случае подбегал ко мне, садился рядом, смотрел, что я делаю, или рассказывал что-то. Он не делал ничего такого, чего бы не должен был делать, но в его присутствии все менялось – как будто само его наличие рядом было чем-то совершенно непристойным. Иногда он стеснялся меня, иногда болтал без умолку, иногда молча наблюдал. Иногда мы с ним цапались из-за какой-то ерунды вроде того: «Тем, принеси молоток», - «Я тебе не носильщик», - «Это не просьба была. Я сказал - принеси», - «А что мне за это будет?», - «Тогда не мешайся блядь под ногами», - «Прости, Кость, я принесу», - «Не надо. Свободен». И тогда Темка мог дуться полдня. А иногда приходил и тыкался мне лицом в живот, или голова его мне «случайно» на колени падала. Сначала напряженно лежал, а убедившись, что бить не буду, расслаблялся. Он любил, когда ему волосы перебирают. Дед, как и обещал, начал топить баню. Мы с Темкиным батей натаскали воды, и оставили баню настаиваться. К середине вечера она уже была практически готова. Бабушка тем временем варила свой потрясающе-вкусный красный борщ, который я в детстве мог лопать литрами. Тетя Галя пошла за скотом. А Темка валялся в гамаке под яблонями и смотрел, как мы таскаем воду для бани. Сначала он тоже вызвался помогать, но батя сказал, чтобы он не мешался под ногами, поэтому ему ничего не оставалось, как сидеть без дела. Ох, уж лучше бы он действительно поделал что-нибудь, только бы не смотрел так на меня. От его взгляда у меня мурашки бежали по коже. В общем-то, смотреть, может быть, и было на что. Футболку я снял, потому что жарко, да и воду из колодца таскать – по-любому хоть немного, но расплескал бы. А Темка все на меня глазел, то на грудь, то на живот, от этого в жар бросало, я даже ведро боялся опрокинуть случайно. А подойти я не решался. Только потом, когда все дела сделали. Но он уже книжку читал какую-то. Я залюбовался им, как каким-то диковинным цветком: сосредоточенный, опустил голову, а ресницы подрагивают. Я не хотел мешать ему, прерывать это маленькое чудо, но он сам поднял на меня глаза, а потом хитро так улыбнулся и потянул за руку. Я рухнул в гамак, чуть не придавив Темку, а он смеялся и обнимал меня руками и ногами. – Эх-ма, давайте в баню собирайтесь, кто там пойдет первый? – спросила бабушка, стеля на стол чистую белую скатерть. – Галь, Андрюша, идите попарьтесь. Сейчас пар-то сильный, хорошо натопили. Мы-то последними пойдем, на старости лет какой уж там пар, – рассмеялась бабушка. – Не, мы потом, чуть поостынет, Андрюша такой жар не очень терпит, – послышался голос тети Гали из комнаты. Понятное дело – засела за сериал. – А, ну так Костик пускай идет, – сказала бабушка и заглянула в комнату, где я разогнал почти всех квейковских уродов. Темка свернулся в кресле и снова читал эту свою книжку. Я так и не удосужился поинтересоваться, что за книжка такая. – Мм? – промычал я, лупя по кнопкам. – Чего, ба? – В баню, говорю, первым пойдешь? А то все жары испугались. Я пожал плечами и кивнул. – Давай тогда, убирай свою машину и собирайся, – сказала бабушка. – И этого возьми, – тут же добавила Галина Васильевна, кивая на Темку, – пускай тоже прогреется, а то как набегался позавчера, так носом все хлюпает. Заболеет еще, – проворчала она. Темка поднял на меня глаза и покраснел. Такой красивый, когда краснеет. *** В бане было так натоплено, что дышать невозможно. Даже в предбаннике становилось жарко. Темка нерешительно сел на лавку и, казалось, не знал, что ему делать. Я решил не смущать его, быстро стянул с себя одежду и шагнул в парилку, сказав, чтобы он раздевался и тоже шел. Не знаю, как долго он там возился, но в итоге появился в дверях как маленькое весеннее божество. Я старался не пялиться на него так откровенно, но ничего поделать с собой не мог. Он, видимо, поймав мой взгляд, обхватил себя за худенькие плечи и присел на краешек полога. А у меня перед глазами все еще стоял его точеный образ: длинная шея, тоненькие ключицы, острые лопатки с маленьким шрамиком на левой, узкая талия и ниточка выпирающих позвонков по спине. Я старался не думать об этом, пока не завелся слишком сильно, но ведь он сидел так близко, такой застенчивый - всего лишь протянуть руку и Он вздрогнул. Когда я дотронулся до его плеча. – Забирайся на полог, парить буду, – сказал я, опустив глаза. Темка кивнул и полез на верхнюю полку. Я встряхивал веник. – Ложись, давай, на живот. Спину сначала. Темка посмотрел на меня и лег, как я ему сказал. Эта его покорность сносила крышу. Я несильно взмахнул веником, и он со смачным шлепком опустился на Темкину спину. Взмах – и поясница, взмах – и попа (Темка вздрогнул от удара, и что-то тихонько пробормотал а может мне показалось). Теперь веник ходил по худенькому тельцу ходуном, а Темка уткнулся носом в свои вытянутые руки и жмурился. И лопатки его острые ходили ходуном. Гибкий такой, дрожащий. Когда он начал всхлипывать, я решил, что слишком сильно его хлещу - вдруг царапнул где. Я отложил веник и провел по его спине ладонью – вроде бы ничего. Но Темка вдруг замер и перестал всхлипывать. Значит, ему просто не нравится, а он зачем-то терпит. - Ладно, спускайся тогда и мойся. Темка приподнялся на локти и колени, потом обернулся и посмотрел на меня. Его личико покраснело все, а губа была прикушена. Я не понял сначала, в чем дело. А потом перевел взгляд вниз и сам покраснел, наверное. У Темки встал - ровненько так, красиво. И ему было стыдно за это. Я понял, что у меня у самого сейчас встанет, шагнул к нему и, не долго думая, вернее - думая не тем, обхватил его торчащие десять сантиметров рукой. Медленно начал двигать кулаком, вглядываясь в горящее личико. Ресницы его были полуопущенные, а дыхание сбилось к чертовой матери. Похоже, первый раз у него это. Но вдруг он прогнулся весь в пояснице, дернулся и с мяуканьем кончил мне в кулак. Потом обмяк весь и, приподнявшись, обессилено повис у меня не шее. - Что же это, а, Костенька? – всхлипнул он несчастно. - Пидорас ты, Темка, - хмыкнул я. – Вот что. *** Продолжение следует.

3.
Dark Devise: *** А потом мы пошли в избу и пили чай с вареньем. У Темки ноги заплетались и подкашивались, когда мы вышли из бани, поэтому я просто взял его на руки и понес до дома, а он только расслаблено улыбался и клевал носом мне в шею. Только у самых дверей попросил меня отпустить, не хотел, чтоб мамка его видела, как я его на руках таскаю. А была б моя воля, я всю жизнь бы так его и проносил. Тетя Галя да батя его засобирались следующими, а мы с Темкой сидели на диване и тупо пялились в телевизор, который показывал какой-то американский боевик. Мне, в общем-то, было все равно, главное – Темка, который сидел рядом, довольно улыбался и лениво играл с моей рукой: пальцы перебирал, ниточки кожаные на руке рассматривал, ладонь поворачивал, как ему хотелось, к своей узенькой ладошке прикладывал. Тетя Галя еще так подозрительно покосилась на Темку, подошла к нему, заглянула в разрумянившееся лицо и потрогала лоб. – Горячий, – констатировала она, нахмурившись, и притащила градусник. – Вот держи и не двигайся. Я сейчас приду, – строго сказала она и исчезла на кухне. Я смотрел на Темку, на его сонное личико. Принц наигрался, устал, и хотел спать, только мама его этого не знала. Галина Васильевна принесла большую кружку с разведенным в кипятке малиновым вареньем и протянула Темке. Тот поморщился, но кружку взял. – Костя, проследи, чтобы он все выпил, у него температура. Перегрелся, наверное. – Прослежу, конечно, – сказал я. – Идите. – Ну, мы пошли тогда. Как там пар, ничего? – Ничего,– я улыбнулся и глянул на Темку, тоскливо хлебавшего из кружки. Дверь хлопнула, и они ушли. Остались только мы, да бабушка с дедом на кухне. Темка сделал еще один глоток, фыркнул и придвинулся ко мне ближе. – Хочешь? – он протянул мне свою кружку. – На самом деле это невкусно, но ты можешь помочь мне допить. – Совсем-совсем невкусно? – улыбнулся я. Он сделал еще один глоток и поморщился. – Совсем-совсем. – Дай-ка. – Я наклонился и поцеловал его, чувствуя на губах сладкий вкус малины и его теплого дыхания. Когда все вернулись, Темка уже спал, прильнув к моему плечу. Кто где будет спать, в общем-то, решили сразу. Темку командировали в зал, со мной на диван, мол, родители отдельно, дети отдельно. Темкин батя с тетей Галей заняли одну кровать в спаленке за перегородкой, бабушка другую, дед как всегда пошел на веранду. Ну а мы с Темкой на диване в комнате. Не знаю, как описать то, что я чувствовал, когда лежал рядом и прижимал его спящего к своей груди. Весь мир в руках? Бросьте! Глупое сравнение, достойное сопливых романов. Что есть весь земной шар по сравнению с моим зеленоглазым солнцем? Это целая солнечная система - галактика, не иначе. Вы спросите, что чувствуешь, держа в руках целую галактику? А я скажу – теплого, нежного котенка, запах детского шампуня и фланелевую пижаму в цветочек. Там еще, в бане, когда мы одевались, он так неуверенно, но доверчиво посмотрел мне в глаза и спросил: – Кость, то, что мы делали – покраснев. – Это же только с девушками можно, разве нет? Я что, теперь твоя девушка? Я подошел и обнял его крепко, потом отстранился и серьезно заглянул в его растерянное личико. – Ну, какая же ты девушка, Тем? Глупостей не говори. Ты пацан, понял?! – Он кивнул. – То, что мы делали – ничего не значит. То есть, значит, конечно. Но только то, что - я осекся. – То, что ты взрослый, наверное. - А что значит «пидорас»? Я отвел глаза и заколебался. - Ну не бери в голову, Тем. Может, и не так это совсем. Один раз не - Я потер переносицу. - ничего не значит. Лежа в постели, я снова вспоминал этот разговор. Все слишком сложно, чтобы пытаться это осмыслить. Я даже представить боялся, о чем думает Темка, что такое происходит в его совсем детской еще голове. Я боялся – чего? Сломать? Но решение было принято верно – этих разговоров по душам в будущем стоит избегать. И, конечно же, я знал, что чудес не бывает. *** Как хорошо это – просыпаться и чувствовать его тепло под боком, когда веселые солнечные лучи вовсю бьют через распахнутые окна в комнату и озаряют своим золотистым светом все вокруг. Темка уже и не спал, он лежал на боку, поддерживая голову рукой, и глядел на меня. Похоже, мать с батей его еще не проснулись, потому что из спальни доносилось мерное посапывание и похрапывание. А баба Шура была уже на ногах. На кухне уже шла своя жизнь: звякала посуда, громыхнуло крышкой железное ведро с колодезной водой, шипение сковороды. – Доброе утро, – он улыбнулся. – Доброе утро. – Я чмокнул его в нос, и он зажмурился от удовольствия. А потом потянулся ко мне всем телом и подставил губки для поцелуя. Он любил, когда его целовали. Но я рассмеялся и отодвинул его от себя, отмечая обиженное выражение на его мордочке. – Прекрати, – сказал. Потом мы завтракали на кухне напеченными бабой Шурой блинами. Темка, похоже, чувствовал себя хорошо, температуры не было, да и улыбался он все время, точно кот, объевшийся сметаны. Вспоминая о вчерашнем дне, мне улыбаться не очень хотелось. А потом с веранды пришел дед, тоже пожелал чаю. Кряхтел все, о погоде говорил, мол, погода хорошая целыми днями стоит, небось, «спортится» скоро. – Вы чего, молодежь купаться-то не ходите? – спросил он, прищурившись. – Эво, дикость какая! На улице жара, а они дома сидят. Я пожал плечами, а дед продолжал. – Вон ребятишки на речку только и бегают, а ты че, Темка, сидишь. Плавать-то