Жадан_ИСТОРИЯ КУЛЬТУРЫ НАЧАЛА СТОЛЕТИЯ


 Сергей ЖАДАН
   "ИСТОРИЯ КУЛЬТУРЫ НАЧАЛА СТОЛЕТИЯ"
 СОДЕРЖАНИЕ
1. ЖИТЬ ЗНАЧИТ УМЕРЕТЬИстория культуры начала столетияПродажные поэты 60-хСербо-хорватскийУборщицы коридоровПольский рокМладший школьный возрастЖить значит умеретьПочтовое отделениеЭлегия для УрсулыРезиновая душа2. КИТАЙСКАЯ КУХНЯКитайская кухняГостиничный бизнесДетская железная дорогаВнутренний цвет глазПродавец подержанных автомобилейНекоммерческое киноБукмекерские конторыОркестр похоронной службыЖенщина за тридцать долларовАлкоголь3. КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ДЕТЕЙКрестовый поход детейЖИТЬ ЗНАЧИТ УМЕРЕТЬ
 
                                                     Я не знал, где живут её друзья,                                 где живёт её мать, где живут её любовники.                                        Вернувшись домой, я написал несколько                                                               любовных стихотворений.                                                                             Чарльз БуковскиИстория культуры начала столетияТы ответишь ещё сегодня, касаясь тёплых букв,перебирая их во тьме, путая согласные с гласными,как машинистка в старой варшавской конторе.Тяжёлые соты письмауже тускнеют тем золотом, из которого зарождается язык.Пиши, только не останавливайся,пропечатывай эти белые пустоты, протаптывай немую чёрную тропу.Никто не вернётся из долгих ночных блужданий,и забытые всеми слизняки будут умирать в мокрой траве.В белых снегах, как в салфетках, лежит Центральная Европа.Я всегда верил ленивой цыганской пластичности,ибо не каждому выпадает этот ломаный грош.Если бы ты заглянула в их паспорта,пахнущие горчицей и шафраном,если бы ты услышала их разбитые аккордеоны,отдающие кожей и арабскими специями –они говорят, что когда ты едешь – куда б ты ни ехала –ты лишь отдаляешься и никогда не будешь ближе, чем есть;когда смолкает пение старых граммофонов,из них вытекает смазочное масло,словно томат из пробитых жестянокиз-под супа.Не за этой дверью, не в прожжённых солнцем городахпо утрам разрывается натруженное сердце эпохи.Время и вправду проходит, но оно проходит так близко, что ты,приглядевшись, уже различаешь его отяжелевшие волокна,и повторяешь шёпотом услышанные от него фразы,будто хочешь, чтобы потом, когда-нибудь, узнав твой голос, можно было сказать –так становилась эпоха,так она разворачивалась – тяжело, как бомбовоз,оставляя погасшие планеты и перегруженные коммутаторы,разгоняя из плавней диких уток,которые, разлетаясь, перекрикиваютгрузчиков,бога,баржи.Выбирая курс обучения, среди прочих вещейты должна была бы узнать –                                                на самом деле культура начала столетияуже отпечаталась венами на медленной твоей руке,укоренилась в изломах твоих упругих волос,перехваченных небрежно на ветру,                                                            развеянных над пальцами,словно струи теплой воды над умывальником,словно глиняные цветные ожерелья над чашками и пепельницами,словно длинное осеннее небонад кукурузным полем.Продажные поэты 60-хПродажные поэты 60-х должны бы радоваться,что все закончилось так удачно;ведь сколько было опасностей,а гляди-ка – выжили, вернули кредиты,разве что боевые раныбудут ныть во время циклонов,словно во время месячных.Продажные поэты 60-х возят с собойбольшие чемоданы из жёлтой искусственной кожи;останавливаясь в отелях,они придерживают трубку телефона плечом, словно скрипку,а на их чемоданах пестреют рекламные наклейки.Вьетконг, девочка, это и есть наше коллективное подсознательное.Что тебе до меня? – легко выбросишь мятую визитку.Одной визой в паспорте больше,одной меньше.Когда-нибудь на заснеженном лётном полекому-то из них припомнятся все их лекции,берлинское радио и мосты через Вислу."Хорошо, – подумает он – хорошо,это были неплохие времена – наши продажные 60-тые,даром что в голове после этогосплошная педерастия и социал-демократия.Нас вела за собой любовь,любовь вырывала нам наши гланды,как вырывают трубки из уличных телефонов.Поэзия пишется горлом,но это горло безнадёжно простужено".По всем законам литературы,по всем условиям подписанных ими контрактовони в самом деле боролись за свободу,а свобода, как известно, требует,чтобы за неё время от времени боролись –в окопах, лесахи на страницах независимой печати.Говоря здесь о поэзии,помянём всех тех, кто осталсяна улочках и пляжах старых добрых 60-х,всех тех, кто не прошёл до конца курс реабилитациии над кем до сих пор проплывают тучи,напоминающие своей структурой американские верлибры;помянём их, поскольку то, что вы называете временем,напоминает обычную бойню,где кишки выпускаются просто потому,что место этому именно здесь;и выживают после этогоразве что продажные поэты,с лёгкими, разорваннымиот любви.Сербо-хорватскийЮная сербка переходит улицу,и обходя осенний базар с развешенным товаром,замечает, что этой осенью много золота в платках и овощах –вон его сколько в тёплом луке;много света в ресторанах,где на стенах висятпортреты кайзера.Тепло этой осени оно касается и тебя,и эта юная женщина что-то ищет в своем рюкзаке,выкладывает на стол то мобильник то карандаши;будет тебе зима,будут тебе сновидения,но небо каждую осень тяжелеети хитрый дьяволхватает себе грешников,будто жирные финикииз цветных упаковок.Терпкие славянские синтагмы;она рассказывает, как покупала конверты в табачной лавке,как зашла в подземкуи голуби, взлетая, бились об неё, будто об дождь;за её рассказом никто не замечает, как заходит солнце,замечают только, что её скулынесколько темнеют.Попробуй теперь объяснить ей,что эти осенние будильники,если их своевременно не собрать,просто перезревают и брызгаютна одежду и на ладони соком,на который потом слетаются осыи пробивают жалами твою кожудо самого сердца.Уборщицы коридоровМедленно скребут пол, будто палубу,старые уборщицы коридоров;слышишь, о чём-то перешептываются на лестнице,проходят боязливо под стеночкой,длинными крюками вылавливают из водыводяных крыс и горькие сновидения.Комнаты кругом переполнены сумерками,как крейсеры углем;уборщицы коридороввыскребают чешую острыми ножами,загоняют цыганские иглы в утреннее солнце;подходит к концу осеньи небеса такие тёмные, будто кто-то поскидывал в кучуотрубленные куриные головыи чёрные розы.Когда отмывают всю кровь,собираются на вокзалах, пьют подогретое винои говорят о том,что рыбы сегодня блуждают в Дунае,не могут выплыть на мелководьебез ночных фонарейиз кораблей,без голосов с берега,без отверстий и туннелейв чёртовом льду.Польский рокЗасыпая, она вспомнила реку –где-то в урочищах сна, где она забывала его лицо,стылое русло светилось изнутри бронзой,                                                            хотя снег засыпал течение;потом из тумана выползали старые послевоенные локомотивыи выходили рабочие в синих джинсовых комбинезонах.Мы оказались по разные стороны зимы,и дикторский голос, пойманный в случайном такси,ещё напомнит тебевосьмидесятые года и радио,наполненное польским роком;рок-н-ролл, который слушали механики в железнодорожных депо,рок-н-ролл, который перелетал через Карпаты,просачиваясь сквозь воздух где-нибудь над Рава-Русской;наша страна не настолько велика, чтобы в ней разминуться,наш воздух не такой бесконечный,чтобы слушать разную музыку.Я думаю, что если бы существовала прямая связь с Богом,она осуществлялась бы именно с помощью                                                            этих тёплых коричневых конвертовс пластинками польского рока,с тонкими царапинами от божьих ногтейна чёрных полях;можешь увидеть его виниловую кожу,можешь ощутить его клубничную кровь,смывая пыль ипротирая дорожкигубкой с уксусом.Всполошенные ветром птицы,успокоившись, занимают свои местав промежутках между ударами её сердца,не зная, что она видит в своём сне,о ком она забывает посреди сухого русла;весь её жизненный груз – родинки на коже ипроездные талоны в карманах куртки;вот зима перекатится с сопки на сопкуи придёт горячая пора,когда из земли повырастает столько разных вещей,что даже воздух вынужден будет подняться немного выше,чтобы не задевать эти длинные высокие стебли,которые растут ниоткуда и тянутся в никудакак раз под её окном.Младший школьный возрастЭто уже в который раз всё начинается сначала,и я говорю так, будто вижу её впервые –всё как всегда, просто сегодня чересчур холодныйветер в почтовых ящиках,и в спичечных коробках печально звенятжёлтые монеты.Просто приходит тот возраст,когда начинают сниться одногодки,словно время возвращается назад, что-то забыв.Сколько их выжило – этих вечно голодных волчат?Все их странствия в никуданачинались, как правило, с центральных улиц.Смотреть на жизнь сквозь окна автостанций,умереть в дороге, которая никогда не закончится –лет десять тому назад ты тожетак часто пользоваласьчужим шампунем,что твои волосы иногда терялисвой собственный запах.А вот теперь сны обрываютсяпрямо в твоём теле, как междугородные телефонные разговоры,и июльские автобусы,кресла в которых пахнут сандалом и зверобоем,возвращаются в твой город,где каждый год ты находишьзаржавелые лезвия в ванной комнатеи уличные автоматы с колой.Что изменилось? Выросли деревья,исчезли старые кинотеатрыи молочные магазины.Лишь дождевая вода всё такая же сладкая,особенно когда попадает на яблоки.Тогда они грузнеюти долго падают в песок,разбиваясь насмертьпод горячими небесами.