хоть умеешь? Темка улыбнулся робко и покраснел. – Тьфу ты, – фыркнул дед. – Мы-то в ваши годы реку поперек переплывали. Эво, молодежь пошла! Кость, научи хоть ты его, а то зря спортум что ль занимался? А то растет и плавать не умеет парень, разве это дело? Бабушка поставила перед дедом тарелку с блинами, кружку с чаем и покачала головой. – Не надо ему сейчас на речку, вчера только температура была. Мать ругаться будет. – А закаляться как же? – прищурился дед. – Нечего. Пущай побрызгается. Авось, плавать научится. Да мы в его годы целыми днями в воде барахтались – и чего? Только здоровее стали. – Ну, чего ты к ребенку прицепился? – сказала бабушка. – Не хочет он, а ты его гонишь. – Как это не хочет?! – переспросил дед. – Должен хотеть. Хочешь на речку, Тема? Темка кивнул. Глаза у него загорелись. – Хочу, – ответил он. Дед улыбнулся и на бабушку посмотрел, мол, а я что говорил. – То-то же, – удовлетворенно сказал дед. - Берите полотенца, да идите. Пока Гала с Анрейкой не проснулись. Темка улыбнулся весело, на меня посмотрел, потом на бабушку. – Ну, чего ты на бабку смотришь, чего боишься? – рассмеялся дед. – Идите давайте. *** Мы шли по деревенской неровной дороге, по бокам которой мостились разноцветные домики. Некоторые были новыми, некоторые уже покосившимися от старости, где-то лаяли собаки, а где-то петухи кукарекали во все горло. Сельская симфония, музыка для неискушенной души. Потом мы свернули на тропинку через широкое зеленое поле с пасущимися на горизонте кобылами. Темка бегал и собирал какие-то розовые цветочки, которые на самом деле были обычной травой в пору цветения. Но ему они нравились, и это было главным. Сначала Темка шел от меня на расстоянии, а потом, убедившись, что поблизости никого нет, прильнул ближе и шел со мной бедром к бедру. Меня это заводило, ничего не скажешь. Особенно после того, что произошло. А Темка, казалось, не замечал ничего. Шел, о чем-то мне рассказывал. Он, вообще, начитанный мальчишка, с ним интересно было разговаривать. Гонки Формулы-1 и Мифы Древней Греции, хоккей и баллады о рыцарях Круглого Стола. Он рассказал мне, что Галина Васильевна работает учителем русского и литературы в средней школе. Возможно поэтому, насмотревшись на современную молодежь, она решила держать сына ближе к себе, огородив тем самым от окружающего его мира. Глупо, тетя Галя, по меньшей мере, глупо. На пологом берегу речки действительно был народ. В основном дачники, это было понятно и по одеялам, раскатанным на траве, и по пакетам с минеральной водой и продуктами на случай «а вдруг захочется», по тут же валяющимся кремам для загара и смешным голубым панамкам. Родители размеренно лежали на солнце и читали детективы, дети барахтались в воде – кто с разноцветным кругом, кто с трубкой для ныряния, кто постарше плавал на глубине. Мы с Темкой устроились на берегу в стороне. Я стянул майку, джинсы и остался в одних плавках, Темка проделал то же самое, и мы, не сговариваясь, побежали к воде. На самом деле я умышленно не смотрел на него, боялся, что встанет. Плевать мне было на дачников – мало ли, на кого у меня там встало, но это было лишним поводом думать о том, что мое отношение к Темке вышло за установленные обществом рамки. Я зашел в воду и сразу нырнул, по инерции проплыв несколько метров. Когда я обернулся, Темка стоял по пояс в воде и, прикусив губу, смотрел на меня. Я едва не вдарил себе кулаком по лбу - я ведь совсем забыл, что пацан не умеет плавать. Все-таки вода – это удивительно. Наверное, самое что ни на есть удивительное на планете. Когда я подплываю к Темке и беру за руку, он смотрит на меня, как на героя, зелеными своими глазами. В эту минуту я на многое ради него готов. – Ну, чего ты весь дрожишь? – я улыбнулся. – Вода же теплая, Тем. Я тянул его за руку, пока вода не стала ему по плечи, а потом, вспомнив все свои первые занятия по плаванью, приподнял его за талию и положил на воду, придерживая снизу. Надо было видеть, как испуганно округлились темкины глаза, и как он вцепился в мою шею. Барахтался, умолял не отпускать. – Кость, Костя, не надо, Кость, пожалуйста, не надо, отпусти-нет-не-отпускай! Ой, Костя, я боюсь, Костя, пожалуйста! – Он бил по воде руками как молоточек. – Ну, тише, – успокаивал я его. – Да уймись ты, Тем, не отпущу! – Нет, не надо не отпускай Темка как-то безвольно повис у меня на шее и задрожал. – Ну что ты? – я улыбнулся и погладил под водой по его спине. Он немного расслабился. А я стоял и ждал, пока он полностью успокоится. Недалеко от нас плавали две девушки-близняшки, как две капли воды похожие друг на друга, только у одной родинка была на правой щеке, а у другой на левой, обе кокетливо улыбались и смотрел на нас. Я натянуто улыбнулся им в ответ, но те, похоже, расценили мою улыбку не как вежливый жест, а как приглашение подплыть. Я даже выругался мысленно. – Это твой братик? – спросила одна. Я кивнул. – Ага. – Ты учишь его плавать? – поинтересовалась другая. – Знаешь, у нас тоже есть брат, когда его учили плавать, мы взяли его на глубину и отпустили. - Знаешь, это сразу срабатывает, - сказала первая. - Он сначала бился, а потом поплыл, по-собачьи, но поплыл же - Ты тоже попробуй. Получится! Если бы они были парнями, я, не думая, дал бы по роже, но эти были девушками, поэтому я только с силой стиснул зубы, чувствуя, как Темка, который уже практически перестал дрожать, вдруг завертелся, напряженно прижался всем телом, обхватив меня руками и ногами. – Костенька, не надо, пожалуйста, я все что хочешь, сделаю, только не надо – И в подтверждение он поерзал так – бедрами своими в мои, что я поблагодарил Бога, что это речка, а не озеро какое, где вода прозрачная-препрозрачная, где все видно. А Темка дрожал, как осиновый лист, не попадая с зуба на зуб. – Ну, тише, котенок, успокойся, не отпущу. Я не выдержал и поцеловал его во влажный висок. Он что-то пробормотал мне в шею. А девушки, переглянувшись, пожелали нам удачно поплавать, и отчалили к берегу. Обратно мы снова шли через поле. Он подставлял лицо солнцу и бегал от меня, а я его догонял. Даже в траву повалил однажды. Он смеялся тогда, отпихивался от меня, голову запрокидывал. А потом сам мне на бедра забрался и елозить начал. Откуда только этого набрался? Но по глазам видно было, чего хочет. – Тем, слезай, поиграл, хватит. – Ну и хриплый же у меня голос был. Я сам привстал и его на ноги поставил. А он так смотрел на меня Не знаю, как этот взгляд описать. Я и не понял, то ли страх это был, то ли обида. Он просто стоял в сторонке и на меня смотрел. – Тем, ты чего? – спросил я. Он головой только помотал и отвернулся. Я постоял немного, подумал, что делать, потом подошел к нему. – Эй, Тем Темка, ну ты чего? – присел перед ним, ладошки его поймал. – Ты чего, обиделся что ли? Он, наконец, посмотрел на меня. У меня сердце ухнуло. – Кость, я тебе зачем? – серьезно так спросил. А я покачал головой. Глупенький-глупенький Маленький принц. Тебе не понять всего этого, я сам не до конца понимаю, малыш. А ты смотришь зелеными глазами и ждешь ответа. На Земле столько вопросов, а ты решил задать именно этот. Зачем? Что можно ответить кроме глупого «потому что»? Я не знал. Я лишь взял его ладошку и поднес к губам. Он вздрогнул. Он всегда вздрагивал, когда я к нему прикасался. А потом мы лежали на траве и смотрели в бирюзовое небо. Темка сонно жмурился и прижимался ко мне всем своим худеньким тельцем. – Я люблю тебя, Костя, – приподнимаясь на локтях, сказал ты тогда. – Мне кажется, я буду любить тебя всегда. А я погладил тебя по светлым волосам и улыбнулся. И где же ты все-таки этого набрался? Не из своих ли волшебных книжек, марсианин? Твои глаза засветились теплым светом, и ты опять устроился на моем плече. Не знаю, возможно, в тот момент, где-то в обширной, бесконечной галактике зажглась новая звезда. Яркая, зеленая, со своими кратерами и вулканами. А еще для нее есть свое маленькое Солнце. Единственное и сияющее только для нее. И кто-то через много лет откроет и назовет ее каким-нибудь красивым, загадочным именем. И эта звезда будет светить в честь нас, Темка. В честь тебя, мое зеленоглазое летнее Солнце. *** Когда мы пришли домой, темкина мать ничего не сказала, лишь посмотрела на нас, поджав тонкие губы. Похоже, кое-кто провел с ней разъяснительную работу. Дед сидел за столом и не спеша, с расстановкой, потягивал свой чай. Из комнаты орал телевизор, в который пялился темкин батя. Мне почему-то сразу захотелось свалить оттуда. Что-то давило, то ли дело было в какой-то наэлектризованной, физически ощутимой недосказанности, то ли виной было общее недовольство жизнью некоторых обитателей дома. Не знаю. Но хотелось на улицу. Курить. И забрать с собой Темку. Но Артемка уже прошмыгнул в спальню с книгой в руках. На улице было прохладно по-вечернему. Солнце близилось к закату. И все вокруг было желтым, словно через янтарную призму. Тени казались нереально огромными, длинными и темными. Все вокруг было как-то нереально. Сказочно. Казалось, все это не со мной. С кем-то другим все происходит. Не я сейчас стою, улыбаясь, как идиот. То ли от счастья, то ли от глупости. Наверное, это и есть счастье, когда хочется улыбаться. Просто так, без причины. Или причина все же есть У меня она есть. Тема. Я думал о том, что не знаю, что он сейчас делает, я могу только догадываться, но я знаю, что он есть. Что он дышит одним со мной воздухом и это главное. Я только закурил, как услышал доносящийся издалека звук мотора, а потом свист и крики: «Хе - хееей! Егерь! Сюда, к нам, давай! Бля, ты глухой совсем?!» Я ухмыльнулся и потушил сигарету. Тем временем машина подъехала ближе, и я разглядел высунутые из открытых окон белой копейки красные морды Румына, Лехи и Серого. – Здорово, Егерь! – весело улыбнулся Румын. – Залазь к нам, ща к Рыжему поедем барана жарить. – Не, пацаны, не сейчас, потом как-нибудь, – я поморщился. А потом из машины показалось сосредоточенная физиономия Серого. – Так, Егерь! – сказал он четко. И уже мягче: – Че ты нам гонишь, лезь давай в машину. Ломается еще чего-то. Непонятно. Мужики, помогите ему что ли. Я не успел сообразить, как Леха и Румын вылезли и практически затолкали меня в машину. Серый был, как всегда спокойный, не спеша, вел тачку и не отвлекался от дороги. Два придурка – Румын и Леха - сидели по краям и пытались влить в меня откуда-то взявшуюся бутылку шампанского. По дороге заехали за Наташкой. Она юркнула к нам в машину и устроилась у меня на коленях, хоть и места было предостаточно, да и Лехины колени были поблизости. Сказать по правде, я не знал, куда мы едем. Раньше Рыжий жил с родителями в одной из четырех многоэтажек в нашем поселке. Их еще называли «синими балконами» за характерный цвет лоджий. Но сейчас мы ехали явно не туда: сначала пересекли центральную улицу и выехали к небольшой площади с поселковыми магазинами, потом свернули у нашего старого, покосившегося ДК и покатили по трассе. Ехали мы недолго, минут десять – не больше. То, куда мы ехали, оказалось большущим трехэтажным кирпичным доминой с участком. Рыжий был один. Жена с детьми укатили на юг, поэтому дом оказался полностью в нашем распоряжении. Участок был огромным, только необработанным, так, трава-травой, неровная такая земля. Вдали стояло две собачьих будки с двумя огромными кавказскими овчарками. Они сначала лаяли на нас, срывались, а потом притихли, получив целую