Жить значит умеретьЛетом, когда нагреваются обручальные кольца и ногтина пальцах мужчин в привокзальных гостиницах,и в сумерках дети из новостроекк сердцам прижимают чёрные футбольные мячи;в темноте, когда выдыхается в погребах розовое вино,медленный, словно улитка, поезд на Будапешт,запылённый и ломкий, проезжает под луной.Умерев один раз, ты продолжаешь путьчерез ночные дворы и замечаешь каксмерть держит в руках мятные конфетыи раздаёт их детям на привокзальных пустырях.Летом, когда выворачивается тёплая подкладка жизни,когда разбиваются малолитражки цвета твоей губной помады,из дома выходит старый аптекарь,лечащий всех каждый день аспирином,играя со смертью в какую-то неведомую игру;жизнь не начнётся без тебя – смеются женщины на площади,жить значит умереть – скажут тебе одинокие курьеры,переносящие в ранцах сухие небеса.Умерев один раз, ты отступаешь в теньИ смотришь, как твоё тело беспомощно ищеттебя самого между стеблей густой травы;умерев посреди лета,оборвавшись на бечёвках, натянутых почтальонами,души умерших, будто цепкий тысячелистник,прорезают в воздухе свои вертикали.Попробуй, когда уже будешь знать как,попробуй, вырви меня из ночного нутра страны,вырви из невидимых вытяжек в небе,которыми к нам проходит любовь.Кто помешает, кто выгонит, девочка,насекомых и духов из твоего тела?Под тёплым небом наша с тобой землятак щемяще пахнет каждое лето луной и бинтами.... После смерти ступив полшага вбок,видишь сквозь швы в воздухекак тайные киномеханики проектируютна твоё теловеликое небесное синема,чтобы на свет его летелидуши покойникови изумрудные тени жуков...Почтовое отделениеПочтовое отделение, над которым проползает оттепель,и утренние универмаги, по которым ходят разносчики пиццы –как легко ты держишь вещи, необходимые тебе ежедневно,трубку с гашишеми чашку с чаем,обмазанную медом зимнюю посуду,как ты избегаешь сквозняков и переписки;с видом на город, который совсем затих,уличная торговля не слишком бодрая в эту пору,два-три торговца жареными каштанамисмотрят в небо,и сыплется снег, но такой растерянный,что тает ещё там – едва долетев допервых птичьих стай;так что птицы забавляются –над головами у них так много снегаа уже под крыльями так пусто,что хочется долго лететь под низкими мостами,держа в клюве запах жареных каштанов;каждый может что-то найти себе, лишь бы хорошо искал,ангелы сыплют тебе под ноги строительный песок и бриллианты,беспомощно солнце посреди зимы,все что оно может, это просто двигаться –с Востока на Запад, любимая,с Востока на Запад.Элегия для УрсулыЛодки, загруженные испанским чесноком,после длинной дороги вошли в порт,обвешанные мидиями, будто фальшивым золотом.Я знаю – этой ночью к утрусухие простыни пронзительнопахли матросскими робами и смолой;так, как никогда, летели звезды на побережье,и пока ты не проснулась, лодки, обходя бакены,забивались тебе между пальцев.Что ты могла увидеть прежде чем умерла?Непрерывность воздушного потока не позволяетзатаить дыхание, непрерывность дыханияне дает остановиться, переходя через границы.Что именно позволено видеть напоследоктем, кто должен умереть?Где-то на севере материка начинал громоздиться лёд,и самые глубокие сердца луковицна рассвете стыли и останавливались.Разглядела ли ты снег под нёбому рыбин, выбрасывавшихся из воды?И узнала ли ты реку,что тянулась вниз по каменистому рельефу,будто куча мокрых тяжёлыхпростыней?В свои двадцать восемья помню столько имён,о которых уже никто не говорит в настоящем времени,столько имён, от выговаривания которыхпод нёбом набивается кровь и снег,что едва ли отважусь говорить о тебе в условном наклонении;по-моему, смерть – это словно перейти из однойпустой комнаты в другую,поднимая сквозняк, который вырывает розеткии выстуживает кровь тем, кто остался.И юные храбрые птицы с обветренными сердцами,и волны северных озер, что стоят по горло в воде,не отваживаясь выйти на берег,и высокие деревья – лишённые листвы, будто гражданства:возвращайся туда, где на веках твердеют тусклые жемчужины ожидания,где на песках вырастают водоросли и сладкий табак,где, не предав флага и не найдя покоя,каждое утро собираются юнги с затонувших кораблей,и над ними до ночи летают душираздавленных апельсинов.Резиновая душаКак любая другая история,эта история добрых детских отношенийпостепенно подходит к концу.Подростки в состоянии вечнойпростуды и влюблённости,пытающихся свести воединоразвесистое кружево дорожных впечатленийнаконец умолкают заворожённопод майским дождём,что прячется в их волосах,так что его теперьи не вычешешь оттуда никакими гребнями.Только утопленники – эти ангелы медленных речек,стоят под водой иизгибаются по течению,словно листья морской капусты,и только сварливые вороны перебираются из небав небо и тоскливо ковыляютпо горней пашне,перенося на плечах свою домашнююутварь и полосатые мешки с перьями.Как любые другие вещи,вещи из этой истории на самом делелегко поддаются озвучиванию,хотя вы так и не смоглисказать друг другу ни про одну из них.Но вот оказывается всё так легко и просто –призраки, которые протягивают к нейиз дождясвои рыбьи лица;кофейные зерна, что пускаюткорнив тёплый грунтеё бессонницы;её простыни, что похожина листовкис воззваниями забастовочныхкомитетов.