миску бараньих костей. Рыжий в своих собаках души не чаял, обниматься с ними лез, а они как встанут на задние лапы, то головы на две Рыжего выше. Мы подходить не решались, так следили с места, да шутки всякие откалывали. Место-то неплохое было. У костра. У Рыжего там за домом специально место приготовленное было, пустырек небольшой такой. Все кирпичиками обложено, мангал, все как у людей. Даже скамеечки маленькие дощатые рядом были, чтобы сидеть. Румын и я заготавливали мясо для шашлыка. Я не особо люблю готовить. Но это я умею. Просто столько раз довелось побывать на таких вот выездах, что хочешь - не хочешь, научишься. Леха бренчал что-то на гитаре, Рыжий нашел в Наташке родственную душу. Они вместе возились с собаками. Как ни странно, Наташку они не трогали, даже хвостами виляли. Серый сгонял в магазин за водкой, потому что оказалось, что заготовленных заранее бутылок слишком мало. А потом он сидел с Лехой на брошенных прямо на землю пледах и зачитывал вслух Кафку. Румын ржал как лошадь, а Серый интеллигентно поправлял свои очки и, не обращая внимания, продолжал. Не знаю, с чего это его вдруг потянуло на классиков, но уж лучше, конечно, матерных стишков Румына. Откуда-то доносился задорный смех Пэппи, да увлеченный голос Рыжего. А Леха все отыгрывал на гитаре лиричные мотивы, тоскливые немного, но искренние. Быстро тогда темнело. Солнце плавно ускользало за горизонт. Пахло травной и дымом. И было как-то тепло, уютно. Хотелось сидеть так и не о чем не думать. Есть костер и лица тех, чьи глаза блестят в его янтарном свечении. Есть гитара и приятный, глубокий баритон Лехи. Есть шампуры с горячим пряным мясом. И есть водка. Много живительной воды, которая поможет мне на время забыться. Я не помню, о чем мы говорили. Помню лишь обрывки разговоров. Ничем не примечательные, пьяные и бессмысленные. Может быть, в них и было что-то, но я тогда вряд ли это понимал. Помню лишь по-детски печальные глаза Румына, склонившегося над костром. Мне было жаль его. Он заслуживал не этого. Не пьяного разговора в маленькой деревеньки под Тверью. Большего. Все здесь были достойны большего. И они знали это, только вот не боролись, не сопротивлялись этой хреновой деревенской машине. Отдавали ей себя и ничего не получали взамен. Да они и не ждали ничего. Я не знал причины. Вряд ли я мог понять. – Дурак ты, Егерь, – усмехнулся Румын и сверкнул белозубой улыбкой. – Я здесь родился, здесь и помру. А зачем куда-то, а? Че это изменит-то? Брось, Егерь, раньше надо было, а сейчас только разговору. – Да тебе двадцать три, блядь, о чем ты вообще, Саш? Тебе не шестьдесят семь, не восемьдесят – всего двадцать три! Ты можешь уехать – Уймись, Егерь, – отрезал он, подняв на меня тяжелый, совершенно трезвый взгляд. Я понял тогда очень многое. – Эй, Лех, хорош бренчать. Где Серый? Леха пожал плечами и потыкал длинной сухой веткой в угли. – Да в дом пошел за водкой, – ответил за него Рыжий. – Водки и здесь навалом. – Леха деловито подбирал аккорды на гитаре. Получалось как-то грустно. – Там че, еще есть что ли? – Ты за кого меня держишь? – ухмыльнулся Рыжий. - Конечно, есть. У меня там вообще много чего есть. Румын растянулся с сигаретой перед костром и мечтательно смотрел в темнеющее небо. – Это хорошо. – Ага. На случай войны, - кивнул Леха. – На случай если в магазине кончится. – Будем дефицитным товаром спекулировать. По двойной цене. Деньги рекой потекут, – сказал Леха. Потом взглянул на мангал. – Бля, шашлык готов уже, Серого давайте, зовите. – Я схожу, – вскочила Наташа. Рыжий посмотрел ей в след и улыбнулся. – А если он отлить пошел? – Ну и чего? Таха своя. Чего испугается? – Румын покрутил пальцем у виска. А потом раздался истошный Наташкин крик. Сашка выругался сквозь зубы, и все мы бросились в дом. Серега повесился в ванной. Он не оставил записки. ***

Dark Devise: Мы потом долго сидели, курили. Отправили Леху отвезти Наташку домой. Ждали наряд, который приехал только спустя час. Потом были вопросы, опознание трупа – спрашивается зачем? – дурацкий целлофановый пакет, какие-то бумаги, табуретка и веревка около раковины. Как-то не по-настоящему. Как-то не со мной. Еще позднее мы сидели с Лехой около моего дома на лавочке. Опять курили – сколько мы выкурили в тот вечер? – я не хотел идти домой. На улице была глухая ночь. Света в окнах не было, значит, все спали. Горели лишь редкие фонари, и стрекотали кузнечики. Мы мало говорили. Так каждый думал о своем. Не знаю, как получилось, что мы зашли в дом и тихо устроились на кухне. Я открыл форточку и сварил кофе. Не дерьмовый, растворимый, а настоящий, который у нас все ленятся варить, а бабушка вовсе чай пьет. Мы сидели друг напротив друга и пускали дым в форточку. Пальцы уже не тряслись, а кофе отрезвлял. – Знаешь, ведь его девушка бросила, – задумчиво сказал Леха. – Он жениться хотел, а она залетала от кого-то с завода и бросила. – Сука, значит. – Не, Егерь, нормальная девка. Не сложилось просто. – Он потушил сигарету и потянулся за сахарницей. – Да здесь с каждым вторым так. Просто Серый не такой. Был. Тонкая романтичная душа поэта не выдержала мучений. Так бы написала желтая пресса. С пафосом и расстановкой. Серого же просто не стало. На душе было дерьмово. Вроде как знал, дружил с человеком, а потом так сразу – бац огромной льдиной по голове – и нет его. Было очень дерьмово. Может быть, это вина. Мы Серого не понимали. Никогда его по-настоящему не понимали. – Как-то глупо все вышло. Леха посмотрел на меня и плечами пожал, мол, ничего не поделаешь. – Глупо, – он согласился. Позади тихонько скрипнула дверь, и Леха тепло кому-то улыбнулся, а потом глянул на меня. – Похоже, мы трепом своим разбудили кое-кого. Я оглянулся. В дверях стоял Темка и сонно смотрел на нас сквозь завесу своей пушистой челки. Должно быть, я слишком грохотал чашками или чайником, что разбудил его. Темка чутко спал, и ему часто снились кошмары. Часто он вскакивал среди ночи и отчаянно цеплялся за меня, обнимал и, шепотом рассказав очередной страшный сон, вновь засыпал. – Ну, чего встал? Иди сюда, – я слабо улыбнулся. И, словно почувствовав, что сейчас можно, он подошел ближе и, не смущаясь Лехи, уселся ко мне на колени. Возможно, поэтому же он разрешил целовать себя в шею и в ушко. Возможно, поэтому сам обнял меня. Уже потом, когда мы лежали в кровати под одеялом, было темно, и лунные дорожки бегали по дощатым половицам, я крепко обнимал Темку, а он трогательно посапывал, прижимаясь к моей груди. Тогда я четко уже понимал – назад поворачивать поздно. *** Все последующие дни я провел с ребятами. Похороны состоялись во вторник. Скромно. Пришла его родня да мы впятером. Девушка его так и не появилась. На поминках народу поприбавилось, полдеревни на халяву пришло, не меньше. Но мы не стали слушать долгие проповеди бабок о том, каким хорошим мальчиком был Сереженька, а поехали к Рыжему. Когда я явился домой, прошло дня два. Уже светало. Я не помню, как нашарил диван и завалился спать. Только утром бабушка так неодобрительно качала головой, и Темка смотрел на меня то ли с обидой, то ли с досадой. Моралисты хуевы. Я набрал воды из-под крана, поплескал себе в лицо и вышел на улицу, громко хлопнув дверью. Я слышал, как позади упала табуретка, и кто-то бросился за мной, но замер на крыльце, не зная, что делать дальше. Я не обернулся тогда, я шел по деревенской пыльной дороге и не обернулся. Прости, Тема. *** Около чуть покосившегося, заявляющего о своей прежней красоте дома, лаяла трехцветная собака. Наташа улыбнулась и помахала мне в окно. Не долго думая, я поднялся по ступенькам и толкнул тяжелую дверь. Наташка встретила меня в коротеньком халатике. Не знаю, может, он случайно так распахивался на груди, возможно, причиной были манипуляции самой Наташки. В любом случае я старался смотреть ей в лицо, не ниже. – Ты одна? – Да, Кость, проходи. Она улыбнулась и поставила чайник на плиту. Не знаю, что на меня тогда нашло, я просто завалил ее на стол и начал стаскивать с нее халат и то, что под ним. Она не сопротивлялась, только смеялась и обнимала меня ногами. Я тогда снес со стола практически все. Посуда падала на пол, стекло со звоном разлеталось на маленькие кусочки. – Ох Костенька, подожди – смутилась она. Меня затрясло. Я оседал на пол и дрожал от беззвучного смеха. А может быть, это не смех был, я не знаю. Наташка слезла со стола, оправляя одежду, и присела передо мной на колени. – Костик Костенька, ну что с тобой? – она провела ладошкой по моим волосам. Я замер и со злостью тряхнул головой. – Блядь, рот заткни. Она не растерялась. – Ладно-ладно, если не хочешь - не буду, но Что это, Кость? Может, все-таки скажешь?! – Наташ, прости, – я усмехнулся с горечью и покачал головой. – Не нужно было. Я знаю. – Не в том дело, Кость, я не против. Хочу, но Костя! Так-то почему?! – Отстань, Наташ. Я поднялся и выключил свистящий вовсю чайник, а потом нагнулся за пепельницей на полу. А она поймала мою руку и сжала. Сильно так, горячо. – Костя, я ведь люблю тебя. Ты знаешь – Дура потому что. - Я отдернул руку. Я видел, как она тихо плакала, но ничем не мог ей помочь. Что я мог ей предложить? То, что мог – она имела. Дружбы ей было мало. А мое сердце уже болталось на темкиной серебряной цепочке. На груди. Вместо крестика. – Наташ, – я опять опустился на пол, – ладно тебе. Прости. Ну, прости меня, а? Она плакала навзрыд, свернувшись калачиком у стены. Наверное, мне нужно было что-то сделать, как-то успокоить, сказать что-то. Но нужных слов, как всегда, не находилось. – Я ждала тебя, Костя. А ты ты ведь не приехал. Ты один был такой, Костя Кость, не оставляй меня, а? Останься, а, Кость? Я выругался сквозь зубы и поднялся на ноги. Аптечка стояла на полке вместе с пачкой муки и какими-то специями в прозрачных баночках. Белая такая, советская аптечка, с красным крестом на пластиковой крышке. В ней мало что было. Бинты, пластыри, таблетки анальгина и парацетамола, разная дрянь с истекшим годом выпуска. То, что не нужно, но выбросить жаль. Там была валерьянка и какие-то еще бутылочки. Я не стал разбираться. Просто отсчитал нужное количество капель и развел водой. – На, пей. – Я протянул ей стакан. Она пила медленно, давясь собственными рыданиями, всхлипывая. Мне было жаль ее. Пэппи не шли слезы. Спустя несколько минут она успокоилась. Посмотрела на меня пристально, и я опустил глаза. – Ладно, Кость Иди. Она поднялась с пола и принялась собирать разбросанную по полу посуду. Я помогал ей. Молча. Мы не разговаривали больше. Лишь когда я уходил, она нерешительно окликнула меня и улыбнулась робко: – Костя Ты забудь, пожалуйста. Ничего ведь не было, ладно? Я кивнул и закрыл дверь. Прости, Наташка. Смерть Серого. Неожиданно. Чудовищно. Тогда я начал думать о вещах, о которых раньше не думал. Понимать то, чего раньше не понимал. Это сложно, это жизнь. Не сказать, что мы с ним дружили так как с Лехой, но Серый всегда был с нами, всегда под боком. То со стихами, то с песнями лирическими. Меланхолик по жизни. Он любил жизнь, черт ее подери. Он жил. И он хотел жить! Что так его изменило? Что сломало в нем эту вечную жажду жизни? Или я что-то не просчитал, где-то не заметил, все прозевал Как он видел мир своими глазами поэта? Видел ли он все так же как мы? Наверно, я не узнаю этого никогда. Говорят, мировоззрение меняется у человека лишь один раз в жизни. Мне уже ничего не изменить. Темка был обижен на меня. Я понимал его обиду. Но, черт возьми, я сорвался, с кем не бывает? Я ведь Просто такое со мной впервые. Не всю же жизнь я прожил педиком, да еще влюбился в пацана. Возможно, со мной что-то не так. Возможно, это болезнь Вернее, многие называют это болезнью, но, вероятно, это не так. Хотя, к черту, не все ли равно уже? Вряд ли кто-то сможет меня вылечить. Я где-то слышал, что есть такой ген. Ген пидора. Бля, хренли? У меня в роду не было их, пидоров. Откуда? Значит ли это, что это может случиться с каждым? Хуй знает. Но мне было все равно, потому что у меня был Артем. Я шел и смотрел себе под ноги, на неровную пыльную дорогу. Хлестал из бутылки пиво. Инцидент с Наташкой все еще тревожил меня. Неприятный осадок остался где-то внутри. Где-то глубоко внутри все болезненно сжималось при мысли о ней. Почему люди влюбляются в друг друга? Кому это нужно? В чем механизм? Возможно, если добраться до самой сути, то можно научиться безболезненно «разлюбляться»? Так, чтобы не мучиться и не лить слез? Возможно, если я бы смог понять, то я бы помог ей Но вряд ли мне подвластно то, что не подвластно сильнейшим умам мира сего. Аминь. Я шел по дороге, шаркая кроссовками по песку, поднимая пыль. Это отвлекало. Около дома на деревянной скамеечке сидел Темка и смотрел себе куда-то под ноги. Я не знаю, сидел ли он так с самого моего ухода, или пришел сюда недавно, так же не знаю, как и то, заметил ли он меня или нет. Он так и не поднял голову. Он посмотрел на меня лишь когда я позвал его. И то не сразу, задумавшись на секунду. Это был спокойный взгляд. И я опять не знал радоваться ли мне или бояться. – Давно сидишь? – я присел перед ним. Он пожал плечами и отвел глаза. – Я не тебя жду, Костя. Это было бы смешно – это его поведение, но, черт возьми, в тот момент почему-то было совсем не до смеха. Знаете, я понял, что значит выражение «сердце пропустило удар». То выражение, коим напичканы практически все дамские романы. Как не смешно, но я понял, как это. – А кого? – спросил я. – Я сижу просто так. Я вздохнул и взял своего эгоистичного ребенка за руку. – Тем, ты обиделся что ли? Темка вскинулся и дернулся как от удара. – А с чего мне обижаться? – Я хотел что-то сказать. Перебить, чтобы он не говорил больше. Не слышать в его звонком голосе горечи и досады. Но я ничего не смог сказать. – Тебя не было два дня. Только по ночам ты приходил и заваливался спать Кость, я не маленький совсем, я понимаю, и не против твоих друзей, они тебе нравятся, я знаю и я знаю, что я не имею право ничего просить, просто мне плохо, Костя. У меня закружилась голова. Он смотрел на меня - и глаза его такие красивые, с длинными ресницами. Глаза, как у олененка. И столько боли в них, столько детской обиды, что захотелось его крепко-крепко обнять, сжав острые косточки. Глупый ребенок. – Тем, прости, – я держал его руки в своих ладонях и покрывал их бесчисленным количеством поцелуев. На улице. И мне было далеко плевать, если бы кто-нибудь это увидел, – Ну прости меня, мм? – Он не вырывал руки, просто смотрел на меня сверху вниз своими невозможными глазами и молчал. А потом сорвался со скамейки, крепко обнял меня за шею. – Я тебя люблю, Костя, сильно-сильно! – Хочешь? «Побалуемся»? Темка поднял голову и посмотрел на меня заплаканными глазами. – Где? – Где хочешь, – улыбнулся я. – Сейчас на речке никого нет, – он шмыгнул носом. – Значит, пойдем на речку. – От тебя духами женскими пахнет, Костя. – Я знаю. *** Этой ночью он так доверчиво прижимался ко мне, как никогда раньше. Он вцепился в мою левую руку и использовал ее как подушку. Его мягкое сонное дыхание холодило кожу. А я лежал на боку и правой свободной рукой перебирал его пшеничные волосы, разметавшиеся во сне. А он обнимал мою руку сильнее. - Я люблю тебя, - едва слышно прошептал я, целуя его в макушку. *** Недели через две к Лехе приехал брат из Москвы. Помню, нам было лет по десять, когда Лехины родители развелись. Лехин батя в Москву поехал и второго сына с собой забрал жить, а сам Леха с матерью здесь остался. Стаса я запомнил маленьким и худеньким, не таким, как Леха, хоть они и были близнецами, да и в телосложении мало отличались. Просто Леха как-то драчливее был да его вечно защищал. Кулаки у него еще тогда были здоровенными. Не знаю, виделись ли они еще или нет с того времени, только он мне не рассказывал больше ничего. А тут улыбается, светится прям весь. Я как раз закончил воду из колодца таскать, как Леха пришел. – У меня брательник с Москвы приехал, – сказал Леха, подхватив последнее ведро воды и опрокинув его в бочку. – Стас? Как он? Леха пожал плечами. – Нормально. Поехали с нами на озеро завтра, сам увидишь. – Не, не могу, – я поморщился, вытирая шею майкой. – У Темки день рождения завтра. – Ну так и его с собой бери. Зачем дома торчать? Спроси его, может, захочет. Я ухмыльнулся и посмотрел наверх, на распахнутые от жары окна. – Темка! А, Тем! – крикнул я. – Артем Евгенич, бля, карета ждет у парадного подъезда! – во все горло проорал Леха. – В окошко выгляньте. Занавеска отодвинулась и в окошке появилась удивленное темкино лицо. – Вы чего орете, полудурки? Там бабушка спит! – Темка, прикусив губу, смотрел на наше дурацкое ржание. – Ну, чего? – Я тебя хочу, – заговорщически, шепотом, но четко произнес я. «Ромео, блядь», – прыснул Леха, загибаясь. – Костя! – всплеснул руками Темка, испугано заозирался, посмотрел куда-то назад, покачал головой и, наконец, застенчиво улыбнулся. У него даже щеки покраснели от стыда. А Леха все угорал, я даже пнул его пару раз, чтобы унялся. А он, сука, только больше стал веселиться. – Темка, поехали завтра на озеро? Леха зовет. Поехали, а? Тема посмотрел на меня, лицо у него как-то сразу изменилось, глаза стали больше - оленьи такие глаза. Мне показалось, что в них мелькнула досада, или обида - черт знает что творится в голове у ребенка. Но он тут же пожал плечами. – Если хочешь, Кость, поедем. Маленький глупенький котенок. Совсем глупенький, если решил, что я забыл про твой день рождения. *** Продолжение следует.

4.
Dark Devise: *** Выехали где-то часов в одиннадцать. Галина Васильевна возражала, злилась, говорила, что не отпустит ребенка на наши «пьяные дебоши», но в итоге дала добро. Правда, как узнала, что едем с ночевкой, ее негодование усилилось многократно, хорошо, что бабушка с дедом были за то, чтобы Темка проветрился. «Если хочет, пусть съездит Артемка, посмотрит. Уж большой совсем скоро, а ты его все при себе держишь», - покачал головой дед. Тетя Гала стрельнула взглядом в мужа, темкина отчима, но тому не было до этого дела. «Под твою ответственность», – наконец, строго сказала она. – «Чтоб глаз с него не спускал». Я улыбнулся. Не спущу. До озера километров сто пятьдесят - двести, не больше. Ехали на трех машинах, потому что народу оказалось много: друзья Стасовы из Москвы, здешние знакомые, какие-то деловые партнеры. Стас неплохие бабки зашибал, держа крупную адвокатскую контору. И дружки его такие - отдыхать чуть ли не в галстуках отправились, правда, при детях, были там пара пацанов Темкиного возраста. Когда я увидал Стаса, сначала не узнал. Помню, тогда еще, в детстве, пропахшем сеновалами и ворованной клубникой, он был таким хлипеньким, худеньким, что его постоянно хотелось защищать, как девочку. Он не любил драться, мог расплакаться от боли и убежать в слезах. А теперь, глядя на него сегодняшнего, кажется, что детства и не было никогда, что оно растворилось, улетело на крыльях запущенных в небо летающих змеев, бумажных самолетов, стартовавших с чердака, что всегда он был таким – крепким, широкоплечим, практически с меня, и совсем не походившим под стереотип адвоката. Хотя хуй его знает, какие он там дела проворачивал. Мы ехали со Стасом на его джипе, и иногда я ловил его понимающий взгляд через зеркало заднего вида. Рядом со Стасом впереди сидел еще один парень. Он представился, как Андрей. И он, как я понял, Стаса «правая рука». Занимался какими-то делами, хотя больше был похож на личного телохранителя. Погода была потрясающая. Солнце палило нещадно, лилось сквозь стекла и растягивалось замысловатой паутинкой в Темкиных соломенных волосах. В машине исправно работал кондиционер, а Темка был довольный и счастливый. С утра я успел поздравить его огромным букетом тех розовых полевых цветов, что так ему нравились. Он радовался. Устроил целое шоу со вручением ему этих цветов, включающее в себя припадание перед ним на одно колено и пылкую речь в конце. Темка смеялся и с ужимками маленькой принцессы вручал мне букет обратно со словами «Не верю. Заново!». Правда тетя Галя как-то странно косилась, но то ли не хотела портить ребенку праздник, то ли в чем-то не была уверенна, поэтому молчала. Зато дед угорал над нами. Поддакивал Темке и поддерживал словами «Заново, Костик. Кто ж так цветы дарит?!». Бабушка смеялась, как говорится «и смех, и слезы», а батя Темкин сплюнул и ушел на улицу курить. Еще я вручил Темке пароли для Квейка, только мы их так и не испробовали - пора было ехать. Стасов джип ждал нас на дороге. Уже как час мы ехали, веселые, счастливые. Темка дремал, положив голову мне на колени. Сначала стеснялся, но потом, провозившись с полчаса, он понял, что делать все равно нечего, - и положил голову мне на плечо, но она вечно падала вниз. В итоге он вздохнул и улегся прямо мне на колени. Леха молчал и смотрел в окно, а Стас с Андреем иногда тихо переговаривались о чем-то своем. Андрей шелестел какими-то бумагами, показывал какие-то папки, Стас кивал и смотрел на дорогу. - И это будет долгое мучительное лето и будет много жизни, много света Ведь тайный смысл счастливого билета поймешь, когда умрешь за это - раздавалось из колонок. - А мы спускаем жизнь на тормозах - Иногда Стас постукивал по рулю в такт и иронично насвистывал незатейливый мотив. –– «Н-наша музыка» - «Н-наше радио»! Андрей о чем-то ему говорил, время от времени поглядывая на заднее сиденье через зеркало. Он, в общем-то, оказался неплохим парнем. Правда, несмотря на жару и неформальную обстановку был в белой накрахмаленной рубашке. Строгие брюки, кожаные лакированные ботинки и портмоне. Без галстука. Спокойный такой молодой парень, с красивой белозубой улыбкой и черными волосами, зачесанными гелем назад, если не считать выбившихся из прически прядей. В одной из двух других машин ехали Колька, Наташка, Рыжий, Виталий Павлович (тесть Рыжего и по совместительству директор местного деревообрабатывающего завода «Русторгролл») с женой Галиной Петровной. В третьей машине были московские приятели Стаса, которые походили не то на банкиров, не то на людей с криминальным прошлым или настоящим, и Король с любовницей. Точно не знаю, кем был этот самый Король, и как его настоящее имя, но даже шесть лет назад он был большой шишкой при местной администрации. К озеру мы подъехали часам к двум. Нашли отличное место, расставили палатки, поставили стол и развели костер. Солнце палило, и многие сразу отправились купаться, а кто-то остался готовить. Стас с Лехой в этот раз сами занимались готовкой, я тоже хотел было помочь, но они ненавязчиво отправили меня отдыхать. Андрей сидел рядом и задумчиво курил, поглядывая, как те управляются, готовый предложить помощь. Румын, Рыжий и Наташа схватили по бутылке пива и убежали на берег. Тут же вытаскивали продовольствие и устанавливали палатки стасовы друзья. - Кость, пойдем купаться, а? – Темка