КИТАЙСКАЯ КУХНЯ
                                 Тёплое пиво, холодные бабы...                                                                  Том УэйтсКитайская кухняЭтот случай произошёл лет пятнадцать назад, если не ошибаюсь.Тут рядом, на соседней улице, может, ты помнишь,                                                                                  есть такой высокий дом,в котором тогда сдавались комнаты,и там поселилось несколько китайцев, которые, как выяснилось,                                                 перевозили наркоту прямо в своих желудках,словно невиданную небесную икру,                          способную сломать эту вконец угробленную цивилизацию.Комнаты большей частью снимали всякие шарлатаны и таксисты,и воздухоплаватели, лишённые своих небесных болидов,                                                         всё варили на кухне кофеи слушали джазовые радиостанции,и вещи начинали светиться в темноте и не отбрасывать теней,а бывшие регбисты за пивом и картами                                          курили кэмел и говорили о своём долбанном регби.У китайцев что-то не заладилось с бизнесом, об этом потом много писали,сам знаешь, как это бывает:                          однажды что-то там друг с другом не поделили – ну и всё,так что устроили ужасную стрельбу прямо на заднем дворе,загоняя в подвалы крыс и птиц в небеса.Я время от времени туда захожу,                 когда возвращаюсь домой, делая небольшой крюк,разглядываю пожарные лестницы и небо,                 в котором, если вдуматься, нет ничего, кроме собственно неба,и знаешь, иногда мне кажется, что люди на самом деле умирают потому,что у них просто останавливается сердце от любви к этомустранному-странному фантастическому миру.Гостиничный бизнесВ дешёвых берлинских отелях с русскими владельцами,где на рецепциях нет леденцов, а в комнатах – соответственно –конвертов с гостиничными лейблами,где стоят пожелтевшие от времени ванны,в которых прячутся рыбы и скорпионы,часто останавливаются посетители, помятые жизнью,которым есть что рассказать об этом времени, прежде чем завалитьсяв кровать вместе со своим бухлом и старыми мундштуками.Пока они говорят и жуют нарезанную ветчину,принесённую из магазина напротив,и пепел с их сигарет летит в кровать,как снег на портовые города,луна успевает из конца улицы переместиться ближе к церквии коридорные принимаются за утреннюю уборку,находя в душевых кабинах использованные презервативыи измазанные кровью полотенца.И вот однажды в один из таких отелейвселяется мужчина, показав на рецепции студенческийаусвайс, и запирается в комнате.Утром ему ещё приносят завтрак и он –вместе с подносом, не снимая одежды и ботинок,залезает в ванную и пускает воду.Найдя его уже на следующий деньи вызвав полицию,коридорные потом долго переговариваются,что вот, мол, надо же было так наглотаться снотворного,чтобы умереть прямо в воде,видишь, оказывается смерть может пахнутьтурецким кофе,и что нам теперь делать после всего этого.Города, разорванные жаждой одиноких женщин,смазанная слюной молодых эмигрантов луна –всё, о чем они будут говорить, о чём им есть что рассказать,когда каждый глоток и каждая затяжка –лишь повод продолжить бесконечную беседу.Мало кто догадывается о границах видимого,в особенности в этой комнате с тостером и ночником,из которой нет возврата, и нет объяснения,не будешь же ты слушать испуганную уборщицу,которая первой вошла в комнатуи успела увидеть, как в воде плавалиразмокшие банкноты и чёрные дельфины,а с потолка на тонких паутинкахспускались пауки и ангелыи сыпали розовые лепесткив хлорированную воду.Детская железная дорогаОт уличного дождя сбегая в аудитории,в марте, когда в городе прибавляется сумасшедших,что греются в книжных магазинах и бесплатных туалетах,как тритоны поворачивая на свет коричневые глаза;щедрой рукой время зачерпывает из своих водоёмови сыплет в твои ладонигорсти моллюсков и улиток,метеоритов и речных камней.Когда-то все вокзалы моего города в эту поруостанавливались, словно будильникис тысячей ослабевших пружин;спрятавшись под небо,летевшее с двумя светилами,будто человек с двумя сердцами,рыжеволосые девчонки, державшие сумерки на кончиках языков,пели песню, в которой, будто в угле,было много старого оружия, одежды и истлевших тарантулов;и с холма, где заканчивался город,видно было железную дорогу,которой добирались домой рабочие.Сколько огня, сколько слёз, сколько углявыгорело в лёгких, парусах, которые натягивалисьв шахтёрском поселке.Зачем, скажи, небо собирает все свои лакомства,товары и светила,и повернувшись, исчезает за холмом?За каждый невидимый выдох измученных за ночь мотыльков,за каждого из сирот, которые каждое утро складывали постель, словно парашюты,за каждый из кларнетов в твоём горле, которые не дают тебе просто дышать,превращая голос в тень, а джаз в болезнь,заплачено нашей жизнью.Держись ко мне ближе. Вынесенный в заголовок,опыт встанет, как строительные леса,крепя нестойкие ещё детские лёгкиепроводами и мелом.И этот снег тоже, будто старое полотносложенное в громоздкий комод неба,не накроет твоей печали. Лишь посмотри –сквозняки гуляют от границы до границыи неразорвавшимися бомбами во тьме лежат вокзалыи ночные одинокие экспрессы, будто ужи в озёрах,плавают во тьме, всплёскивая хвостами,вокруг твоего сердца.Внутренний цвет глазВот на университетской лестнице сидит женщина,лет тридцати без малого,и курит кэмел.После дождя,вытирая кожу,которая у неё прозрачна настолько, что подней видно водоросли и песок,она думает – вот снова с неба сыплютсяхолодные лезвия, серебряные гвозди,и ранят смертельно улиток,которые падают, разрубленные пополам,будто крестоносцы в песках Палестины.Нужно долго говорить,вышёптывая и проговариваяразные слова и названия разных вещей,чтобы не таким пустымвыглядел воздух вокруг неё.После пробуждениявсе её мужчиныприкладывают головы к часам,будто к ракушкам,и слушают как в далеких озёрахподнимают илгромоздкие черепахи.И даже не позвонишь ей при случае;потому что иногда стоит умереть, чтобы понять,что это и была жизнь,и потому что нужно иногда сомкнуть веки, чтобы увидетьс какой стороны сновидения ты находишься;и после перемены погоды снова поднимется давлениеот которого лопаются капиллярыв глазах случайных мотылькови становится теплее её кожа,от которого вода в её кранах и посудепревращается в кровьи она снова целый день не можетни приготовить себе чая,ни сварить кофе.Продавец подержанных автомобилейВ 80-м, когда умер Тито,высоко в салатовом небе Европына миг остановились маховики, которые прогревалируду и серебро в приисках возле наших границ.Великое время, пора, рождавшая героев;блуждая теперь чужой страной,остановись возле баскетбольной площадки,посмотри как подростки протыкают железнымипрутьями небо, чтобы оноскорее двигалось.                       Проигранная нами однажды борьба                       никому ни о чём не говорит;                       в ирландских барах мужские руки                       касаются клавиш,                       и поют гимны лёгкой беспризорности.                       Каждая клавиша –                       другой звук,                       натруженные пальцы настраивают инструмент,                       чтобы что-то прибавить ещё                       о нашей любви                       и муке.Время, когда на задымлённых кухнях закипает жири повара рубят ножами покорную зелень,время, когда во тьме дворов исчезают женские платьяцвета сердец и татарского соуса;Господь дал нам наши границы,нашу злость и отвагу, наш кокаин,я и теперь волнуюсь каждый раз,приходя к причастию или переводябабки из одного банкав другой.                       Потому доиграй до конца весёлую мелодию                       о том, как однажды                       мы встретились под звёздным небом                       и с тех пор с тревогой наблюдаем                       как в нашем небе остаётся                       всё меньше и меньше                       звёзд.Некоммерческое киноНа одном фото, найденном мной в квартире,которую я снимаю, изображена девочка лет13-14 в довольно откровенном купальном костюме,где-то на каком-то пляже, рядом видна каменная набережная,девочка смело смотрит в камеру, будто говорит: "привет,придурки, это я", внизу подписано "Бухарест, 86 год", сейчасей должно бы быть под тридцатник, мы с ней приблизительно одного возраста,если она конечно не сдохла в своём Бухаресте от алкоголизма,который в Бухаресте наверно и не лечится, в конце концов, как и у нас.