потянул меня за край футболки и прищурился от солнца. - Сейчас пойдем, докурю только, - сказал я, потрепав его по волосам. Желтый такой цвет, солнечный. Темка терпеливо ждал, из-под челки поглядывая на меня, и губы облизывал – капризные, красивые такие. Нахаленыш. Вода была мягкой, теплой как парное молоко. Как на рижском взморье, как в молочных реках и кисельных берегах. Помнишь, Темка? Помнишь эту сказку? Рассказывала ли ее тебе твоя мама с тугим гувернантским узлом на затылке. Куда улетели наши лебеди, куда повернули гуси, Темка? А ты дрожал, обняв меня за шею, барахтался ногами как в первый раз. Я сначала не мог понять, делаешь ли ты это специально или ты в самом деле боишься. Не бойся, малыш, я поймаю. Честно. Я смогу. - Возьми меня на руки, - попросил он, настойчиво, прильнув теснее всем своим тельцем. - Не прикидывайся, – сказал я. - Ты уже умеешь плавать. - Возьми меня, - прошептал он и тут же застенчиво опустил глаза, добавив: - на руки. Мой маленький лукавый принц в зеленом развевающемся шарфе. Тысячи воздушных шаров, миллионы плюшевых медведей с олимпийскими радужными кружками поднялись в воздух, заставив задержать дыхание и замереть сердце, пропуская несколько ударов. Легкомысленно сорвались с Темкиной ладошки, нежно махая на прощанье, голубоглазые архангелы, улыбаясь, хихикая и кружась по только ему известной кривой, по звездной траектории полета. Зачем ты отпустил их, Темка? Разве смогу заменить я их всех? Что ты со мной делаешь, маленький светящийся пришелец? - Ну, - а он только крепче обнял меня. – Костя, ну возьми! Я захлебнусь же. Что ты моей маме скажешь? - Скажу, что ты плохо себя вел, и мне пришлось тебя наказать, - я улыбнулся. Рассеянно и напряженно. Не прикидывайся, малыш, что не знаешь, какой властью надо мной обладаешь. Маленькое эгоистичное чудовище, ты смотришь на меня - Дурак. Дуешься. Смеюсь, подхватив Темку под узенькие ягодицы, и он тут же обвил меня своими длинными ножками, как будто только так и делал всю жизнь. Проворный котенок, ты смеешься, когда я дую тебе в ухо и зарываюсь носом в пушистые солнечные пряди, морщишься, когда пытаюсь разжать руки – пугаю, смотришь оленьими глазами – просто так, без причины, просто смотришь на меня, ждешь. Ждешь, чуть склонив головку вправо, и улыбаешься хитро-хитро, а твои тонкие пальчики незаметно теребят мои соски. Кометы стремительно проносились мимо, сверкая огнями, в глазах пестрило, взрывались флибустьеровы огни, рассеиваясь в звездном небе, в моей – твоей бесконечной травянисто-зеленой галактике. Что же ты делаешь со мной, хороший? Теплый, отбивающий ритм красный комок на твоей серебряной цепочке - там, рядом с крестиком, стучит все быстрее и быстрее. Поиграй с ним, поиграй, маленький язычник. На берегу загорала Наташка, на глубине плескались Рыжий, Румын и Король с Ириной - его любовницей, чуть поодаль кто-то еще из компании, а от нашего «лагеря» исходил пряный дымок. - Костик, иди, намажь мне спинку, - крикнула с берега Наташа, приподняв солнечные очки. Темка отдернул пальчики и посмотрел на меня. Губы прикусил. - Костенька - вопрос так и не прозвучал. – Не уходи - Темк, ну хватит. - Пожалуйста, я тебя люблю, хочешь, я что-то сделаю, хочешь? Я приподнял его лицо за подбородок. Его архангельские кусаные губы подрагивали, а глаза - диковатые, распахнуты широко, с ресницами длинными. – Это ведь крем от загара, вот и все. Ну, чего ты? Темка кивнул. Отвернулся. Прости меня, Артемка. Тик-так. Время шло быстро, а темнело медленно. Все вокруг как будто пропиталось янтарным светом. В ровной, гладкой поверхности озера поблескивали искорки заходящего за горизонт оранжевого солнца. Где-то в камышах стрекотали кузнечики, а из глубины леса доносился трелью стук по дереву. Все вокруг дышало, жило, копошилось, а они сидели у потрескивающего костра, было тепло и пищали комары. За столом уже никого почти не было. Леха задумчиво бренчал на гитаре, время от времени махал руками, отгоняя и матерясь на комаров. Некоторые сидели подальше от костра, в том числе и Стас с Андреем вместе с деловыми партнерами. Они облюбовали несколько бревен поблизости и что-то обсуждали в дружеской свободной обстановке. Пара ребят лет пятнадцати были там же, хотя, казалось, детей это все совершенно не волновало. Виталий Павлович и Король играли в карты с Колькой и Рыжим, а любовница Короля с женой Виталия Павловича слушали, как Леха играл на гитаре, о чем-то беседовали. Наташка с Темкой сидели рядом, и Наташка, откинувшись назад на одну руку, щекотала длинной травинкой Темкину шею. Он фыркал, как дикий зверек, но не пересаживался. И поглядывал на меня. - Какой ты красивый, - Наташа наклонила голову вбок, глядя на Темку – У тебя есть девочка? Ресницы дрогнули. Он покачал головой. - Но ведь тебе кто-то нравится, да? - Нравится, - кивнул Темка, шевеля прутиком в костре. - Скажешь по секрету? - Нет. Прутик в Темкиной руке задымился, и он приподнял его, стряхивая пепел. - Я никому не расскажу, - продолжила Наташа и вздрогнула, когда Темка развернулся и раздраженно посмотрел на нее, а потом зло, по-мальчишески, огрызнулся: - Отвали от меня, тебе не понятно? Сказал же – нет! - Я просто спросила, ты чего орешь? – Наташа прищурилась в ответ. – Я тебе не нравлюсь, вижу, я просто хочу с тобой подружиться. - А я не хочу! Отцепись, слышала? - Маленький поганец. Кость, скажи ему, пусть за языком следит. - Следи за языком, Тем, - сказал я. Наташа покосилась на меня и поджала губы. Темка несколько секунд смотрел на меня, потом глянул на нее, и соскочил с бревна: - Дура! - сорвался он и, пнув по пути мою банку с пивом, убежал к озеру. Тем временем Стас и его друзья, похоже, заключили какую-то сделку, пробки из бутылок из-под шампанского вылетали с грохотом, пена шипела. Ребята смеялись и звали нас выпить. Потом Стас толкал какую-то речь, а когда, уже навеселе, общая масса сидел у костра, Наташка взяла мою руку в свою ладошку: - Пойдем, погуляем, - сказала она. Я глянул по сторонам. Наш уход вряд ли кто-то заметил бы. Кто-то пошел купаться, завидев в этом какую-то немыслимую романтику, кто-то из Стасовых друзей, что приехали с мальчишками, посадил одного из них себе на колени и уже целовал тонкую шейку. Мальчик постанывал – явно наигранно, и терся тощим задиком о колени мужчины. Меня пробрал озноб, это смотрелось так пошло, что тянуло блевать. Кто-то просто скрылся из виду, а кто-то похрапывал в одной из палаток. Мы спустились по пологому песчаному берегу озера. В метрах десяти от берега раскинулись высоченные сосны, придавая окрестностям какую-то мистическую зловещую красоту. - Красиво здесь, - сказала Наташка. – Тихо так Спокойно. - Да, - я кивнул. Не знаю, сколько мы так бродили, время от времени вставляя никому не нужные слова. - А почему ты мне, Костик, не рассказывал про то, как живется у вас там, в Питере? А? – вдруг спросила Наташа, пиная носком кроссовка озерную гальку. Я посмотрел на нее. Солнце уже село, было темно. - А что рассказывать? – пожал я плечами. – Живется. Не хуже, чем здесь. - Не хуже? И не лучше, значит, а, Костик? Я не сразу ответил, раздумывая над тем, стоит ли сейчас начинать все по новой? Стоит ли это того, чтобы быть не понятым снова? - Я не жалуюсь. Денег хватает, - наконец ответил я. А она улыбнулась и посмотрела на меня из-под рыжей челки. Лисичка, не иначе. А я серый волк. - По-твоему, Костик, все деньгами меряется, да? – спросила она, останавливаясь. Мы стояли у воды недалеко от лагеря и вглядывались друг в друга. Рыжая колдунья, Цирцея с изумрудным моноклем не отводила смеющегося взгляда. Наряди ее в зеленые лохмотья, повяжи платок цветастый, сунь ей ступу с помелом – сгинь, лети! Лети к звездам, дьявольское отродье. - А любовь как же? – спросила она, помолчав. - Что любовь? - У тебя кто-нибудь есть? Там. - Наташ, давай не будем, – я поморщился. – Пойдем, холодно уже. – Но она остановила меня, дернув за рукав. - Есть? - Да. - Значит, зря это все? Она посмотрела на озеро, а потом опять на меня. - Да, Наташ. Зря. Ты милая - Да, да пошли греться. - Она кивнула, поежилась и взяла меня за руку. Ее пальцы были холодными и длинными. Мы шли медленно и дышали влажным болотным воздухом. Я думал о том, что если бы она была куклой, то я бы забрал ее с собой на память. Мою Наташу. Я бы долго мог думать о том, как посадил бы ее на полку и представлял бы ее, как свою первую любовь. Рыжие волосы и глаза большие. Красивая, но кукла. И была бы она не такой, как у всех – даже, может быть, я назвал бы ее «куклой Катей», так обычно называют кукол, но она все равно бы осталась особенной - той, которой ни у кого нет. Может, я подобрал бы ей мужа – Кена. Собаку Мерилин и дочку Венди-Кенди-Синди. Не знаю Я придумал бы, пока мы шли, если бы не отвлекся на какую-то возню – там, где начинается лесная полоса и заканчивается галька с песком. Потом донеслось задушенное хныканье, шуршание, шипение Возможно бы, я прошел мимо, но слишком знакомо сопел тот, кто лежал носом в траве. А над ним нависал кто-то большой, шаря своими пальцами по щуплой фигурке, бормоча хриплым голосом: - Тише, маленький, тебя же трахали Хватит целку строить, шлюха. Да повернись ты, блядь, сучка маленькая, жопу прогни, учить надо?! - Не надо - слабое мяуканье. Оборванное рыдание. Я не помню, как вырвал руку из Наташкиной хватки, у меня в глазах покраснело, но уже спустя минуту в бешенстве пинал тяжелыми ботинками ту тушу: по брюху, почкам, легким, представляя, как эта старая скотина лапала Темку - маленького и хрупкого, которого я обидел сам того не желая одну вечность назад. Где-то на заднем плане я слышал крик Наташки. Только позже, когда нас растащили, я понял, что на крики сбежались все. Я уже перестал вырываться, только с отвращением смотрел на харкающего кровью мужика. Темка стоял в стороне и тяжело дышал, его глаза потемнели. Он как-то рвано, по-мальчишески неуклюже вытирал мокрые щеки. - Егерь, блядь, ты че?! – сопел Колян, удерживая меня. – Все все, говорю, успокойся. Все? Можно тебя отпускать? Как только его слова до меня дошли, я кивнул. Стас смачно сплюнул и вопросительно глянул на Леху. Тот пожал плечами и, хлопнув меня по спине, пошел к лагерю. Они не стали ничего выяснять, может, поняли все, может, решили, что это пьяные разборки, может, еще чего. Народ стал расходиться, а я продолжал стоять. - Кость, ты давай пошли, - сказала Наташка, потянув меня за локоть. Она посмотрела на меня пристально, когда я сказал ей, что сейчас приду, и велел ей возвращаться. Мужик тот не уходил, я тоже. Нужно, видимо, было более доходчиво объяснить, чего трогать не следует. Он угловато вытирал рукавом рубашки кровь из разбитого носа и поглядывал на Темку. Мне показалось, кинь он еще взгляд на него, я опять изобью этого козла, но уже до смерти. Мужик хмыкнул. - Это что, ебарь твой постоянный? – спросил он Темку. – Любишь его или так просто? - Я уже дернулся с места, чтобы заткнуть мужика, но Темка глянул на меня. - Люблю. - Я-яясно, - он ухмыльнулся, смерил меня взглядом и уже мне сказал: - Сладкий мальчик у тебя, так бы и вставил. Может, договоримся? - Артем, иди к ребятам, - сказал я Темке. Тот не спорил, просто кивнул и побежал к костру. – А ты, козел, слушай. Это мой мальчик. И никто кроме меня трахать его не будет. Подойдешь ближе, чем на метр к нему – ебало набью так, что никого больше трахать не сможешь. Понял? - Сам пацан еще со мной так