Интересно, я сейчас вспоминаю то время и думаю – какой кашейбыли набиты наши мозги! Все эти интеллигентские заморочки из 70-х,какие-то рассказы про бит и левую профессуру, о свободе совестии новый джаз, который должны реанимировать белые, прочая лажа,теперь вот прошло пятнадцать лет и можешь собирать лишьслучайные свидетельства великих потрясений, и неизвестные теберовесники, разбросанные по материкам, если они не умерли откоммунизма и сифилиса теперь держат за горло историю своей страны,не желая простить ей её позорную капитуляцию, правильно –ангелы должны были бы трижды подумать прежде чем связываться с такимиклоунами, сами виноваты, вынуждены теперь вытаскивать из депрессиии покупать молитвенники, в конце концов, мы лишь повторяем то,что происходит на небесах, ведь что такое небо, как не системазеркал, расположенных, правда, таким образом, чтобы ничегонельзя было увидеть.Все зависит от сезона и от погоды – живя в старыхевропейских столицах, набитых свежим эмигрантским мясом,ты сам себе решаешь чем заняться, напримерприходишь в маленькие кинотеатры на боковых улочках, подальшеот центра, где крутят настоящее старое кино, где в залена старых продавленных креслах сидят несколько пенсионероки извращенцев и смотрят на этих вечно молодых девочек,чьи лица запоминались с первых детских просмотров,потом идёшь домой, возвращаешься в квартиру, гдес каждым годом остается всё меньше воздуха, появляетсявсё больше демонов, которые собираются ночью, когда ты засыпаешь,вокруг твоей постели, долго рассматривают татуировки на твоих руках,комментируя наиболее интересные рисункицитатами из Святого Августина.Букмекерские конторыНастоящую радость и настоящее отчаяние в этойжизни может ощутить лишь тот, кто учитываетвсяческие мелочи, вещи, от которых, на первый взгляд,мало что зависит. Скажем, эти афганскиеподростки, лучшие в полусреднем весе,на которых, большей частью, и ставятцирковые продюсеры и отставные офицерывоенно-воздушных сил –кому как не им знатьформы и проявления ненависти,тошнотворные приступы ностальгии,кто как не они прорывают тонкуюобшивку времени и на какой-то мигзаглядывают в будущее, наполненноесветом, травой и уличнымиптицами.Мне нравятся мужчины, которым перевалилоза сорок. Они успокаиваются иперестают бояться старости. Их бытнаполняется необходимым количеством разных, сугубомужских вещей – тяжёлыми механическими часами,удобными авторучками и хорошими сигаретамиа не каким-нибудь облегчённымамериканским дерьмом.Вот они, как правило, и искушают судьбу,заходя к ней на задний двор,чтобы снова ощутить, как сжимаются их сердца,которые у них и без того тёмные и плотные,словно кошельки из свиной кожи.Дело даже не в возможности выигрыша, ведь что такоебабки, когда речь идёт об их совести,которая мешает им жить, каждую ночь усыпаяих кровати горячим углем и пивными пробками.Ведь сколько бы ты не жил, ты всё равно не успеешьпонять кто подарил тебе эту жизнь,так что при встречетак и не сможешьего поблагодарить.Оркестр похоронной службыИстории, связанные с убийствами, ножевыми ранениями,с суицидами, неудачными абортами, вообще –истории, связанные с криминалом, притягиваютмногих именно через свою притчевость, в таких историяхмужчины мужественны и покорны а детивплетают в свои прически розовые стеблиприсутствия господня, в таких историяхсмерть всегда забегает вперёд, словно хочет посмотретьчем всё закончится, многим именно и нравится,что смерть в этих случаях начинается ещё при жизни,и можно рассмотреть её подростковоелицо.В таких историях рано или поздно появляются музыкантыиз похоронной конторы, они спрыгивают из разбитогоавтобуса на вязкую кладбищенскую землю и достают из-под плащейволынки, тромбоны и охотничьи рожки, выкатывают на воздухполковые барабаны и шарманки и выдувают над покойникамибольшой кладбищенский джаз, кровавую и неудержимую музыку отчаянияи непокорности, тягучие гангстерские мелодии, мелодии старыхшлягеров, популярных среди матросов и проституток,и тогда все, кто пришёл провести покойника в последнююдорогу, вздыхают с облегчением, потому что это такие правила,такой ритуал, что ли, одним словом на самом делебоятся не покойников – боятся ими стать.Ещё в таких историях обязательно присутствуют женщины,вот о них и нужно говорить отдельно – о сорокалетнихженщинах, в которых ещё и до сих пор можнозаметить страсть и нерешительность семнадцатилетних девочек,они оплакивают каждую свою безумную жизнь, растраченную на такиемелочи как любовь и преданность, они помнят как именноначиналась большая депрессия в нашей стране,они и до сих пор шёпотом повторяют те слова,которыми с ними прощались:
всё в порядке, девочка, не надо никаких лекарств,я хочу любить больше, чем ты хочешь рожать,жизнь не остановилась, как мы думали, видишь – и дальшеприходят утренние курьеры с вокзала и любовники прощаются на лестницах,я останусь с тобой, буду и дальше наблюдатькак богомолы всползают тебе на ладонь и начинаютдвигаться по твоему сонному телу,и пошлите терпения им, небеса,в их бесконечном странствии.
Женщина за тридцать долларовЗима обступила город,для тех, кто шляется с самого утрабез всякого делане лучшая пора.Бесы и пьяницы разбежались по вокзалам,греются в кабинках моментальной фотографии,не выходят наружу.Эти небеса в расширенных алкоголемзрачках подростков, их голос, замирающий,когда они говорят о женщинах –                       как они пьют красное вино,                       как они раздеваются, как они растерянно плачут,                       размазывая горячую помаду по одежде и салфеткам.Жизни тебе достанется ровно столько,сколько ты сумеешь согретьсобственным дыханием и ладонями –снег над рекойи остатки табака и сахара в помещениии я смогу всегда сказать:бывай, девочка,страна, в которой я живу,возможно именно потому и не развалилась,что в ней еще несколько человеклюбят друг друга – без истерикии презервативов, простоперебрасываются какими-то словами,встречаются где-то на улице,даже не зная толком                       где эти женщины пьют свое красное вино,                       где они просыпаются а потом растерянно плачут,                       размазывая горячую помаду по коже и по салфеткам.Ты будешь глядеть на мир за своими окнами,на мир, со всеми небесами, которые плывут по его поверхности,и будешь думать,что даже если они смогут перезимовать и на этот раз,что они будут делать со своей морокой? –ведь так или иначе от нас зависит столь мало,жизнь знай себе длится без конца и началаи после каждой большой любвиостаются пустыезалы ожидания.АлкогольЗелёная вода речек останавливается в тёплых руслах,рыбы, словно дирижабли, разгоняют планктони измученные птицеловы пытаются пойматькаждое слово.Крепко держи в руках цветное тряпьё и скотч,которыми стянуты резанные вены нашего героического времени.Когда-то наконец выключишь это радио,привыкая к ней, привыкая к ее дыханию,и она, одев твою футболку,принесёт тебе среди ночи воды.На летней террасе чашки с остатками чаязаполняются ливнем, набиваются окурками,у нас с тобой общая простуда, у нас с тобой долгие разговоры –ты не замечаешь утренних дождей, поздно ложась спатьи так же поздно просыпаясь,я пишу стихи о том как я люблюэту женщину и как я выдумываювсё новые и новые слова,лишь бы ей об этомне сказать.
КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ДЕТЕЙ
 
                                  Их дети не будут говорить по-испански                                                и никогда не станут на колени                                          ни в одной христианской церкви...                                                                    Уильям С. Берроуз                                                "Исправленное и дополненное                                            пособие для молодого бойскаута"Крестовый поход детейТы слушаешь как всё проходит,ты слушаешь как всё остаётся,всё будто уже остановилось, понимаешь, твой мир и твой персональныйиисус, которые переживали вместе с тобой твои не лучшие времена,сейчас и они молча выходят, поскольку всё существует лишь до тех пор,пока ты его видишь, а здесь – гляди – очередное лето,очередная смена сезона,вспоминаешькто ещё год назад в это время был жив,кто уже знал о своей болезни,кто догадывалсяо будущей смерти.Постоянные призраки умерших в пять утра на лестнице в подъезде,постоянные лица телеведущих во сне,и смерть приходит, как правило, именно в такиетихие утра, разнося запахмокрых овощей и йода.Именно дети и могут её увидеть –пустые-пустые улицы моего города,тихие-тихие голоса оглохших у автотрасс птиц,что умирают в одиноких городских гнёздах.Просто учишься писать,учишься писать просто,стараясь не забыть ни одного из этих безумно-прекрасных,умопомрачительно-беспризорных детей, которые сновали в течениевсей твоей жизни на соседнихс тобой улицах.Слушаешь теперь как всё остаётся,слушаешь и не знаешь, что делать с их вещами,с их нехитрым скарбомсо следам лака для ногтей исладкой уличной грязи.Твоя память существует до тех пор, пока ты сам захочешь их помнить,ни минутой дольше,сколько ты будешь идти, отходя от дома, ровно столькоты вынужден будешь пройти, чтобы вернуться назад.Ни шагом больше,но и ни шагом меньше.