говорить, - зло выплюнул мужик. – А не хочешь, чтобы кто-то его трогал, так еби лучше, а то мальчик твой сам коленки раздвигает. Блядь, сам на хуй бросается, я тебя предупредил. Смотри лучше за ним. Мне не нужен был еще один повод. Я замахнулся заехал ему по морде, костяшки разбил на пальцах. Тот оступился и зашипел, а потом выматерился. Я уже не слышал, что он там говорил, когда шел к лагерю. Пацаны и часть Стасовых знакомых играли в карты. Время от времени звучали раскаты смеха и звон чокающихся бутылок. Наташка сидела тоже, а потом соскочила с места. Подбежав ко мне, она схватила меня за руку и потащила в сторону деревьев, маневрируя между палатками. Ее глаза блестели, а губы улыбались, когда она прижала меня к первому попавшемуся дереву и начала целовать. Я обнял ее за талию. А потом уже она прижималась к дереву спиной, а я нависал над ней. Классно она целовалась. И от пальцев под футболкой и под поясом джинсов тоже было классно. Она откинула голову, подставляя шею для поцелуев. У нее кожа солоноватая такая, мягкая. И пальцы осторожные. И чувство это странное - как раньше, когда мы бегали с ней целоваться за гаражи в детстве. Но она тогда еще не целовалась так. Я целовал ее и гладил, а мозг пытался решить, заняться сексом прямо здесь или стоит подыскать более спокойное место, подальше от лагеря и палаток. А потом, когда Наташа уже обнимала меня ногами за талию, а молния на моих джинсах была уже расстегнула - ветки за спиной хрустнули. Я тогда не обратил на это внимания. - КостяКостя, что ты что ты делаешь? – голос с придыханием. Настолько неожиданно, что я даже сначала решил, что это мне только показалось. – Костя! – срывающимся голосом. – Костя Костя! Не трогай ее! Не трогай! Отпусти! Я обернулся тут же. Темка стоял сзади и сжимал кулачки, словно держался, чтобы не бросится На меня? Или на нее? Я хотел что-то сказать. Но Темка не дождался, бросился с места. Я не стал его окликать, потому что мне нечего было ему сказать. Я обернулся к Наташке и опустил ее на землю. Отстранился. Она смотрела на меня пристально. - Страстный мальчик, да, Костя? - Да Он от тебя без ума, - нашелся я. – Ревнует. Она усмехнулась и склонила голову. - Он тебя ревнует, Костя. Ты слепой? - Да, может и так, - я устало провел рукой по волосам. – Ты права, да? - Права, - кивнула Наташа. – Гомик - твой братик. Или у вас такая дружба трепетная? Я посмотрел на нее. - Дружим хорошо. - Ладно. Так мы продолжим или пойдешь дружбу налаживать? – спросила она. С лагеря доносились раскаты смеха, а в лесу стучал дятел. По дереву стучал. Громко-прегромко. - Слушай извини... - Что? - Я пойду, хорошо? - Костя - Это прости меня, ладно? Она отошла от дерева и начала поправлять одежду. - Иди. *** Было уже совсем темно. Кто-то ушел спать, кто-то остался сидеть, расслабленно переговариваясь под очередную банку пива, а с речки иногда доносились голоса. Леха тихонько бренчал на своей гитаре. Андрей слушал, скинув к тому моменту уже и рубашку и лакированные ботинки – переоделся и стал похож на человека. Майка да джинсы. - Егоров, ты спать? – окликнул меня Леха. Я кивнул. - Артема не видел? – Леха пожал плечами и мотнул головой в сторону палатки. - Вроде туда пошел, проверь, - сказал. - Я как-то не обратил внимания. Случилось что? Случилось? Да ну, что там, просто я в ребенка влюбился и хочу его трахнуть до звона в ушах. Всего лишь пудрю мозги влюбленной в меня девчонке. Всего лишь ломаю людям жизнь. Наверное, так задумано? Вселенский сценарий, коварный замысел высших сил. А может, опять американцы? Бред. Бога нет, вы знали? Все дело в концентрации энергии и магнитных заряженных полях. Положительное поле – отрицательное. Так просто А вместо «Отче наш» - законы квантодинамики. В палатке горела лампа, а Тема лежал, свернувшись под одеялом калачиком. Он не поднял головы, когда я забрался внутрь и сел рядом. - Тем, - моя рука коснулась его плеча. Он не спал. Он сбросил мою руку и резко обернулся. У него глаза были красные, у моего Темки. – Тем, ну ты чего? Ты чего такой? Это из-за Наташки все, да? Ну что ты молчишь? Он с минуту смотрел на меня, потом отвернулся обратно к стенке палатки, коленки острые поджал под одеялом. Я думал, он спать лег, обиделся, и разговаривать не хочет, но спустя какое-то время он сам заговорил. - Ты ее целовал, - сказал он, не поворачиваясь. – И трогал тоже - Ну, Тем. - Ты так со мной никогда не делал. - Это другое, Тема. - Какое «другое»? – спросил он, обернувшись. Голос у него ломался. Хрипловатым был, то мягким совсем, то резким таким, звонким. Я посмотрел в сторону. - Артем. - Что, Костя?! – часто задышал он. – Думаешь, я не могу?! Думаешь, я маленький?! Боишься? Я могу, Костя! Так же хочу! Я не боюсь совсем, Костенька, пожалуйста! Он выпутался из-под одеяла, забрался ко мне на колени и ткнулся губами куда-то в шею. По позвоночнику побежали мурашки. Темка поерзал на коленках и обвил мою шею руками. - Тебе понравится, Кость, - шепнул он. – Я как она смогу - Темка, перестань, - я опомнился, когда его тонкие пальчики стали забираться мне под футболку. Я сжал его запястья и отстранил от себя. – Хватит. Я не хотел делать ему больно, и старался держать аккуратно, но глаза его вдруг заслезились. - Ну, хватит, заяц, - я отпустил руки и обхватил его лицо ладонями, большими пальцами смазывая мокрые слезные дорожки. – Ну что ты, в конце концов - Костя, почему? – спросил он. Я пожал плечами и погладил его по покрасневшей щеке. Он выдохнул рвано: – Ты ее любишь? - Тем - Я убрал руки. Отвечать я тоже не хотел, но Темка смотрел своими огромными зелеными глазами. – Нет, Тем, не люблю. - А меня? - Блядь, - я потер переносицу, – ты пойми меня тоже - Любишь, - сказал Тема едва слышно. – Я все слышал. Ты думал, я спал, а я слышал все. Мы оба вздрогнули, когда откуда-то с речки донеслось чье-то пьяное запевание «Ой, мороз-мороооооз» - Костя. Я посмотрел на краснеющего мальчишку. - Костя, ты меня слышишь? – он облизал потрескавшиеся губы. – Я тебя люблю, Костя. Он снова подполз ко мне на коленках и уселся почти вплотную. Его глазищи и без того большие – расширились, почернели совсем, и губы влажные приоткрытые – целуй не хочу. Он не мог не знать, как действует на меня эта его близость, и придыхание его, и выражение мордочки – ошалелое от возбуждения, хотящее. Я руку протянул и пальцем большим провел по его губам. А он облизывать его начал, в рот взял. Стал посасывать, как леденец, с причмокиванием. Как в порнухе немецкой. Только девчонки там такое вытворяли, а кончалось все всегда одним и тем же. Зрелище еще то, а когда он второй палец в рот взял, у меня крыша едва совсем не поехала. - Тем, ну ты что Я пальцы вытащил и посмотрел на него. Но Темка ресницы опустил, откинулся на спину и ноги развел широко. На локти оперся сзади, посмотрел на меня. - Кость. Я выругался сквозь зубы. Захотелось курить. Наверное, это единственный выход из положения. Выйти на свежий воздух, отдышаться, помочь себе рукой, но Темка как чувствовал – уцепился за мою руку и на себя потянул. Я опустился на колени между его ног расставленных и погладил его по волосам. Мягкие, светлые, обычно такие темнеют со временем. Темка так и тянулся к ласке, почти мурлыкал, только что не терся как сучка в течке. - Тем, - позвал я. - Мм - промычал он и мою шею руками обнял. - Тем, ты что, - осторожно, - правда, хочешь? Он сначала просто на меня смотрел расширившимися зрачками, а потом улыбнулся, хихикнул задушено. - Костя, я хочу, - сказал он с расстановкой. Вдумчиво так, серьезно, как на уроке. А потом приподнял голову и потянулся к моим губам. Чмокнул в подтверждение и снова откинулся, как будто предлагая: «Вот он я, бери». Я от одной только этой мысли чуть не кончил, наклонился и стал шею его целовать, ямочки вылизывать. А Тема вдруг уперся ладошкой мне в грудь с хитрой улыбкой, а потом выполз из-под меня и начал футболку стягивать, потом шорты, носки следом, а я смотрел на него, как завороженный, как у него лопатки на спине перекатываются, на ниточку позвонков. Хрупкий весь такой, ребенок совсем, совсем еще мальчишка. Он заулыбался шире, поймав мой взгляд. - Я тебе нравлюсь? – спросил. Рисуясь, прогнулся в пояснице. - Тем, - вышло хрипло. Я прочистил горло и сказал ему как можно мягче: - Тем, я приду сейчас, покурю и приду. - Ладно. Только, Кость ты приходи. ***

Dark Devise: Снаружи было холодно. Пахло дымком, а еще водой, лесом и чем-то прозрачным, совсем неразличимым. Я поежился и еле-еле прикурил сигарету. Мысли были где-то совсем далеко, но это даже хорошо. Трава шуршала по-осеннему, когда я подходил к потрескивающему костру. На перевернутых бревнах сидели Леха с Андреем, о чем-то разговаривали, но я не слышал, да и не вслушивался. - Че, не спится, Егор? – поднял глаза Леха от своей гитары. Я кивнул и присел на бревно. - Артем Евгенича-то нашел? – и, не дождавшись ответа, бросил: - Андрюх, пиво дай. Двух хватит. Будешь? – уже ко мне. - Давай, - я кивнул. – Так за что пить будем, Леш? Леха развел руками и усмехнулся. - Так за Артем Евгенича, у него ведь день рождения. - Давайте. - Кончилось, - Андрей поболтал бутылкой в воздухе и отставил в сторону. - Да хватит, - сказал Леха и протянул ему свою. – Держи. Мне оставь только. Что-то ты, Егерь, не веселый. Че такое? Я пожал плечами. Молчал долго. Наверное, нужно было махнуть рукой и сказать, что все нормально, просто встал не с той ноги, но с языка летели не те слова, которым бы следовало лететь в этот вечер. - Я тут подумал Все катится куда-то. Вертится, вертится. Я думал раньше, мол, что-то сделать могу. – Я отхлебнул из горла. – Ни хрена я не могу. Тряпка какая-то, верти – не хочу - Егерь - Это не важно даже от обстоятельств. Есть хуй, нету. От тебя лично все зависит. - Кость. - Да, Леха. Просто смысл - он есть. - Да, наверное. Леха кивнул и потянулся за сигаретами. - На, прикуривай. - Я протянул ему зажигалку. - Ты когда уезжаешь? – спросил Леша, затягиваясь. - Двадцатого вечером. - Мм, - Леха хмыкнул и глянул на Андрея. – Значит, еще неделя? Ничего, оторвемся еще. Я кивнул. Костер горел мягко, совсем не опаляя. А в голове было пусто. В какой-то момент я понял, что сижу здесь непростительно долго. Леха с Андреем ничего не сказали, когда я поднялся, да я бы и не расслышал их слова. А трава под ногами так же по-осеннему шелестела. *** Света в палатке не было. Я даже решил, что Темка не дождался и лег спать. От этих мыслей мне стало легче – возможность избежать неприятных разговоров казалась все заманчивей. Когда глаза привыкли к темноте, я заметил, что на Темке не было одеяла, он лежал, как и в первый раз – на боку, лицом к матерчатой стенке. Хрупкий совсем, с острыми подрагивающими плечиками – не от холода. Я обидел тебя, малыш? Не обижайся. Можешь вырезать у меня сердце и устроить анатомический театр. Я помогу, я сам его вырву и преподнесу тебе на блюдце. Не морщи носик, пацан, оно твое. Ты можешь делать с ним все, что захочешь, только не плачь. Разве ты не знаешь, что программисты – это маленькие циничные зверьки, они живут в своих глубоких норах и издеваются над людьми? Ты не знал? О Возможно, ты не знал еще, что они скалят зубы, чтобы никто не покушался на их норку? Тоже не знал?.. Тогда скажу лишь, что ты упорно тащишь меня из норы, но тебе я сопротивляться не могу, ты забрался уже слишком глубоко, Темка. Скоро ты сможешь повесить на меня поводок и прогуливаться по улочкам с дрессированной собачкой: «Мальчик с собачкой» - будут удивляться прохожие. Ты будешь улыбаться, а я буду смотреть на тебя преданными собачьими глазами. Хочешь, малыш? Я могу. Ты старался не всхлипывать, но шило сложно утаить в мешке. Я зажег лампу, самую тусклую, подвинулся к нему ближе и погладил по волосам. - Эй, ну перестань реветь. – Он вздрогнул, когда мои пальцы зарылись в его соломенных прядях. – Ты же пацан, прекрати. - Я думал, ты не придешь, - выдохнул он полушепотом и вдруг затрясся еще сильнее, ткнулся лицом в сложенные руки, чтобы неслышно было. - Эй-эй, ну хватит, ну ладно, Тем. – Я погладил его по спине, стал по острым лопаткам ладонью водить – неосмысленно, просто казалось, что так надо. – Ну, что мне делать, Тем? Я пришел, видишь? Я же сказал, что приду, с чего ты взял, что не приду? Но он меня, казалось, не слышал. Головой завертел, скидывая мою ладонь, забился. - Зачем я тебе, Кость? Что ты со мной возишься, как с маленьким? Я же не кукла, Костя! Я только лег набок рядом и обнял его крепко, чтобы не брыкался. Он обмяк почти сразу, только всхлипывать стал чаще и жалобнее, так что внутри все сжималось. Не знаю, как это получилось. Просто в какой-то момент я коснулся губами его шеи за алеющим ушком, а потом плеча голого. Темка вздрогнул. Меня как током прошибло, да и его, похоже – так его глазищи заплаканные глядели, когда он обернулся. – Кость? – тихонько позвал он, перестав всхлипывать. – А сделай так еще раз. Я послушался. Наклонился, «сделал так» еще и еще, потом чуть отстранился и пробежался языком по трогательно выпирающим позвонкам на шее и вниз – к пояснице. А Темка дышал часто-часто и дрожал, а потом вдруг вывернулся и повис у меня на шее – такой пружинистый, натянутый как тетива, прижался крепко и зашептал горячо, глотая слова: - Не уходи, пожалуйста. Не уйдешь ведь, правда? Не уйдешь? Я все что хочешь сделаю, как ты захочешь. Я не маленький, правда. Я хочу, чтобы ты это сделал. По-настоящему сделал. Костя? Он не отпускал мою шею, даже когда я уложил его навзничь, а потом принялся целовать его лицо: глаза испуганные, ресницы мокрые от слез, губы – мягкие, чуть-припухшие, податливые, шею, плечи, ключицы. Погладил его по бедру, потом скользнул к паху, с удивлением обнаружив, что его членик стоит не хуже, чем у меня. Он тихонько ахнул, когда моя рука погладила его сквозь легкую ткань плавок. Выдохнул. - Ох, Костенька От своего имени на его губах я завелся окончательно. Плавки его беленькие стянул, а он ерзал подо мной - помогал, попку поднимал. Ласковый мальчик. Он колени развел, приглашающее так, что меня едва не затрясло от возбуждения, так развратно это у него получилось. Я устроился между них, пупок его облизал – не впадинкой, как у некоторых, а кнопочкой, - трогательный такой, маленький. Темка прогнулся, когда я его покусывать стал легонько, что-то томно простонал. Не знаю, понимал ли он, на что меня поощрял. Он мог еще отказаться, но только мои пальцы ртом поймал, и посасывать их начал, язычком с ними играл, глядя мне прямо в глаза. Я поймал взгляд и опустил голову, соски его целовать стал – то один, то другой - пока они не покраснели, как вишни. Потом пальцы вынул и переместил вниз, ткнул между его узких ягодиц. Темка застонал, еще шире раздвигая ноги - я одну поднял, на весу придерживая, а пальцы - даже скользкие и блестящие от слюны - никак не удавалось протолкнуть внутрь. Я уже думал попросить мальчика на живот лечь, или встать на четвереньки, как один из пальцев проскользнул. Темка вскинулся, задышал часто-часто, приподнялся на локтях, вниз заглядывая, словно хотел рассмотреть, что же там происходит. Потом запрокинул голову, затылком по земле замотал, постанывая, нежно так, сладко. Глазами ошалелыми глядел, ресницы длинные опускал застенчиво. - Красивый мой, - выдохнул я. Потом огляделся и потянулся к рюкзаку за кремом для загара. Он дернулся, вскрикнул, замер, начал ртом воздух хватать, когда я ввел сразу три пальца. Темка поморщился, потом застонал так жалобно: «Костя Костенька Больно Подождидаааа ах», выгибаться начал, сам моей руке подмахивать стал чувственно. Его голова моталась из стороны в сторону, пепельные прядки на висках от пота потемнели. Он губы закусывал и стонал все громче, прогибаясь в пояснице - чтобы мои пальцы глубже в себя принять. Страшно представить было, как это, если бы на месте пальцев мой член был. Только от одной этой мысли я чуть не кончил прямо в джинсы – так хотелось ему засадить. Вдруг Темка изогнулся весь, мяукнул как котенок, задрожал, вцепился в меня и обмяк тут же. Не знаю, как мне так быстро удалось расстегнуть джинсы, но я их расстегнул, и с несколькими прикосновениями кончил, шумно дыша. Темка свернулся у меня на груди, а я обнимал его – такого мягкого, податливого. Осыпал скорыми поцелуями его лицо, и шептал про то, как сильно я его люблю, а он тяжело дышал и изумленно смотрел на меня своими удивительно зелеными лучистыми глазами. Через минуту он уже спал. *** Обратно мы приехали поздно. Во-первых, проснулись только часам к двенадцати. Большинство – мутные, с раздробленной головой. Леха один только на взводе был, улыбчивый, как будто ничего крепче Ессентуков ему в рот не попадало. Когда я проснулся, Темки рядом уже не было. Вернулся он мокрый и в одних плавках – купался. Я так и не спросил тогда, плавал ли он – смог ли я его научить, или он только брызгался. Не знаю, было ли это для меня важным. Было, наверное, потому что все, что его касалось, было важным, и никаким иначе. Он прибежал, улыбаясь и светясь как маленькое солнышко. Лучистое такое, теплое, что другого и не нужно было. - Ну ты и спать, Костя, - рассмеялся Темка и брызнул на меня водой из бутылки. – Собираться пора, скоро поедем. Ты есть хочешь? Я тебе принесу. Есть не хотелось, но Темка был такой радостный, что не хотелось его огорчать. Я запихнул в себя принесенное мясо от шашлыков и запил бутылкой пива. - Ты еще пить можешь? – удивилась Наташка, подходя ближе. А поднял на нее глаза. После вчерашнего это сделать было особенно трудно. - Могу, я ж вчера с вами не напивался. Я трезв и бодр духом, - я ухмыльнулся и подмигнул Темке. Тот улыбнулся в ответ, хитро так, глаза от удовольствия щуря. И запрыгнул ко мне на спину. Я подхватил его под коленки, закружил. - Так куда летим, Маленький Принц? – поинтересовался, щурясь от солнца. Темка рассмеялся и ткнул пальчиком куда-то наверх, в небо, в облака, в ярких лучистых зайчиков. - Туда, - сказал. – Ну? Полетели! Наташка наблюдала за нами, скрестив на груди руки. Ее лицо – сначала напряженное, разгладилось, а на губах появилась улыбка. - Палатку собирайте и к машине летите, а то уедем без вас, - сказала она. А Темка показал ей фак. Потом по дороге у нас спустило колесо, и мы еще час проторчали на трассе, пока Андрюха со Стасом его меняли. Темку сморило в машине, он дремал у меня под боком как домашний полосатый кот. Только что не мурлыкал, зараза. Домой добрались к пяти, усталые немного, но что-то безумно грело внутри. Со Стасом и Андрюхой обменялись телефонами. Они пообещали, что в Питере будут скоро. Стас решил расширить бизнес и открыть еще несколько контор, оставив это на Андрея. Те банкиры, что ездили с нами, были не прочь проспонсировать дело и организовать крышу за процент с дохода. Стас за рулем песни опять распевал под радио, только уже с удовольствием, расслаблено после удачной сделки. В деревне собаки лаяли, подгоняя скот, что с поля шел. Мы в машине переждали, потому что Темка в красной футболке выходить испугался. Коровы, быки, мол, убьют его. Леха ему начал рассказывать, что те дальтоники и им по фигу какого цвета у него футболка, но Темка стоял на своем. Все же в Лехе пропадал великий родитель. *** В доме часы тикали на холодильнике, бабушка загоняла корову. В комнате галдел телевизор – дед уселся смотреть «Вести». Темкин батя что-то читал, а тетя Гала разгадывала на кухне кроссворд. Увидев нас, она тут же подбежала к Темке, обнюхивая его, как ищейка, на предмет спиртного и сигарет. Темка перестал улыбаться. Он обмяк как марионетка в ее руках, и уставился в одну точку за окном. - Костя, надеюсь, все без происшествий прошло? – спросила она меня и, не дождавшись ответа, продолжила: – Мойте руки. Будем ужинать. Солнце садилось, обволакивая все алым заревом. Я бесцельно слонялся по дому, не зная чем себя занять. Темку позвали соседские мальчишки, и он убежал, пообещав матери вернуться не позже десяти. Бабушка зашивала какую-то тряпку на кухне. Она подняла на меня глаза, когда я подошел и плюхнулся на стул. - Костик, покушать хочешь? - Не, ба, - я покачал головой и подпер голову кулаком. – Спасибо. - Я тебе что сказать-то забыла, - вспомнила она, - у тебя машинка твоя пищала. - Какая машинка? - я не сразу понял. - Откуда ж я знаю какая, Костик. Маленькая такая, которая на комоде лежит. Верещала чегой-то... Я хотела тебе седня сказать, как вы приехали, да забыла. - А, трубка, - я кивнул. – Я думал, тут не ловит. - Ой, не знаю, Костя. Там, - она кивнула куда-то за окно, - что-то все строили, вышку какуй-то, думали мы, что хоть тевизор будет хорошо показывать, да ничего хорошего. Ты иди, глянь, а то мож че важное, я ж не знаю, - сказала бабушка. Я поднялся и поплелся в комнату. На самом деле мне совершенно не хотелось туда идти. На кухне было как-то уютно так, по-домашнему, тягуче-лениво. Да и вряд ли мне мог кто-то позвонить. Скорее всего, мобила просто просила подзарядки. Как оказалось позднее, дозарядка трубке была не нужна. Мне пришла эсэмэска из Питера от одной из моих последних подружек. Кажется, ее звали Дашей, хотя, может, и Машей... Не берусь утверждать точно, да и не суть важно. Нехотя набрал примитивный текст отказа и отключил «машинку». Темка вернулся, как и обещал – не позднее десяти. Без десяти десять, если быть точнее. Он забрался на диван с ногами и придвинулся поближе ко мне. - Ну, что высиживаете? – спросила бабушка. – Укладывайтесь. Я расстелил кровать и не помнил, как заснул. Последним было худенькое темкино тельце, которое скользнуло ко мне под руку. Когда я проснулся, было темно, и кто-то рядом слишком много шевелился для спящего. Это Темка лежал рядом и водил пальчиком по моей груди. Осторожно так обводил соски – и наверх, к ключицам. - Тем, ты чего, - сказал я. - Костя, - прошептал он мне в шею. Потом приподнялся и как кот устроился у меня на груди. Я закрыл глаза. – Костя, я красивый? - Угу. Темк, давай спи. Я был готов поспорить, что если бы я открыл глаза, то увидел бы, как Тема улыбается. Он потерся о мою щеку холодным, как у щенка, носом. Но мурлыкнул. - Костя, - протянул он, шипя и растягивая гласные. – Костя. Сон как рукой сняло, когда я понял, что он уже сидит верхом и дергает резинку моих трусов. Я схватил его за запястья и потянул их из-под одеяла, чтобы руки его было видно. Темка не сопротивлялся, только растекся на мне лужицей и начал голым животом тереться о мой собственный. Я не смог сразу сообразить – то ли мы спали без футболок первоначально, потому что было безумно душно, то ли их стянул Темка, пока я спал. Где-то под потолком жужжал надоедливый комар. Из-за перегородок доносился слаженный храп. Но почему-то казалось, что из-за нашей возни все обязательно должны проснуться. - Костя, отпусти, - попросил Тема. – Костя, мне больно. - Хватит. – Я выразительно на него посмотрел и отпустил его запястья. – Прекрати вертеться. Спи. Комар не так уж и раздражал, да и храпели не так уж и громко за перегородкой. Я уже засыпал, когда почувствовал что-то влажное и мягкое на губах. А когда открыл глаза, то увидел Темкины огромные глазищи в сантиметре от своих. Его ладошки робко гладили меня по плечам, даже, скорее, не гладили, а пощупывали, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. - Артем. – Его живот опять терся о мой живот и бедра. И даже его вставшее хозяйство. Я схватил его за плечи, заставив немного приостановиться. – Артем, всех перебудишь сейчас, понимаешь? И получишь ты от матери пиздюлей утром. И я добавлю еще. Темка улыбнулся и наклонился совсем низко. - Костя, никто не проснется. Мы тихонько. - Знаю я твое «тихонько». – Тема прикусил губу и выпрямился. - Совсем тихо, честно. – Он деловито приспустил с меня трусы и снял свои. – Мы по-другому, Костя. Смысл «по-другому» до меня дошел только когда Темка обхватил пальчиками мой уже давно твердый член, послюнявил головку и попытался вставить его себе. Конечно же, у него ничего не вышло, но он пытался и очень настойчиво, даже постанывал от боли. Потом прикусил губу и, глянув на меня из-под челки, оставил свою затею - просто поместил мой член между своих ягодиц и стал покачиваться, упираясь мне в грудь. Он часто дышал и выгибал спину. В лунном свете из окна он казался еще тоньше. Почти прозрачным. Я плохо соображать стал. В голове шумело. Кровь, наверное. Темка прикрыл глаза, его ресницы едва подрагивали. Я не заметил, как комар под потолком прекратил жужжать, а храпение за перегородкой прекратилось. А свет был очень ярким. *** Когда снимают фильмы – там должно быть все красиво. Динамично и красиво. А что делать, если кадр никак не удается? Его переснимают, кажется. Почему нельзя переснять кусочки из жизни? Я бы был режиссером и кричал: «Мотор!» Тогда бы я крикнул: «Мотор! Не верю!» А может быть, и нет. Может быть, я просто бы вырезал ненужный, совсем не по-киношному красивый момент. Совсем не то, что я захотел бы переснять. Не я. Возможно, кто-то другой. Возможно, кто-то другой поменял бы конец, ведь в кино можно все, так ведь? Кровать - совсем не скрипучая, какая-нибудь широкая, с балдахином, я бы завернул в алый балдахин тебя, Темка. Перекинул бы на плечо и украл бы. Убежал бы в Тибет. Или в Рейкьявик. Чем не местечко, а? Кто бы стал нас там искать? Дурацкие, заблудшие души. Перемотка или монтаж? Перемотка или монтаж?.. Перемотка? А в перемотке я бы заметил, как от нашей щенячий возни кто-то проснулся. А потом вдруг все обрушилось звуками. Громкими, свистящими, звенящими в ушах. И светом. Я понял, что Темки рядом уже нет - его отшвырнули в сторону. Он забился в угол, подобрав колени, и смотрел все еще темными возбужденными глазами. Его губы побелели, как в припадке – эта картинка запечаталась в моем сознании. И еще то, как он прикрывал голову, когда мать кидала в него всем, что попадало под руку, а потом хлестала какой-то тряпкой. Она что-то кричала. Что-то про малолетнюю проститутку, про блядь, про гомиков и про тварь, которую она вскормила, - много чего еще. Я влез в джинсы и пытался отнять у нее вещи, но в своей злобе она была сильнее. На крики сбежались и Темин отчим, и бабушка, и дед. Их всех я заметил уже позже. - Гала, что случилось? Что кричите? – обеспокоенный голос бабушки. - Тварь какая! Маленькая поблядушка - тетя Гала пыхтела. Ее волосы выбились из вечно аккуратного пучка на затылке, а глаза были блестящие. Темка уже не закрывался. – Неблагодарная дрянь я из тебя выбью! Ты у меня еще - Да вы что, ебанулись совсем! – я оттолкнул ее, едва сам не свалившись. – Вы че?! Он-то тут при чем?! - Да что такое-то, Галь? – спросил Андрей Павлович. – Что он опять натворил? Бабушка охнула и исчезла на кухне. Дед полез на печку. - На пару - Темкина мать уставилась на меня, переводя дух, - с этим вот Блядь, убью, блядь, дрянь такую! – она снова бросилась на Темку. – Большой такой, да?! Блядки устроили! Один на другом, пидорасы! Растила а он по хуям скачет, гадина! Я снова попытался ее оттолкнуть, но Андрей Павлович, дернул меня за плечо. Глаза у него были маленькие, как жуки, жесткие, и брови, сросшиеся на переносице. - Галина Васильевна, да вы че, он же маленький! Она развернулась ко мне. - Маленький?! А ты сам, чем думал, когда в него член совал свой?! Маленький, да?! Да ты сядешь! Надолго, пидорас! Ничего Петухов любишь? Получишь на зоне! – она зло смотрела на меня и не думала затыкаться. На Темку, съежившегося в углу кровати, она уже не смотрела. – Мне все равно, с кем ты там у себя спишь! А это МОЙ ребенок! Понял?! Да ты ему всю жизнь сломал, ублюдок! Урод поганый! Она снова заходила своей тряпкой, но уже на меня. Я не мешал ей. Экий я благородный. - На, Гала, выпей. – Бабушка присеменила из кухни со стаканом. Галина Васильевна замерла на мгновение и рваным движением опустила тряпку. Заправила волосы за уши запястьем. Стакан дрожал в ее руке. Потом она обмякла и закрыла лицо ладонями. - Ну, какие же все-таки дряни - Ничего Галя, все образуется, - сказала бабушка и снова вышла из комнаты. Стало тихо, даже слышно стало, как на кухне тикают часы на холодильнике, шарканье бабушкиных тапок, и комар под потолком дребезжал очень громко. - Так, - сказала тетя Гала медленно и спокойно. Как учитель на уроке. Как благопристойный отец беременной девицы-шалавы. Как главврач какого-нибудь американского штата перед предложением эвтаназии. Галина Васильевна посмотрела на мужа. – Этого на веранде запри. Нечего ему здесь слушать, - сказала она, кивнув на Темку. Андрей Павлович кивнул и, схватив Артема за локоть, стащил с дивана. Тот сидел с огромными застывшими глазами, бледный и недвигающийся. Он одеревенело упал на пол. Темку тащили как тряпичную куклу, только у дверей он обернулся и губами мне что-то сказал. Не знаю, хотел ли я верить, что теми словами было: «Я тебя люблю». Но этого я так и не узнал. - Теперь ты, - сказала она. – Ты собираешь свои манатки сейчас же и уматываешь отсюда. Из деревни. Куда хочешь. Хоть к себе, хоть куда. Чтобы тебя здесь не видели больше, иначе мы в милицию пойдем. Адрес наш забудь в городе. Мы не родственники. Я не хочу ломать ребенку жизнь. Мне безразлично твое мнение, но ты никому ничего не расскажешь. Мы забудем это, так? Иначе, Костя, ты сядешь надолго. – Она подняла на меня заплаканные глаза. – Это больно, Костя. Не заводи своих детей. Никогда. *** Бабушка остановила меня на выходе. - Кость, дурачки вы зеленые еще. Давно тебе говорила – женись. Ох - она покачала головой в белом цветастом платочке с запахом молока и травы, - не слушаете никого. Ты, Кость Так уж получше будет, поспокойнее, если ты поедешь к себе. А следующим летом – приезжай, сынок. Ничего не сделается. Я кивнул. Улыбнулся на дедово: - Гала, Гала, а как же при войне? Как же? Да и живут люди, всегда жили, что ж тут поделаешь. Помню в сорок восьмом Тут не выбирать. Раз такой. Ты только их не ругай, Гала, молодость, всякое бывает. Всякое... Костик, счастливо тебе. – И перешагнул через вьющуюся под ногами Маргариту. У ступеней на веранду стоял грохот, всхлипы и шипение. Звуки ударов и хлюпаний носом. В висках застучало. Я стал дергать за ручку - заперто. Звуки повторялись и повторялись, пока хлюпанье не затихло. Только тогда Андрей Павлович вышел с закатанными по локоть рукавами. Я не думал - с размаху врезал ему по лицу, в живот. Потом приложил плечом о стену. В дверях появился Темка и прижался к косяку. На его левой ключице начал проступать чудовищный синяк. Губы были разбиты, кровоподтеки покрывали почти все тело. Я снова долбанул мудака о бревенчатую стену, но тот пихнул меня в бок и, вырвавшись, начал заталкивать Темку обратно на веранду. Тот дергался. Кричал мое имя. Я подумал, что у него началась истерика - он брыкался как олененок своими длинными ногами, упирался. «Костя!.. Пусти, козел! Костя» Андрей Павлович хлопнул дверью и закрыл ее на крючок. - Слушай сюда, молокосос, – выплюнул он. – Вали, давай, отсюда! Кому сказано?! Темка колотился за дверью. Что-то кричал. - Рот закрой! – рявкнул Андрей Павлович. – А ты вали, давай. Глухой? Повторить? Пшел вон, пидорас. Я бы и сученка твоего вышвырнул была бы моя воля. Пристрелил бы таких как вы. Суки. Вырастет теперь бабой. Дрянью Я его обломаю, суку Я психанул и хлопнул дверью. *** Уставившись в неровную пыльную землю, я шел, не оглядываясь. Редкие фонарные столбы горели тускло. Зябко ежась, я нащупал в кармане рюкзака сигареты. Рассеянно покрутил в пальцах последнюю. Куртку я оставил там. Я даже не взглянул на часы, когда уходил. Щелкая зажигалкой, я достал мобильник. 2:24. Ночной магазинчик должен еще работать. Нужно было купить сигарет. Не знаю, что мне ударило в голову, когда вместе с сигаретами я взял еще три бутылки пива и презервативы. Одну выпил по дороге. Но идти было недалеко. Вниз по склону, вдоль дома с тявкающей в ночной темноте собакой, по узкой тропинке между заборами и через дорогу. У Наташки свет не горел. Но зажегся на кухне, когда я постучал в дверь. Потом раздался топот, и дверь открыл Колька. Помятый, в трусах. «Здорово, Костяныч», - он почесал затылок. Я сначала смотрел на него, а потом рассмеялся. Вручил ему, хлопающему глазами, пиво и презервативы. «Безопасный секс, Коль, прежде всего», - сказал. И, хлопнув его по плечу, - «Бывай!» - пошел к автобусной остановке. В обходную шел, через трассу, с сумкой на плече. Автобус отъезжал в пять. *** Два года прошло. И я вижу тебя снова на похоронах бабушки. Поздний август. Трава уже начала желтеть на погосте. Старая, уже хромая и тощая Пальма молча провожает хозяйку в последний путь, а потом воет в небо, подставив морду серым облакам. А ты стоишь рядом со своей матерью и отчимом среди прочей съехавшейся родни. Мы встретились с тобой взглядом лишь один раз – когда опускали гроб, но ты тут же отвел глаза. Светлые такие. Какие не забываются. Никогда, пожалуй. Ты изменился за два года. Стал выше и чуть шире в плечах, не утратив своей хрупкости и оленьего изящества. Твои волосы чуть-чуть потемнели и отрасли так, что закрывали уши, а челка стала еще длинней, чем раньше. Глаза - с длинными ресницами, - они остались такими же. Солнце отсветило свое, Темка. Но оно поселилось в тех летних твоих блестящих глазах и задорных улыбках. Оно с тобой, Артем. Наше с тобой детство закончилось. Мое вместе с твоим, а твое в то последнее лето. Я бы многое тебе хотел сказать. То, что не успел. То, что следовало бы сказать, но не было сказано. Многое хотел спросить. Ведь я так и не узнал, что за чудную книжку ты все время читал? Научил ли я тебя все-таки плавать? Хоть чуть-чуть? Что в ту ночь ты шепнул мне, когда все закончилось? Злишься ли ты на меня? Так много вопросов, но вряд ли я получу на них ответы. Наверное, ты лучшее, что было со мной. Череда вечеринок, случайных связей, одноразовых девиц, бессонных-бездумных ночей Какое-то все размытое, надтреснутое после тебя. Все крутится по кругу. Ба-ра-бан. Я сломал твою жизнь, Артем. Так, кажется, говорила твоя мать? Я не знаю. Я не могу с уверенностью сказать даже этого. Я ничего не знаю о тебе теперь. Если так, наверное, я никогда не смогу этого искупить. Деревня сожрала всех, кто был мне дорог. Кого я любил. Ветер дул, холодный по-осеннему. Солнце скрылось. Конец. 2005 - 2006 гг.

Приложенные файлы

  • doc 15686720
    Размер файла: 383 kB Загрузок: 15

Добавить комментарий