Не зная страха в своих бесконечных уличных вылазках,не боясь переступить грань,за которой начиналась великая чертова пустота,они просто проходили этой жизнью, двигаясьот одной ярко освещённой витрины к другой.Но сейчас видишь во что превращаются нашибарабаны и наши флаги,как зачищены наши небеса от всех неприкаянных духов,которые их наполняли;износилась походная одежда и скаутские ботинкии у твоего мальчика протёрлась на плече кожанка –то ли от крыльев, то ли от автоматного ремня.
Но ты слушаешь как они отзываютсяс той стороны, где-то между четырьмя и пятью утра,так что их голос можно спутатьс воплями первых молочниц илирасчувствовавшихся пьяных воров.Тихо касаясь воздуха с той стороны смерти,тихо, одними лишь губами говоря –сколько ты произнесёшь слов, сколько ты их наговоришь,ровно столько их будет держаться в твоёмгорле, мешая дышать,и отягощённый их терпкостью, однажды ты простозамолкнешь, не в силах что-то ещё прибавить ,просто заткнёшься, даже не сказав до свидания –шепчут они и после нихв подъездах остаётся запах йода,то есть запах смерти.
Держа друг друга за руки,затаивая дыхание от присутствия друг друга,во сне теряя сознание от любви инедоедания,именно они наполняли воздух в наших городахтуманом и летучими жуками.Никогда до этого и никогда после,никто и ни при каких обстоятельствахне будет так легко вырываться из этой жизни,как вырывались они,рыбами из воды за случайнойдобычей.Ты слушаешь? Рыбы, рыбы, которые пахнут йодом,которые, доплывая до берега,будто доживая до смерти, возвращаются, наконец,назад, напоминают тебе своим запахомкак пахнут распятия в кабинах продуктовых фургонов, которыеперевозят куда-то вдоль речек шматы большойевропейской пустоты,и этот запах аптеки, которым пахнутжабры Иисуса на водительских католических распятиях,и этот оранжевый цветводительских ногтей.
Когда всё происходило, когда перетекали волны,бия солёными хвостами по жестяным крышамдомов, построенных уже в пятидесятые, когдаперекатывался океан в юных, впервые тронутых алкоголемдушах;в городах, где в парках стоят умывальникипо края наполненные дождевой водой и блевотой,на вещевых рынках, где в шапитоходят по раскалённому углюприрученные ангелы –в этих городах не моглопроизойти по-другому, если уж за делобрались негодяи и дезертиры,бесы и оборотни, которые прятались в нашихдетских шкафах;они не могли сделать иначеи не затеять этого приключения,собирая детей под хоругвии давая им атласынесуществующихавтомобильныхдорог.
Отзываясь на каждый рожок из оркестрапокойников,весело лязгая картонными доспехамии пряча в карманы дорожный гравий –чёрный и твёрдый, будтохоккейные шайбы –эти дети могли бы наконец выйти к морюи пересёкши его, остановиться где-нибудьв более благословенных местах,где небо такое низкое и прозрачное,что можно из рук кормить чаек и диких пчёл,но посмотри им вслед и станет понятно –каждый крестовый поход детейзаканчивается тем,что дети просто вырастаюти расходятся по домам –не досчитываясь умерших,не обращая особенно внимания на тех, комунекуда возвращаться;только вертолёты патрульных служббьют хвостамипо придорожному небу.
Поэтому ты слушаешь, как прибывает народу наутренних улицах,они весело переговариваются в этом пространствесо своим персональным Иисусом, держа его за жабрыи складывая в корзину мокрые овощи;тихие-тихие голоса тех,кто вернулся из своего крестового походаи теперь боится рассказать хоть кому-нибудьнасколько жутко на самом деле выглядит время –утомлённое сумасшедшее создание, которое перебегает тебедорогу в прибрежных пескахи ест из твоих рук хлеб и шоколад,усталое-усталое существо, обречённоепостоянно бежать за цирковыми повозками,что выезжают из города и двигаютсявдоль речекв направлении палестины.То, что проходит и что сохраняется ими на память –программки футбольных матчей и порносалонов,цирковые рекламы, на которые гимнасты похожина каких-то неканонизированных святых;учишься просто смотреть на детей,просто слушать новости,просто просыпаться,и на уличных базарах,в продуктовых супермаркетахпокупать мокруюхолоднуюкапустув память всех умерших.

Приложенные файлы

  • docx 14914767
    Размер файла: 48 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий