Три пьесы Чехова

Антон Павлович Чехов
Медведь
Шутка в одном действии

Действующие лица:

Елена Ивановна Попова, вдовушка с ямочками на щеках, помещица.
Григорий Степанович Смирнов, нестарый помещик.
Лука, лакей Поповой, старик.

КАРТИРНА I. Попова и Лука.
Гостиная в усадьбе Поповой.

Попова в глубоком трауере; не отрывает глаз от фотографической карточки.

Лука: Нехорошо, барыня... Губите вы себя только... Горничная и кухарка пошли по ягоды, всякое дыхание радуется, даже кошка и та свое удовольствие понимает и по двору гуляет, пташек ловит, а вы целый день сидите в комнате, словно в монастыре, и никакого удовольствия. Да, право! Почитай, уж год прошёл, как вы из дому не выходите!..
Попова: И не выйду никогда... Зачем? Жизнь моя уже кончена. Он лежит в могиле, я погребла себя в четырёх стенах... Мы оба умерли.
Лука: Ну, вот! И не слушал бы, право. Николай Михайлович померли, так тому и быть, Божья воля, царство им небесное... Погоревали - и будет, надо и честь знать. Не весь же век плакать и траур носить. У меня тоже в своё время старуха померла... Что ж? Погоревал. поплакал с месяц, и будет с неё, а ежели цельный век Лазаря петь, то и старуха того не стоит. (Вздыхает.) Соседей всех забыли... И сами не ездите, и принимать не велите. Живём, извините, как пауки, - света белого не видим. Ливрею мыши съели... Добро бы хороших людей не было, а то ведь полон уезд господ... В Рыблове полк стоит, так офицеры - чистые конфеты, не наглядишься! А в лагерях что ни пятница, то бал, и, почитай, каждый день военная оркестра музыку играет... Эх, барыня-матушка! Молодая, красивая, кровь с молоком, - только бы и жить в своё удовольствие... Красота-то ведь не навеки дадена! Пройдёт годов десять, сами захотите павой пройтись да господам офицерам в глаза пыль пустить, ан поздно будет.
Попова (решительно): Я прошу тебя никогда не говорить мне об этом! Ты знаешь, с тех пор как умер Николай Михайлович, жизнь потеряла для меня всякую цену. Тебе кажется, что я жива, но это только кажется! Я дала себе клятву до самой могилы не снимать этого траура и не видеть света... Слышишь? Пусть тень его видит, как я люблю его... Да, я знаю, для тебя не тайна, он часто бывал несправедлив ко мне, жесток и... и даже неверен, но я буду верна до могилы и докажу ему, как я умею любить. Там, по ту сторону гроба, он увидит меня такою же, какою я была до его смерти...
Лука: Чем эти самые слова, пошли бы лучше по саду погуляли, а то ведь велели бы запрячь Тоби или Великана и к соседям в гости...
Попова: Ах!.. (Плачет.)
Лука: Барыня!.. Матушка!.. Что вы? Христос с вами!
Попова: Он так любил Тоби! Он всегда ездил на нём к Корчагиным и Власовым. Как он чудно правил! Сколько грации было в его фигуре, когда он изо всей силы натягивал вожжи! Помнишь? Тоби, Тоби! Прикажи ему дать сегодня лишнюю осьмушку овса.
Лука: Слушаю!

Резкий звонок.

Попова (вздрагивает): Кто это? Скажи, что я никого не принимаю!
Лука: Слушаю-с! (Уходит).

Попова (гладя на фотографию): Ты увидишь, Nicolas, как я умею любить и прощать... Любовь угаснет вместе со мною, когда перестанет биться моё бедное сердце. (Смеётся, сквозь слёзы.) И тебе не совестно? Я, паинька, верная женка, заперла себя на замок и буду верна тебе до могилы, а ты... и тебе не совестно, бутуз? Изменял мне, делал сцены, по целым неделям оставлял меня одну...

Лука (входит, взтревоженно): Сударыня, там кто-то спрашивает вас. Хочет видеть...
Попова: Но ведь ты сказал, что я со дня смерти мужа никого не принимаю?
Лука: Сказал, но он и слушать не хочет, говорит, что очень нужное дело.
Попова: Я не при-ни-ма-ю!
Лука: Я ему говорил, но... леший какой-то... ругается и прямо в комнату прёт... уж в столовой стоит...
Попова (раздраженно): Хорошо, проси... Какие невежи!

Лука уходит.

Как тяжелы эти люди! Что им нужно от меня? К чему им нарушать мой покой? (Вздыхает.) Нет, видно, уж и вправду придётся уйти в монастырь... (Задумывается.) Да, в монастырь...

КАРТИРНА II. Попова, Лука и Смирнов.

Смирнов (входя, Луке): Болван, любишь много разговаривать... Осёл! (Увидев Попову, с достоинством.) Сударыня, честь имею представиться: отставной поручик артиллерии, землевладелец Григорий Степанович Смирнов! Вынужден беспокоить вас по весьма важному делу...
Попова (не подавая руки): Что вам угодно?
Смирнов: Ваш покойный супруг, с которым я имел честь быть знаком, остался мне должен по двум векселям тысячу двести рублей. Так как завтра мне предстоит платёж процентов в земельный банк, то я просил бы вас, сударыня, уплатить мне деньги сегодня же.
Попова: Тысяча двести... А за что мой муж остался вам должен?
Смирнов: Он покупал у меня овёс.
Попова (вздыхая, Луке): Так ты же, Лука, не забудь приказать, чтобы дали Тоби лишнюю осьмушку овса. (Лука уходит. Смирнову.) Если Николай Михайлович остался вам должен, то, само собою разумеется, я заплачу; но извините, пожалуйста, у меня сегодня нет свободных денег. Послезавтра вернётся из города мой приказчик, и я прикажу ему уплатить вам что следует, а пока я не могу исполнить вашего желания... К тому же сегодня исполнилось ровно семь месяцев как умер мой муж, и у меня теперь такое настроение, что я совершенно не расположена заниматься денежными делами.
Смирнов: А у меня теперь такое настроение, что если я завтра не заплачу процентов, то должен буду вылететь в трубу вверх ногами. У меня опишут имение!
Попова: Послезавтра вы получите ваши деньги.
Смирнов: Мне нужны деньги не послезавтра, а сегодня.
Попова: Простите, сегодня я не могу заплатить вам.
Смирнов: А я не могу ждать до послезавтра.
Попова: Что же делать, если у меня сейчас нет!
Смирнов: Стало быть, не можете заплатить?
Попова: Не могу...
Смирнов: Гм!.. Это ваше последнее слово?
Попова: Да, последнее.
Смирнов: Последнее? Положительно?
Попова: Положительно.
Смирнов: Покорнейше благодарю. Так и запишем. (Пожимает плечами.) А ещё хотят, чтобы я был хладнокровен! Встречается мне сейчас по дороге акцизный и спрашивает: "Отчего вы всё сердитесь, Григорий Степанович?" Да помилуйте, как же мне не сердиться? Нужны мне до зарезу деньги... Выехал я ещё вчера утром чуть свет, объездил всех своих должников, и хоть бы один из них заплатил свой долг! Измучился как собака, ночевал чёрт знает где, - в жидовской корчме около водочного бочонка... Наконец приезжаю сюда, за семьдесят верст от дому, надеюсь получить, а меня угощают "настроением"! Как же мне не сердиться?
Попова: Я, кажется, ясно сказала: приказчик вернётся из города, тогда и получите.
Смирнов: Я приехал не к приказчику, а к вам! На кой леший, извините за выражение, сдался мне ваш приказчик!
Попова: Простите, милостивый государь, я не привыкла к этим странным выражениям, к такому тону. Я вас больше не слушаю. (Быстро уходит.)

КАРТИРНА III. Смирнов, Лука.

Смирнов: Скажите, пожалуйста! Настроение... Семь месяцев назад муж умер! Да мне-то нужно платить проценты или нет? Я вас спрашиваю: нужно платить проценты или нет? Ну, у вас муж умер, настроение там и всякие фокусы... приказчик куда-то уехал, чёрт его возьми, а мне что прикажете делать? Улететь от своих кредиторов на воздужном шаре, что ли? Или разбежаться и трахнуться башкой о стену? Приезжаю к Груздеву - дома нет, Ярошевич спрятался, с Курицыным поругался насмерть и чуть было его в окно не вышвырнул, у Мазутова - холерина, у этой настроение. Ни одна каналья не платит! А всё оттого, что я слишком их избаловал, что я нюня, тряпка, баба! Слишком я с ними деликатен! Ну, погодите же! Узнаете вы меня! Я не позволю шутить с собою, чёрт возьми! Останусь и буду торчать здесь, пока она не заплатит! Брр!.. Как я зол сегодня, как я зол! От злости все поджилки трясутся и дух захватило... Фуй, Боже мой, даже дурно делается! (Кричит.) Человек!

Лука (входит): Чего вам?
Смирнов: Дай мне квасу или воды!

Лука уходит.

Нет, какова логика! Человеку нужны до зарезу деньги, в пору вешаться, а она не платит, потому что, видите ли, не расположена заниматься денежными делами!.. Настоящая женская, турнюрная логика! Потому-то вот я никогда не любил и не люблю говорить с женщинами. Для меня легче сидеть на бочке с порохом, чем говорить с женщиной. Брр!.. Даже мороз по коже дерёт - до какой степени разозлил меня этот шлейф! Стоит мне хотя бы издали увидеть поэтическое создание, как у меня от злости в икрах начинаются судороги. Просто хоть караул кричи.

Лука (входит подаёт воду).
Лука: Барыня больны и не принимают.
Смирнов: Пошёл!

Лука уходит.

Больны и не принимают! Не нужно, не принимай... Я останусь и буду сидеть здесь, пока не отдашь денег. Неделю будешь больна, и я неделю просижу здесь... Год будешь больна - и я год... Я своё возьму, матушка! Меня не тронешь трауром да ямочками на щеках... Знаем мы эти ямочки! (Кричит в окно.) Семён, распрягай! Мы не скоро уедем! Я здесь остаюсь! Скажешь там, на конюшне, чтобы овса дали лошадям! Опять у тебя, скотина, левая пристяжная запуталась в вожжу! (Дразнит.) Ничаво... Я тебе задам - ничаво! (Отходит от окна.) Скверно... жара невыносимая, денег никто не платит, плохо ночь спал, а тут ещё этот траурный шлейф с настроением... Голова болит... Водки выпить, что ли? Пожалуй, выпью. (Кричит.) Человек!

Лука (входит): Что вам?

Смирнов: Дай рюмку водки!

Лука уходит.

Уф! (Садится и оглядывает себя.) Нечего сказать, хорошая фигура! Весь в пыли, сапоги грязные, неумыт, нечёсан, на жилетке солома... Барынька, чего доброго, меня за разбойника приняла. (Зевает.) Немножко невежливо являться в гостиную в таком виде, ну, да ничего... я тут не гость, а кредитор, для кредиторов же костюм не писан...

Лука (входит подаёт водку): Много вы позволяете себе, сударь...
Смирнов (сердито): Что?
Лука: Я... я ничего... я, собственно...
Смирнов: С кем ты разговариваешь?! Молчать!
Лука (в сторону): Навязался, леший, на нашу голову... Принесла нелёгкая...

Лука уходит.

Смирнов: Ах, как я зол! Так зол, что, кажется, весь свет стёр бы в порошок... Даже дурно делается... (Кричит.) Человек!

КАРТИРНА IV. Попова, Смирнов, Лука

Попова (входит, опустив глаза): Милостивый государь, в своём уединении я давно уже отвыкла от человеческого голоса и не выношу крика. Прошу вас убедительно, не нарушайте моего покоя!
Смирнов: Заплатите мне деньги, и я уеду.
Попова: Я сказала вам русским языком: денег у меня свободных нет, погодите до послезавтра.
Смирнов: Я тоже имел честь сказать русским языком: деньги нужны мне не послезавтра, а сегодня. Если сегодня вы мне не заплатите, то завтра я должен буду повеситься.
Попова: Но что же мне делать, если у меня нет денег? Как странно!
Смирнов: Так вы сейчас не заплатите? Нет?
Попова: Не могу...

Смирнов: В таком случае я остаюсь здесь и буду сидеть, пока не получу... (Садится.) Послезавтра заплатите? Отлично! Я до послезавтра посижу таким образом. Вот так и буду сидеть... (Вскакивает.) Я вас спрашиваю: мне нужно заплатить завтра проценты или нет?.. Или вы думаете, что я шучу?
Попова: Милостивый государь, прошу вас не кричать! Здесь не конюшня!
Смирнов: Я вас не о конюшне спрашиваю, а о том, - нужно мне платить завтра проценты или нет?
Попова: Вы не умеете держать себе в женском обществе!
Смирнов: Нет-с, я умею держать себя в женском обществе!
Попова: Нет, не умеете! Вы не воспитанный, грубый человек! Порядочные люди не говорят так с женщинами!
Смирнов: Ах, удивительное дело! Как же прикажете говорить с вами? По-французки, что ли? (Злится и сюсюкает.) Мадам, же ву при... как я счастлив, что вы не платите мне денег... Ах, пардон, что обеспокоил вас! Такая сегодня прелестная погода! И этот траур так к лицу вам! (Расшаркивается.)
Попова: Неумно и грубо.
Смирнов (дразнит): Неумно и грубо! Я не умею держать себя в женском обществе! Сударыня, на своём веку я видел женщин гораздо больше, чем вы воробьёв! Три раза я стрелялся на дуэли из-за женщин, двенадцать женщин я бросил, девять бросили меня! Да-с! Было время, когда я ломал дурака, миндальничал, медоточил, рассыпался бисером, шаркал ногами... Любил, страдал, вздыхал на луну, раскисал, таял, холодел... трещал, как сорока, об эмансипации, прожил на нежном чувстве половину состояния, но теперь - слуга покорный! Теперь меня не проведёте! Довольно! Очи чёрные, очи страстные, алые губки, ямочки на щеках, луна, шёпот, робкое дыхание - за всё это, сударыня, я теперь и медного гроша не дам! Я не говорю о присутствующих, но все женщины, от мала до велика, ломаки, кривляки, сплетницы, ненавистницы, лгунишки до мозга костей, суетливы, мелочны, безжалостны, логика возмутительная, а что касается вот этой штуки (хлопает себя по лбу), то, извините за откровенность, воробей любому философу в юбке может дать десять очков вперёд! Посмотришь на иное поэтическое созданье: кисея, эфир, полубогиня, миллион восторгов, а заглянешь в душу - обыкновеннейший крокодил! (Хватается за спинку стула, стул трещит и ломается.) Но возмутительнее всего, что этот крокодил почему-то воображает, что его шедевр, его привилегия и монополия - нежное чувство! Да чёрт побери совсем, повесьте меня вот на этом гвозде вверх ногами, - разве женщина умеет любить кого-нибудь, кроме болонок?.. В любви она умеет только хныкать и распускать нюни! Где мужчина страдает и жертвует, там вся её любовь выражается только в том, что она вертит шлейфом и старается покрепче схватить за нос. Вы имеете несчастье быть женщиной, стало быть, по себе самой знаете женскую натуру. Скажите же мне по совести: видели ли вы на своём веку женщину, которая была бы искренна, верна и постоянна? Не видели! Верны и постоянны одни только старухи да уроды! Скорее вы встретите рогатую кошку или белого вальдшнепа, чем постоянную женщину!
Попова: Позвольте, так кто же, по-вашему, верен и постоянен в любви? Не мужчина ли?
Смирнов: Да-с, мужчина!
Попова: Мужчина! (Злой смех.) Мужчина верен и постоянен в любви! Скажите, какая новость! (Горячо.) Да какое вы имеете право говорить это? Мужчины верны и постоянны! Коли на то пошло, так я вам скажу, что из всех мужчин, каких только я знала и знаю, самым лучшим был мой покойный муж... Я любила его страстно, всем своим существом, как может любить только молодая, мыслящая женщина: я отдала ему свою молодость, счастье, жизнь, своё состояние, дышала им, молилась на него, как язычница, и... и - что же? Этот лучший из мужчин самым бессовестным образом обманывал меня на каждом шагу! После его смерти я нашла в его столе полный ящик любовных писем, а при жизни - ужасно вспомнить! - он оставлял меня одну по целым неделям, на моих глазах ухаживал за другими женщинами и изменял мне, сорил моими деньгами, шутил над моим чувством... И, несмотря на всё это, я любила его и была ему верна... Мало того, он умер, а я всё ещё верна ему и постоянна. Я навеки погребла себя в четырёх стенах и до самой могилы не сниму этого траура...
Смирнов (презрительный смех.): Траур!.. Не понимаю, за кого вы меня принимаете? Точно я не знаю, для чего вы носите это чёрное домино и погребли себя в четырёх стенах! Ещё бы! Это так таинственно, поэтично! Проедет мимо усадьбы какой-нибудь юнкер или куцый поэт, взглянет на окна и подумает: "Здесь живёт таинственная Тамара, которая из любви к мужу погребла себя в четырёх стенах". Знаем мы эти фокусы!
Попова (вспыхнув.): Что? Как вы смеете говорить мне всё это?
Смирнов: Вы погребли себя заживо, однако вот не позабыли напудриться!
Попова: Как вы смеете говорить со мною таким образом?
Смирнов: Не кричите, пожалуйста, я вам не приказчик! Позвольте мне называть вещи настоящими их именами. Я не женщина и привык высказывать свое мнение прямо! Не извольте же кричать!
Попова: Не я кричу, а вы кричите! Извольте оставить меня в покое!
Смирнов: Заплатите мне деньги, и я уеду.
Попова: Не дам я вам денег!
Смирнов: Нет-с, дадите!
Попова: Вот назло же вам ни копейки не получите! Можете оставить меня в покое!
Смирнов: Я не имею удовольствия быть ни вашим супругом, ни женихом, а потому, пожалуйста, не делайте мне сцен. (Садится.) Я этого не люблю.
Попова (задыхаясь от гнева.): Вы сели?
Смирнов: Сел.
Попова: Прошу вас уйти!
Смирнов: Отдайте деньги... (В сторону.) Ах, как я зол! Как я зол!
Попова: Я не желаю разговаривать с нахалами! Извольте убираться вон!

Пауза.

Вы не уйдёте? Нет?
Смирнов: Нет.
Попова: Нет?
Смирнов: Нет!
Попова: Хорошо же! (Звонит.)

Появляется Лука.

Попова: Лука, выведи этого господина!
Лука (подходит к Смирнову): Сударь, извольте уходить, когда велят! Нечего тут...
Смирнов (вскакивая): Молчать! С кем ты разговариваешь? Я из тебя салат сделаю!
Лука (хватится за сердце): Батюшки!.. Угодники!.. (Падает в кресло.) Ох, дурно, дурно! Дух захватило!
Попова: Где же Даша? Даша! (Кричит.) Даша! Пелагея! Даша! (Звонит.)
Лука: Ох! Все по ягоды ушли... Никого дома нету... Дурно! Воды!
Попова: Извольте убираться вон!
Смирнов: Не угодно ли вам быть вежливее?
Попова (сжимая кулаки и топая ногами): Вы мужик! Бурбон! Монстр!
Смирнов: Как? Что вы сказали?
Попова: Я сказала, что вы медведь, монстр!
Смирнов (наступая): Позвольте, какое же вы имеете право оскорблять меня?
Попова: Да, оскорбляю... ну, так что же? Вы думаете, я вас боюсь?
Смирнов: А вы думаете. что если вы поэтическое создание, то имеете право оскорблять безнаказанно? Да? К барьеру!
Лука: Батюшки!.. Угодники!.. Воды!
Смирнов: Стреляться!
Попова: Если у вас здоровые кулаки и бычье горло, то, думаете, я боюсь вас? А? Бурбон вы этакий!
Смирнов: К барьеру! Я никому не позволю оскорблять себя и не посмотрю на то, что вы женщина, слабое создание!
Попова (стараясь перекричать): Медведь! Медведь! Медведь!
Смирнов: Пора, наконец, отрешиться от предрассудка, что только одни мужчины обязаны платить за оскорбления! Равноправность так равноправность, чёрт возьми! К барьеру!
Попова: Стреляться хотите? Извольте!
Смирнов: Сию минуту!
Попова: Сию минуту! После мужа остались пистолеты... Я сейчас принесу их сюда... (Торопливо идёт и возвращается.) С каким наслаждением я влеплю пулю в ваш медный лоб! Чёрт вас возьми! (Уходит.)
Смирнов: Я подстрелю её, как цыплёнка! Я не мальчишка, не сентиментальный щенок, для меня не существует слабых созданий!
Лука: Батюшка родимый!.. (Становится на колени.) Сделай такую милость, пожалей меня, старика, уйди ты отсюда! Напужал до смерти, да ещё стреляться собираешься!
Смирнов (не слушая его): Стреляться, вот это и есть равноправность, эмансипация! Тут оба пола равны! Подстрелю её из принципа! Но какова женщина? (Дразнит.) "Чёрт вас возьми... влеплю пулю в медный лоб..." Какова? Раскраснелась, глаза блестят... Вызов приняла! Честное слово, первый раз в жизни такую вижу.
Лука: Батюшка, уйди! Заставь вечно Бога молить!
Смирнов: Это - женщина! Вот это я понимаю! Настоящая женщина! Не кислятина, не размазня, а огонь, порох, ракета! Даже убивать жалко!
Лука (плачет): Батюшка... родимый, уйди!
Смирнов: Она мне положительно нравится! Положительно! Хоть и ямочки на щеках, а нравится! Готов даже долг ей простить... и злость прошла... Удивительная женщина!

КАРТИРНА V. Попова, Смирнов и Лука.

Попова (входит с пистолетами): Вот они, пистолеты... Но, прежде чем будем драться, вы извольте показать мне, как нужно стрелять... Я ни разу в жизни не держала в руках пистолета.
Лука: Спаси, Господи, и помилуй... Пойду садовника и кучера поищу... Откуда эта напасть взялась на нашу голову... (Уходит.)
Смирнов (осматривая пистолеты): Видите ли, существует несколько сортов пистолетов... Есть специально дуэльные пистолеты Мортимера, капсюльные. А это у вас револьверы системы Смитт и Вессон, тройного действия с экстрактором, центрального боя... Прекрасные пистолеты!.. Цена таким минимум девяносто рублей за пару... Держать револьвер нужно так... (В сторону.) Глаза, глаза! Зажигательная женщина!
Попова: Так?
Смирнов: Да, так... Засим вы поднимаете курок... вот так прицеливаетесь... Голову немножко назад! Вытяните руку как следует... Вот так... Потом вот этим пальцем надавливаете эту штучку и больше ничего... Только главное правило: не горячиться и прицеливаться не спеша... Стараться, чтоб не дрогнула рука.
Попова: Хорошо... В комнатах стреляться неудобно, пойдёмте в сад.

Смирнов: Пойдёмте. Только предупреждаю, что я выстрелю в воздух.
Попова: Этого ещё недоставало! Почему?
Смирнов: Потому что... потому что... Это моё дело, почему!
Попова: Вы струсили? Да? А-а-а-а! Нет, сударь, вы не виляйте! Извольте идти за мною! Я не успокоюсь, пока не пробью вашего лба... вот этого лба, который я так ненавижу! Струсили?
Смирнов: Да, струсил.
Попова: Лжёте! Почему вы не хотите драться?
Смирнов: Потому что... потому что вы... мне нравитесь.
Попова (злой смех): Я ему нравлюсь! Он смеет говорить, что я ему нравлюсь! (Указывает на дверь.) Можете!
Смирнов (молча кладёт револьвер, берёт фуражку и идёт; около двери останавливается, полминуты оба молча гладят друг на друга; затем он говорит, нерешительно подходя к Поповой): Послушайте... Вы всё ещё сердитесь?.. Я тоже чертовски взбешен, но, понимаете ли... как бы этак выразиться... Дело в том, что, видите ли, такого рода история, собственно говоря... (Кричит.) Ну, да разве я виноват, что вы мне нравитесь? (Хватается за спинку стула, стул трещит и ломается.) Чёрт знает какая у вас ломкая мебель! Вы мне нравитесь! Понимаете? Я... я почти влюблён!
Попова: Отойдите от меня, - я вас ненавижу!
Смирнов: Боже, какая женщина! Никогда в жизни не видал ничего подобного! Пропал! Погиб! Попал в мышеловку, как мышь!
Попова: Отойдите прочь, а то буду стрелять!
Смирнов: Стреляйте! Вы не можете понять, какое счастие умереть под взглядами этих чудных глаз, умереть от револьвера, который держит эта маленькая бархатная ручка... Я с ума сошёл! Думайте и решайте сейчас, потому что если я выйду отсюда, то уж мы больше никогда не увидимся! Решайте... Я дворянин, порядочный человек, имею десять тысяч годового дохода... попадаю пулей в подброшенную копейку... имею отличных лошадей... Хотите быть моею женой?
Попова (возмущенная, потрясает револьвером): Стреляться! К барьеру!
Смирнов: Сошёл с ума... Ничего не понимаю... (Кричит.) Человек, воды!
Попова (кричит): К барьеру!
Смирнов: Сошёл с ума, влюбился, как мальчишка, как дурак! (Хватает её за руку, она вскрикивает от боли.) Я люблю вас! (Становится на колени.) Люблю, как никогда не любил! Двенадцать женщин я бросил, девять бросили меня, но ни одну из них я не любил так как вас... Разлимонился, рассиропился, раскис... стою на коленях, как дурак, и предлагаю руку... Стыд, срам! Пять лет я не влюблялся, дал себе зарок, и вдруг втюрился, как оглобля в чужой кузов! Руку предлагаю. Да или нет? Не хотите? Не нужно! (Встаёт и быстро идёт к двери.)
Попова: Постойте...
Смирнов (останавливается): Ну?
Попова: Ничего, уходите... Впрочем, постойте... Нет, уходите, уходите! Я вас ненавижу! Или нет... Не уходите! Ах, если бы вы знали, как я зла, как я зла! (Бросает на стол револьвер.) Отекли пальцы от этой мерзости... (Рвёт от злости платок.) Что вы стоите? Убирайтесь!
Смирнов: Прощайте.
Попова: Да, да, уходите!.. (Кричит.) Куда же вы? Постойте... Ступайте, впрочем. Ах, как я зла! Не подходите, не подходите!
Смирнов (подходя к ней): Как я на себя зол! Влюбился как гимазист, стоял на коленях... Даже мороз по коже дерёт... (Грубо.) Я люблю вас! Очень мне нужно было влюбляться в вас! Завтра проценты платить, сенокос начался, а тут вы... (Берёт её за талию.) Никогда я этого не прощу себе...

Попова: Отойдите прочь! Прочь руки! Я вас... ненавижу! К ба-барьеру!

Продолжительный поцелуй.
Лука (увидев целующуюся парочку): Батюшки!
Пауза.
Попова (опустив глаза): Лука, скажешь там, на конюшне, чтобы сегодня Тоби вовсе не давали овса.
Занавес.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Шутка в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Степан Степанович Чубуков, помещик.
Наталья Степановна, его дочь,. 25 лет.
Иван Васильевич Ломов, сосед Чубукова, очень мнительный помещик.
Действие происходит в усадьбе Чубукова.

КАРТИРНА I. Чубуков и Ломов (входит во фраке в белых перчатках).

Гостиная в доме Чубукова.

Чубуков (идя: к нему навстречу): Голубушка, кого вижу! Иван Васильевич! Весьма рад. (Пожимает руку.) Вот именно сюрприз, мамочка... Как поживаете?
Ломов: Благодарю вас. А вы как изволите поживать?
Чубуков: Живем помаленьку, ангел мой, вашими молитвами и прочее. Садитесь, покорнейше прошу... Вот именно, нехорошо соседей забывать, мамочка моя. Голубушка, но что же вы это так официально? Во фраке, в перчатках и прочее. Разве куда едете, драгоценный мой?
Ломов: Нет, я только к вам, уважаемый Степан Степаныч.
Чубуков: Так зачем же во фраке, прелесть? Точно на Новый год с визитом!
Ломов: Видите ли, в чем дело. (Берет его под руку.) Я приехал к вам, уважаемый Степан Степаныч, чтобы обеспокоить вас одною просьбою. Неоднократно я уже имел честь обращаться к вам за помощью, и всегда вы, так сказать... но я, простите, волнуюсь. Я выпью воды, уважаемый Степан Степаныч. (Пьет воду.)
Чубуков (в сторону): Денег приехал просить! Не дам! (Ему.) В чем дело, красавец?
Ломов: Видите ли, Уважай Степаныч... виноват, Степан Уважаемыч... то есть я ужасно волнуюсь, как изволите видеть... Одним словом, вы один только можете помочь мне, хотя, конечно, я ничем не заслужил и... и не имею права рассчитывать на вашу помощь...
Чубуков: Ах, да не размазывайте, мамочка! Говорите сразу! Ну?
Ломов: Сейчас... Сию минуту. Дело в том, что я приехал просить руки у вашей дочери Натальи Степановны.
Чубуков (радостно): Мамуся! Иван Васильевич! Повторите еще раз, - я не расслышал!
Ломов: Я имею честь просить...
Чубуков (перебивая): Голубушка моя... Я так рад и прочее... Вот именно и тому подобное, (Обнимает и целует.) Давно желал. Это было моим всегдашним желанием. (Пускает слезу.) И всегда я любил вас, ангел мой, как родного сына. Дай бог вам обоим совет и любовь и прочее, а я весьма желал... Что же я стою, как болван? Опешил от радости, совсем опешил! Ох, я от души... Пойду позову Наташу и тому подобное.
Ломов (растроганный): Уважаемый Степан Степаныч, как вы полагаете, могу я рассчитывать на ее согласие?
Чубуков: Такой вот именно красавец - и... и вдруг она не согласится! Влюблена небось, как кошка, и прочее... Сейчас! (Уходит.)
Ломов: Холодно... Я весь дрожу, как перед экзаменом. Главное - нужно решиться. Если же долго думать, колебаться, много разговаривать да ждать идеала или настоящей любви, то этак никогда не женишься... Брр!.. Холодно! Наталья Степановна отличная хозяйка, недурна, образованна... чего ж мне еще нужно? Однако у меня уж начинается от волнения шум в ушах. (Пьет воду.) А не жениться мне нельзя... Во-первых, мне уже тридцать пять лет - возраст, так сказать, критический. Во-вторых, мне нужна правильная, регулярная жизнь... У меня порок сердца, постоянные сердцебиения, я вспыльчив и всегда ужасно волнуюсь... Сейчас вот у меня губы дрожат и на правом веке живчик прыгает... Но самое ужасное у меня - это сон. Едва только лягу в постель и только что начну засыпать, как вдруг в левом боку что-то - дерг! и бьет прямо в плечо и в голову... Вскакиваю, как сумасшедший, похожу немного и опять ложусь, но только что начну засыпать, как у меня в боку опять - дерг! И этак раз двадцать

КАРТИРНА II. Наталья Степановна и Ломов.

Наталья Степановна (входит): Ну, вот! Это вы, а папа говорит: поди, там купец за товаром пришел. Здравствуйте, Иван Васильевич!
Ломов: Здравствуйте, уважаемая Наталья Степановна!
Наталья Степановна: Извините, я в фартуке и неглиже... Мы горошек чистим для сушки. Отчего вы у нас так долго не были? Садитесь...

Садятся.

Хотите завтракать?
Ломов: Нет, благодарю вас, я уже кушал.
Наталья Степановна: Курите... Вот спички... Погода великолепная, а вчера такой дождь был, что рабочие весь день ничего не делали. Вы сколько копен накосили? Я, представьте, сжадничала и скосила весь луг, а теперь сама не рада, боюсь, как бы мое сено не сгнило. Лучше было бы подождать. Но что это? Вы, кажется, во фраке! Вот новость! На бал едете, что ли? Между прочим, вы похорошели... Вправду, зачем вы таким франтом?
Ломов (волнуясь): Видите ли, уважаемая Наталья Степановна... Дело о том, что я решился просить вас выслушать меня... Конечно, вы удивитесь и даже рассердитесь, но я... (В сторону.) Ужасно холодно!
Наталья Степановна: В чем дело?

Пауза.
Ну?
Ломов: Я постараюсь быть краток. Вам, уважаемая Наталья Степановна, известно -, что я давно уже, с самого детства, имею честь знать ваше сёмейство. Моя покойная тетушка и ее супруг, от которых я, как вы изволите знать, получил в наследство землю, всегда относились с глубоким уважением к вашему батюшке и к покойной матушке. Род Ломовых и род Чубуковых всегда находились в самых дружественных и, можно даже сказать, родственных отношениях. К тому же, как вы изволите знать, моя земля тесно соприкасается с вашею. Если вы изволите припомнить, мои Воловьи Лужки граничат с вашим березняком.
Наталья Степановна: Виновата, я вас перебью. Вы говорите "мои Воловьи Лужки"... Да разве они ваши?
Ломов: Мои-с.
Наталья Степановна: Ну, вот еще! Воловьи Лужки наши, а не ваши!
Ломов: Нет-с мои, уважаемая Наталья Степановна.
Наталья Степановна: Это для меня новость. Откуда же они ваши?
Ломов: Как откуда? Я говорю про те Воловьи Лужки, что входят клином между вашим березняком и Горелым болотом.
Наталья Степановна: Ну да, да... Они наши...
Ломов: Нет, вы ошибаетесь, уважаемая Наталья Степановна, - они мои.
Наталья Степановна: Опомнитесь, Иван Васильевич! Давно ли они стали вашими?
Ломов: Как давно? Насколько я себя помню, они всегда были нашими.
Наталья Степановна: Ну, это, положим, извините!
Ломов: Из бумаг это видно, уважаемая Наталья Степановна, Воловьи Лужки были когда-то спорными, это - правда; но теперь всем известно, что они мои. Спорить тут нечего, но несправедливости я терпеть не могу. Изволите ли видеть, бабушка моей тетушки отдала эти Лужки в бессрочное и в безвозмездное пользование крестьянам дедушки вашего батюшки за то, что они жгли для нее кирпич. Крестьяне дедушки вашего батюшки пользовались безвозмездно Лужками лет сорок и привыкли считать их как бы своими, потом же, когда вышло положение
Наталья Степановна: И совсем не так, как вы рассказываете! И мой дедушка и прадедушка считали, что ихняя земля доходила до Горелого болота, - значит, Воловьи Лужки были наши. Что ж тут спорить? - не понимаю. Даже досадно!
Ломов: Я вам бумаги покажу, Наталья Степановна!
Наталья Степановна: Нет, вы просто шутите или дразните меня... Сюрприз какой! Владеем землей чуть ли не триста лет, и вдруг нам заявляют, что земля не наша! Иван Васильевич, простите, но я даже ушам своим не верю... Мне не дороги эти Лужки! Там всего пять десятин, и стоят они каких-нибудь триста рублей, но меня возмущает несправедливость. Говорите что угодно, но несправедливости я терпеть не могу.
Ломов: Выслушайте меня, умоляю вас! Крестьяне дедушки вашего батюшки, как я уже имел честь сказать вам, жгли для бабушки моей тетушки кирпич. Тетушкина бабушка, желая сделать им приятное
Наталья Степановна: Дедушка, бабушка, тетушка... ничего я тут не понимаю! Лужки наши, вот и все.
Ломов: Мои-с!
Наталья Степановна: Наши! Хоть вы два дня доказывайте, хоть наденьте пятнадцать фраков, они наши, наши, наши!.. Вашего я не хочу и своего терять не желаю... Как вам угодно!
Ломов: Мне, Наталья Степановна, Лужков не надо, но я из принципа. Если угодно, то, извольте, я вам подарю их.
Наталья Степановна: Я сама могу подарить вам их, они мои! Все это по меньшей мере странно, Иван Васильевич! До сих пор мы вас считали хорошим соседом, другом, в прошлом году давали вам свою молотилку, и через это самим нам пришлось домолачивать свой хлеб в ноябре, а вы поступаете с нами, как с цыганами. Дарите мне мою же землю. Извините, это не по-соседски! По-моему, это даже дерзость если хотите...
Ломов: По-вашему выходит, значит, что я узурпатор? Сударыня, никогда я чужих земель не захватывал и обвинять меня в этом никому не позволю (Быстро идет к графину и пьет воду.) Воловьи Лужки мои!
Наталья Степановна: Неправда, наши!
Ломов: Мои!
Наталья Степановна: Неправда! Я вам докажу! Сегодня же пошлю своих косарей на эти Лужки!
Ломов: Что-с?
Наталья Степановна: Сегодня же там будут мои косари!
Ломов: А я их в шею!
Наталья Степановна: Не смеете!
Ломов (хватается за сердце): Воловьи Лужки мои! Понимаете? Мои!
Наталья Степановна: Не кричите, пожалуйста! Можете кричать и хрипеть от злобы у себя дома, а тут прошу держать себя в границах!
Ломов: Если бы, сударыня, не это страшное мучительное сердцебиение, если бы жилы не стучали в висках, то я поговорил бы с вами иначе! (Кричит) Воловьи Лужки мои!
Наталья Степановна: Наши!
Ломов: Мои!
Наталья Степановна: Наши!
Ломов: Мои!

КАРТИРНА III. Наталья Степановна, Ломов и Чубуков.

Чубуков (входя): Что такое? О чем кричите?
Наталья Степановна: Папа, объясни, пожалуйста, этому господину, кому принадлежат Воловьи Лужки: нам или ему?
Чубуков (ему): Цыпочка, Лужки наши!
Ломов: Да помилуйте, Степан Степаныч, откуда они ваши? Будьте хоть вы рассудительным человеком! Бабушка моей тетушки отдала Лужки во временное, безвозмездное пользование крестьянам вашего дедушки. Крестьяне пользовались землей сорок лет и привыкли к ней, как бы к своей, когда же вышло положение
Чубуков: Позвольте, драгоценный!.. Вы забываете, что именно крестьяне не платили вашей бабушке и тому подобное, потому что Лужки тогда были спорными и прочее... А теперь всякая собака знает, вот именно, что они наши. Вы, значит, плана не видели!
Ломов: А я вам докажу, что они мои!
Чубуков: Не докажете, любимец мой.
Ломов: Нет, докажу!
Чубуков: Мамочка, зачем же кричать так? Криком, вот именно, ничего не докажете. Я вашего не желаю и своего упускать не намерен. С какой стати? Уж коли на то пошло, милаша моя, ежели вы намерены оспаривать Лужки и прочее, то я скорее подарю их мужикам, чем вам. Так-то!
Ломов: Не понимаю! Какое же вы имеете право дарить чужую собственность?
Чубуков: Позвольте уж мне знать, имею я право или нет. Вот именно молодой человек, я не привык, чтобы со мною разговаривали таким тоном и прочее... Я, молодой человек, старше вас вдвое и прошу вас говорить со мною без ажитации и тому подобное.
Ломов: Нет; вы просто меня за дурака считаете и смеетесь надо мною! Мою землю называете своею, да еще хотите, чтобы я был хладнокровен и говорил с вами по-человечески! Так хорошие соседи не поступают, Степан Степаныч! Вы не сосед, а узурпатор!
Чубуков: Что-с? Что вы сказали?
Наталья Степановна: Папа, сейчас же пошли на Лужки косарей!
Чубуков (Ломову): Что вы сказали, милостивый государь?
Наталья Степановна: Воловьи Лужки наши, и я не уступлю, не уступлю, не уступлю!
Ломов: Это мы увидим! Я вам судом докажу, что они мои.
Чубуков: Судом? Можете подавать в суд, милостивый государь, и тому подобное! Можете! Я вас знаю, вы только, вот именно, и ждете случая, чтобы судиться и прочее... Кляузная натура! Весь, ваш род был сутяжный! Весь!
Ломов: Прошу не оскорблять моего рода! В роду Ломовых все были честные и не было ни одного, который находился бы под судом за растрату, как ваш дядюшка!
Чубуков: А в вашем Ломовском роду все были сумасшедшие!
Наталья Степановна: Все, все, все!
Чубуков: Дед ваш пил запоем, а младшая тетушка, вот именно, Настасья Михайловна, бежала с архитектором и прочее...
Ломов: А ваша мать была кривобокая. (Хватается за сердце.) В боку дернуло... В голову ударило... Батюшки!.. Воды!
Чубуков: А ваш отец был картежник и обжора.
Наталья Степановна: А тетка - сплетница, каких мало!
Ломов: Левая нога отнялась... А вы интриган... Ох, сердце!.. И ни для кого не тайна, что вы перед выборами под... В глазах искры... Где моя шляпа?
Наталья Степановна: Низко! Нечестно! Гадко!
Чубуков: А сами вы, вот именно, ехидный, двуличный и каверзный человек! Да-с!
Ломов: Вот она, шляпа... Сердце... Куда идти? Где дверь? Ох!.. Умираю, кажется... Нога волочится... (Идет к двери.)
Чубуков (ему вслед): И чтоб ноги вашей больше не было у меня в доме!
Наталья Степановна: Подавайте в суд! Мы увидим!
Ломов уходит пошатываясь.

КАРТИРНА IV. Наталья Степановна и Чубуков.

Чубуков: К черту! (Ходит в волнении.)
Наталья Степановна: Каков негодяй? Вот и верь после этого добрым соседям!
Чубуков: Мерзавец! Чучело гороховое!
Наталья Степановна: Урод этакий! Присвоил себе чужую землю, да еще смеет браниться...
Чубуков: И эта кикимора, эта, вот именно куриная слепота осмеливается еще делать предложение и прочее! А? Предложение!
Наталья Степановна: Какое предложение?
Чубуков: Как же! Приезжал затем, чтоб тебе предложение сделать.
Наталья Степановна: Предложение? Мне? Отчего же ты раньше мне этого не сказал?
Чубуков: И во фрак потому нарядился! Сосиска такая! Сморчок!
Наталья Степановна: Мне? Предложение? Ах! (Падает в кресло и стонет.) Вернуть его! Вернуть! Ах! Вернуть!
Чубуков: Кого вернуть?
Наталья Степановна: Скорей, скорей! Дурно! Вернуть! (Истерика)
Чубуков: Что такое? Что тебе? (Хватает себя за голову) Несчастный я человек! Застрелюсь! Повешусь! Замучили!
Наталья Степановна: Умираю! Вернуть!
Чубуков: Тьфу! Сейчас. Не реви! (Убегает).
Наталья Степановна (одна, стонет): Что мы наделали! Вернуть! Вернуть!
Чубуков (вбегает): Сейчас придет и прочее, черт его возьми! Уф! Говори сама с ним, а я, вот именно, не желаю...
Наталья Степановна (стонет): Вернуть!
Чубуков (кричит): Идет он, тебе говорят. О, что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом! Зарежусь! Обязательно зарежусь! Выругали человека, осрамили, выгнали, а все это ты... ты!
Наталья Степановна: Нет, ты!
Чубуков: Я же виноват, вот именно!

В дверях показывается Ломов.

Ну, разговаривай сама с ним! (Уходит.)

Ломов (входит, изнеможенный): Страшное сердцебиение... Нога онемела... в боку дергает
Наталья Степановна: Простите, мы погорячились, Иван Васильевич... Я теперь припоминаю: Воловьи Лужки в самом деле ваши.
Ломов: Страшно сердце бьется... Мои Лужки... На обоих глазах живчики прыгают...
Наталья Степановна: Ваши, ваши Лужки... Садитесь...

Садятся.

Мы были неправы.
Ломов: Я из принципа... Мне не дорога земля, но дорог принцип...
Наталья Степановна: Именно принцип... Давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Ломов: Тем более что у меня есть доказательства. Бабушка моей тетушки отдала крестьянам дедушки вашего батюшки
Наталья Степановна: Будет, будет об этом... (В сторону.) Не знаю, с чего начать (Ему.) Скоро собираетесь на охоту?
Ломов: По тетеревам, уважаемая Наталья Степановна, думаю после жнитва начать. Ах, вы слышали? Представьте, какое у меня несчастье! Мой Угадай, которого вы изволите знать, захромал.
Наталья Степановна: Какая жалость! От чего же?
Ломов: Не знаю... Должно быть, вывихнул или другие собаки покусали... (Вздыхает.) Самая лучшая собака, не говоря уж о деньгах! Ведь я за него Миронову сто двадцать пять рублей заплатил.
Наталья Степановна: Переплатили, Иван Васильевич!
Ломов: А, по-моему, это очень дешево. Собака чудесная.
Наталья Степановна: Папа дал за своего Откатая восемьдесят пять рублей, а ведь Откатай куда лучше вашего Угадая!
Ломов: Откатай лучше Угадая? Что вы! (Смеется.) Откатай лучше Угадая!
Наталья Степановна: Конечно, лучше! Откатай, правда, молод, еще не опсовел, но по ладам и по розвязи лучше его нет даже у Волчанецкого.
Ломов: Позвольте. Наталья Степановна, но ведь вы забываете, что он подуздоват, а подуздоватая собака всегда непоимиста!
Наталья Степановна: Подуздоват? В первый раз слышу!
Ломов: Уверяю вас, нижняя челюсть короче верхней
Наталья Степановна: А вы мерили?
Ломов: Мерил. До угонки он годится, конечно, но если на-завладай, то едва ли...
Наталья Степановна: Во-первых, наш Откатай породистый, густопсовый, он сын Запрягая и Стамезки, а у вашего муругопегого не доберешься до породы... Потом стар и уродлив, как кляча...
Ломов: Стар, да я за него пяти ваших Откатаев не возьму... Разве можно? Угадай - собака, а Откатай даже и спорить смешно... Таких, как ваш Откатай, у всякого выжлятника - хоть пруд пруди... Четвертная - красная цена.
Наталья Степановна: В вас, Иван Васильевич, сидит сегодня какой-то бес противоречия. То выдумали, что Лужки ваши, то Угадай лучше Откатая. Не люблю я, когда человек говорит не то, что думает. Ведь вы отлично знаете, что Откатай во сто раз лучше вашего... этого глупого Угадая. Зачем же говорить напротив?
Ломов: Я вижу, Наталья Степановна, вы считаете меня за слепого или за дурака. Да поймите, что ваш Откатай подуздоват!
Наталья Степановна: Неправда.
Ломов: Подуздоват!
Наталья Степановна (кричит): Неправда!
Ломов: Что же вы кричите, сударыня?
Наталья Степановна: Зачем же вы говорите чушь? Ведь это возмутительно! Вашего Угадая подстрелить пора, а вы сравниваете его с Откатаем!
Ломов: Извините, я не могу продолжать этого спора. У меня сердцебиение.
Наталья Степановна: Я заметила: те охотники больше всех спорят, которые меньше всех понимают.
Ломов: Сударыня, прошу вас, замолчите... У меня лопается сердце... (Кричит.) Замолчите!
Наталья Степановна: Не замолчу, пока вы не сознаетесь, что Откатай во сто раз лучше вашего Угадая!
Ломов: Во сто раз хуже! Чтоб он издох, ваш Откатай! Виски... глаз... плечо...
Наталья Степановна: А вашему дурацкому Угадаю нет надобности издыхать, потому что он и без того уже дохлый!
Ломов (плачет): Замолчите! У меня разрыв сердца!
Наталья Степановна: Не замолчу!

КАРТИРНА V. Наталья Степановна, Ломов и Чубуков.

Чубуков (входит): Что еще?
Наталья Степановна: Папа, скажи искренно, по чистой совести: какая собака лучше - наш Откатай или его Угадай?
Ломов: Степан Степанович, умоляю вас, скажите вы только одно: подуздоват ваш Откатай или нет? Да или нет?
Чубуков: А хоть бы и так? Велика важность! Да зато во всем уезде лучше собаки нет и прочее.
Ломов: Но ведь мой Угадай лучше? По совести!
Чубуков: Вы не волнуйтесь, драгоценный... Позвольте... Ваш Угадай, вот именно, имеет свои хорошие качества... Он чистопсовый, на твердых ногах, крутобедрый и тому подобное. Но у этой собаки, если хотите знать, красавец мой, два существенных недостатка: стара и с коротким щипцом.
Ломов: Извините, у меня сердцебиение... Возьмем факты... Извольте припомнить, в Маруськиных зеленях мой Угадай шел с графским Размахаем ухо в ухо, а ваш Откатай отстал на целую версту.
Чубуков: Отстал, потому что графский доезжачий ударил его арапником.
Ломов: За дело. Все собаки за лисицей бегут, а Откатай барана трепать стал!
Чубуков: Неправда-с!.. Голубушка, я вспыльчив и, вот именно, прошу вас, прекратим этот спор. Ударил потому, что всем завидно на чужую собаку глядеть... Да-с! Ненавистники все! И вы, сударь, не без греха! Чуть, вот именно, заметите, что чья собака лучше вашего Угадая, сейчас же начинаете того, этого... самого... И тому подобное... Ведь я все помню!
Ломов: И я помню!
Чубуков (дразнит): И я помню... А что вы помните?
Ломов: Сердцебиение... Нога отнялась... Не могу.
Наталья Степановна (дразнит): Сердцебиение... Какой вы охотник? Вам в кухне на печи лежать да тараканов давить, а не лисиц травить! Сердцебиение...
Чубуков: Вправду, какой вы охотник? С вашими, вот именно, сердцебиениями дома сидеть, а не на седле болтаться. Добро бы охотились, а то ведь ездите только затем, чтобы спорить да чужим собакам мешать и прочее. Я вспыльчив, оставим этот разговор. Вы вовсе, вот именно, не охотник!
Ломов: А вы разве охотник? Вы ездите только затем, чтобы к графу подмазываться да интриговать... Сердце!.. Вы интриган!
Чубуков: Что-с? Я интриган? (Кричит') Замолчать!
Ломов: Интриган!
Чубуков: Мальчишка! Щенок!
Ломов: Старая крыса! Иезуит!
Чубуков: Замолчи, а то я подстрелю тебя из поганого ружья, как куропатку! Свистун!
Ломов: Всем известно, что - ох, сердце! - ваша покойная жена вас била... Нога... виски... искры... Падаю, падаю!..
Чубуков: А ты у своей ключницы под башмаком!
Ломов: Вот, вот, вот... лопнуло сердце! Плечо оторвалось... Где мое плечо?.. Умираю! (Падает в кресло.) Доктора! (Обморок.)
Чубуков: Мальчишка! Молокосос! Свистун! Мне дурно! (Пьет воду.) Дурно!
Наталья Степановна: Какой вы охотник? Вы и на лошади сидеть не умеете! (Отцу.) Папа! Что с ним? Папа! Погляди, папа! (Взвизгивает.) Иван Васильевич! Он умер!
Чубуков: Мне дурно!.. Дыханье захватило!.. Воздуху!
Наталья Степановна: Он умер! (Треплет Ломова за рукав.) Иван Васильич! Иван Васильич! Что мы наделали! Он умер! (Падает в кресло.) Доктора, доктора! (Истерика.)
Чубуков: Ох!.. Что такое? Что тебе?
Наталья Степановна (стонет): Он умер!.. умер!
Чубуков: Кто умер? (Поглядев на Ломова.) В самом деле помер! Батюшки! Воды! Доктора! (Подносит ко рту Ломова стакан.) Выпейте!.. Нет, не пьет... Значит, умер и тому подобное... Несчастнейший я человек! Отчего я не пускаю себе пулю в лоб? Отчего я еще до сих пор не зарезался? Чего я жду? Дайте мне нож! Дайте мне пистолет!

Ломов шевелится.

Оживает, кажется... Выпейте воды!.. Вот так...
Ломов: Искры... туман... Где я?
Чубуков: Женитесь, вы поскорей и - ну вас к лешему! Она согласна! (Соединяет руки Ломова и дочери) Она согласна и тому подобное. Благословляю вас и прочее. Только оставьте вы меня в покое!
Ломов: А? Что? (Поднимаясь.) Кого?
Чубуков: Она согласна! Ну? Поцелуйтесь и... и черт с вами!
Наталья Степановна (стонет): Он жив... Да, да, я согласна...
Чубуков: Целуйтесь!
Ломов: А? кого? (Целуется с Натальей Степановной.) Очень приятно... Позвольте, в чем дело? Ах, да, понимаю... Сердце... искры... Я счастлив, Наталья Степановна... (Целует руку.) Нога отнялась...
Наталья Степановна: Я... я тоже счастлива...
Чубуков: Точно гора с плеч... Уф!
Наталья Степановна: Но... все-таки согласитесь хоть теперь: Угадай хуже Откатая.
Ломов: Лучше!
Наталья Степановна: Хуже!
Чубуков: Ну, начинается семейное счастье! Шампанского!
Ломов: Лучше!
Наталья Степановна: Хуже! Хуже! Хуже!
Чубуков (стараясь перекричать): Шампанского! Шампанского!

Занавес












Юбилей
Шутка в одном действии
Действующие лица:
ШИПУЧИН АНДРЕЙ АНДРЕЕВИЧ, председатель правления М-ского Общества взаимного кредита, нестарый человек, с моноклем.
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА, его жена, 25 лет.
ХИРИН КУЗЬМА НИКОЛАЕВИЧ, бухгалтер банка.
МЕРЧУТКИНА НАСТАСЬЯ ФЕДОРОВНА, старуха в салопе.
ЧЛЕНЫ БАНКА.
СЛУЖАЩИЕ В БАНКЕ.
Действие происходит в М-ском Банке взаимного кредита.
Кабинет председателя правления. Налево дверь, ведущая в контору банка. Два письменных стола. Обстановка с претензией на изысканную роскошь: бархатная мебель, цветы, статуи, ковры, телефон.- Полдень.

КАРТИРНА I. Хирин, Шипучин
Хирин один; он в валенках.

ХИРИН (Кричит в дверь): Пошлите взять в аптеке валериановых капель на пятнадцать копеек да велите принести в директорский кабинет свежей воды! Сто раз вам говорить! (Идет к столу.) Совсем замучился. Пишу уже четвертые сутки и глаз не смыкаю; от утра до вечера пишу здесь, а от вечера до утра - дома. (Кашляет.) А тут еще воспаление во всем теле. Зноб, жар, кашель, ноги ломит и в глазах этакие... междометия. (Садится.) Наш кривляка, этот мерзавец, председатель правления, сегодня на общем собрании будет читать доклад: "Наш банк в настоящем и в будущем". Какой Гамбетта, подумаешь... (Пишет.) Два... один... один... шесть... ноль... семь... Затем, шесть... ноль... один... шесть... Ему хочется пыль пустить, а я вот сиди и работай для него как каторжный!.. Он в этот доклад одной только поэзии напустил и больше ничего, а я вот день-деньской на счетах щелкай, черт бы его душу драл!.. (Щелкает на счетах.) Терпеть не могу! (Пишет.) Значит, один... три... семь... два... один... ноль... Обещал наградить за труды. Если сегодня все обойдется благополучно и удастся очки втереть публике, то обещал золотой жетон и триста наградных... Увидим. (Пишет.) Ну, а если труды мои пропадут даром, то, брат, не взыщи... Я человек вспыльчивый... Я, брат, под горячую руку могу и преступление совершить... Да!

За сценой шум и аплодисменты. Голос Шипучина: "Благодарю! Благодарю! Тронут!"
Входит Шипучин. Он во фраке и белом галстуке; в руках только что поднесенный ему альбом.

ШИПУЧИН (Стоя в дверях и обращаясь в контору): Этот ваш подарок, дорогие сослуживцы, я буду хранить до самой смерти как воспоминание о счастливейших днях моей жизни! Да, милостивые государи! Еще раз благодарю! (Посылает воздушный поцелуй и идет к Хирину.) Мой дорогой, мой почтеннейший Кузьма Николаевич!
Все время, пока он на сцене, служащие изредка входят с бумагами для подписи и уходят.
ХИРИН (Вставая): Честь имею поздравить вас, Андрей Андреич, с пятнадцатилетней годовщиной нашего банка и желаю, чтоб...
ШИПУЧИН (Крепко пожимает руку): Благодарю, мой дорогой! Благодарю! Для сегодняшнего знаменитого дня, ради юбилея, полагаю, можно и поцеловаться!..

Целуются.
Очень, очень рад! Спасибо вам за службу... За все, за все спасибо! Если мною, пока я имею честь быть председателем правления этого банка, сделано что-нибудь полезное, то этим я обязан прежде всего своим сослуживцам. (Вздыхает.) Да, батенька, пятнадцать лет! Пятнадцать лет, не будь я Шипучин! (Живо.) Ну, что мой доклад? Подвигается?
ХИРИН: Да. Осталось всего страниц пять.
ШИПУЧИН: Прекрасно. Значит, к трем часам будет готов?
ХИРИН: Если никто не помешает, то кончу. Пустяки осталось.
ШИПУЧИН: Великолепно. Великолепно, не будь я Шипучин! Общее собрание будет в четыре. Пожалуйста, голубчик. Дайте-ка мне первую половину, я проштудирую... Дайте скорее... (Берет доклад.) На этот доклад я возлагаю громадные надежды... Это мое profession de foi', или, лучше сказать, мой фейерверк... Фейерверк, не будь я Шипучин! (Садится и про себя читает доклад.) Устал я, однако, адски... Ночью у меня был припадочек подагры, все утро провел в хлопотах и побегушках, потом эти волнения, овации, эта ажитация... устал!
ХИРИН (Пишет): Два... ноль... ноль... три... девять... два... ноль... От цифр в глазах зелено... Три... один... шесть... четыре... один... пять... (Щелкает на счетах.)
ШИПУЧИН: Тоже неприятность... Сегодня утром была у меня ваша супруга и опять жаловалась на вас. Говорила, что вчера вечером вы за нею и за свояченицей с ножом гонялись. Кузьма Николаич, на что это похоже? Ай-ай!
ХИРИН (Сурово): Осмелюсь ради юбилея, Андрей Андреич, обратиться к вам с просьбой. Прошу вас, хотя бы из уважения к моим каторжным трудам, не вмешивайтесь в мою семейную жизнь. Прошу!
ШИПУЧИН (Вздыхает): Невозможный у вас характер, Кузьма Николаич! Человек вы прекрасный, почтенный, а с женщинами держите себя, как какой-нибудь Джэк, право. Не понимаю, за что вы их так ненавидите?
ХИРИН: А я вот не понимаю: за что вы их так любите?

Пауза.

ШИПУЧИН: Служащие поднесли сейчас альбом, а члены банка, как я слышал, хотят поднести мне адрес и серебряный жбан... (Играя моноклем.) Хорошо, не будь я Шипучин! Это не лишнее... Для репутации банка необходима некоторая помпа, черт возьми! Вы свой человек, вам все, конечно, известно... Адрес сочинял я сам, серебряный жбан купил тоже я сам... Ну, и переплет для адреса сорок пять рублей, но без того нельзя. Сами бы они не догадались. (Оглядывается.) Обстановочка-то какова! Что за обстановка! Вот говорят, что я мелочен, что мне нужно, чтобы только замки у дверей были почищены, чтоб служащие носили модные галстуки да у подъезда стоял толстый швейцар. Ну, нет, судари мои. Замки у дверей и толстый швейцар - не мелочь. Дома у себя я могу быть мещанином, есть и спать по-свински, пить запоем...
ХИРИН: Прошу, пожалуйста, без намеков!
ШИПУЧИН: Ах, никто не намекает! Какой у вас невозможный характер... Так вот я и говорю: дома у себя я могу быть мещанином, парвеню и слушаться своих привычек, но здесь все должно быть en grand'. Здесь банк! Здесь каждая деталь должна импонировать, так сказать, и иметь торжественный вид. (Поднимает с пола бумажку и бросает ее в камин.) Заслуга моя именно в том, что я высоко поднял репутацию банка!.. Великое дело - тон! Великое, не будь я Шипучин. (Оглядев Хирина.) Дорогой мой, каждую минуту сюда может явиться депутация от членов банка, а вы в валенках, в этом шарфе... В каком-то пиджаке дикого цвета... Могли бы надеть фрак, ну, наконец, черный сюртук...
ХИРИН: Для меня здоровье дороже ваших членов банка. У меня воспаление всего тела.
ШИПУЧИН (Волнуясь): Но согласитесь, что это беспорядок! Вы нарушаете ансамбль!
ХИРИН: Если прийдет депутация, то я спрятаться могу. Не велика беда... (Пишет.) Семь... один... семь... два... один... пять... ноль... Я и сам беспорядков не люблю... Семь... два... девять... (Щелкает на счетах.) Терпеть не могу беспорядков! Вот хорошо бы вы сделали, если бы не приглашали сегодня на юбилейный обед дам...
ШИПУЧИН: Пустяки какие...
ХИРИН: Я знаю, вы для шику напустите их сегодня полную залу, но, глядите, они вам все дело испортят. От них всякий вред и беспорядок.
ШИПУЧИН: Напротив, женское общество возвышает!
ХИРИН: Да... Ваша супруга, кажется, образованная, а в понедельник на прошлой неделе такое выпалила, что я потом дня два только руками разводил. Вдруг при посторонних спрашивает: "Правда ли, что у нас в банке муж накупил акций Дряжско-Пряжского банка, которые упали на бирже? Ах, мой муж так беспокоится!" Это при посторонних-то! И зачем вы откровенничаете с ними, не понимаю! Хотите, чтобы они вас под уголовщину подвели?
ШИПУЧИН: Ну, довольно, довольно! Для юбилея это все слишком мрачно. Кстати, вы мне напомнили. (Смотрит на часы.) Сейчас должна приехать моя супружница. В сущности, следовало бы съездить на вокзал, встретить ее, бедняжку, но нет времени и... И устал. Признаться, я не рад ей! То есть я рад, но для меня было бы приятнее, если бы она еще денька два пожила у своей матери. Она потребует, чтобы я сегодня провел весь вечер с нею, а, между тем, у нас сегодня предполагается после обеда маленькая экскурсия... (Вздрагивает.) Однако у меня уже начинается нервная дрожь. Нервы так напряжены, что достаточно, кажется, малейшего пустяка, чтобы я расплакался! Нет, надо быть крепким, не будь я Шипучин!

КАРТИРНА II. Хирин, Шипучин и Татьяна Алексеевна.

Входит Татьяна Алексеевна, в ватерлруфе и с дорожной сумочкой через плечо.

ШИПУЧИН: Ба! Легка на помине!
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Милый! (Бежит к мужу, продолжительный поцелуй.)
ШИПУЧИН: А мы только что о тебе говорили!.. (Смотрит на часы.)
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Запыхавшись): Соскучился? Здоров? А я еще дома не была, с вокзала прямо сюда. Нужно тебе рассказать многое, многое... Не могу утерпеть... Раздеваться я не буду, я на минутку. (Хирину.) Здравствуйте, Кузьма Николаич! (Мужу.) Дома у нас все благополучно?
ШИПУЧИН: Все. А ты за эту неделю пополнела, похорошела... Ну, как съездила?
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Превосходно. Кланяются тебе мама и Катя. Василий Андреич велел тебя поцеловать. (Целует.) Тетя прислала тебе банку варенья, и все сердятся, что ты не пишешь. Зина велела тебя поцеловать. (Целует.) Ах, если б ты знал, что было! Что было! Мне даже страшно рассказывать! Ах, что было! Но я вижу по глазам, что ты мне не рад!
ШИПУЧИН: Напротив... Милая... (Целует.)
Хирин сердито кашляет.
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Вздыхает): Ах, бедная Катя, бедная Катя! Мне ее жаль, так жаль!
ШИПУЧИН: У нас, милая, сегодня юбилей, всякую минуту может явиться сюда депутация от членов банка, а ты не одета.
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Правда, юбилей! Поздравляю, господа... Желаю вам... Значит, сегодня собрание, обед... Это я люблю. А помнишь тот прекрасный адрес, который ты так долго сочинял для членов банка? Его сегодня будут тебе читать?

Хирин сердито кашляет.

ШИПУЧИН (Смущенно): Милая, об этом не говорят... Право, ехала бы домой.
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Сейчас, сейчас. В одну минуту расскажу и уеду. Я тебе все с самого начала. Ну-с... Когда ты меня проводил, я, помнишь, села рядом с той полной дамой и стала читать. В вагоне я не люблю разговаривать. Три станции все читала и ни с кем ни одного слова... Ну, наступил вечер, и такие, знаешь, пошли все мрачные мысли! Напротив сидел молодой человек, ничего себе так, недурненький, брюнет... Ну, разговорились... Подошел моряк, потом студент какой-то... (Смеется.) Я сказала им, что я незамужем... Как они за мной ухаживали! Болтали мы до самой полночи, брюнет рассказывал ужасно смешные анекдоты, а моряк все пел. У меня грудь заболела от смеха. А когда моряк - ах, эти моряки! - когда моряк узнал нечаянно, что меня зовут Татьяной, то знаешь, что он пел? (Поет басом.) Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну!.. (Хохочет.)

Хирин сердито кашляет.

ШИПУЧИН: Однако, Танюша, мы мешаем Кузьме Николаичу. Поезжай домой, милая... После...
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Ничего, ничего, пусть и он послушает, это очень интересно. Я сейчас кончу. На станцию выехал за мной Сережа. Подвернулся тут какой-то молодой человек, податной инспектор, кажется... ничего себе, славненький, особенно глаза... Сережа представил его, и мы поехали втроем... Погода была чудная...


КАРТИРНА III. Хирин, Шипучин, Татьяна Алексеевна и Мерчуткина.
За сценой голоса: "Нельзя! Нельзя! Что вам угодно?" Входит Мерчуткина.

МЕРЧУТКИНА (В дверях, отмахиваясь): Чего хватаете-то? Вот еще! Мне самого нужно!.. (Входит, Шипучину.) Честь имею, ваше превосходительство... Жена губернского секретаря, Настасья Федоровна Мерчуткина-с.
ШИПУЧИН: Что вам угодно?
МЕРЧУТКИНА: Изволите ли видеть, ваше превосходительство, муж мой, губернский секретарь Мерчуткин, был болен пять месяцев, и пока он лежал дома и лечился, ему без всякой причины отставку дали, ваше превосходительство, а когда я пошла за его жалованьем, то .они, изволите ли видеть, взяли и вычли из его жалованья двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек. За что? спрашиваю. "А он, говорят, из товарищеской кассы брал и за него другие ручались". Как же так? Нешто он мог без моего согласия брать? Так нельзя, ваше превосходительство! Я женщина бедная, только и кормлюсь жильцами... Я слабая, беззащитная... От всех обиду терплю и ни от кого доброго слова не слышу.
ШИПУЧИН: Позвольте... (Берет от нее прошение и читает стоя.)
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Хирину): Но нужно сначала... На прошлой неделе вдруг я получаю от мамы письмо. Пишет, что сестре Кате сделал предложение некий Грендилевский. Прекрасный, скромный молодой человек, но без всяких средств и никакого определенного положения. И на беду, представьте себе, Катя увлеклась им. Что тут делать? Мама пишет, чтобы я немедля приехала и повлияла на Катю...
ХИРИН (Сурово): Позвольте, вы меня сбили! Вы, мама да Катя, а я вот сбился и ничего не понимаю.
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Экая важность! А вы слушайте, когда с вами дама говорит! Отчего вы сегодня такой сердитый? Влюблены? (Смеется.)
ШИПУЧИН (Мерчуткиной): Позвольте, однако, как же это? Я ничего не понимаю...
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Влюблены? Ага! Покраснел!
ШИПУЧИН (Жене): Танюша, поди, милая, на минутку в контору. Я сейчас.
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Хорошо. (Уходит.)

КАРТИРНА IV. Хирин, Шипучин и Мерчуткина.

ШИПУЧИН: Я ничего не понимаю. Очевидно, вы, сударыня, не туда попали. Ваша просьба по существу совсем к нам не относится. Вы потрудитесь обратиться в то ведомство, где служил ваш муж.
МЕРЧУТКИНА: Я, батюшка, в пяти местах уже была, нигде даже прошения не приняли. Я уж и голову потеряла, да спасибо зятю Борису Матвеичу, надоумил к вам сходить; "Вы, говорит, мамаша, обратитесь к господину Шипучину: они влиятельный человек, вое могут..." Помогите, ваше превосходительство!
ШИПУЧИН: Мы, госпожа Мерчуткина, ничего не можем для вас сделать. Поймите вы: ваш муж, насколько я могу судить, служил по военно-медицинскому ведомству, а наше учреждение совершенно частное, коммерческое, у нас банк. Как не понять этого!
МЕРЧУТКИНА: Ваше превосходительство, а что муж мой болен был, у меня докторское свидетельство есть. Вот оно, извольте поглядеть...
ШИПУЧИН (Раздраженно): Прекрасно, я верю вам, но повторяю, это к нам не относится.

За сценой смех Татьяны Алексеевны; потом мужской смех.

ШИПУЧИН (Взглянув на дверь): Она там мешает служащим. (Мерчуткиной.) Странно и даже смешно. Неужели ваш муж не знает, куда вам обращаться?
МЕРЧУТКИНА: Он, ваше превосходительство, у меня ничего не знает. Зарядил одно: "Не твое дело! Пошла вон!", да и все тут...
ШИПУЧИН: Повторяю, сударыня: ваш муж служил по военно-медицинскому ведомству, а здесь банк, учреждение частное, коммерческое...
МЕРЧУТКИНА: Так, так, так... Понимаю, батюшка. В таком случае, ваше превосходительство, прикажите выдать мне хоть пятнадцать рублей! Я согласна не все сразу.
ШИПУЧИН (вздыхает): Уф!
ХИРИН: Андрей Андреич, этак я никогда доклада не кончу!
ШИПУЧИН: Сейчас. (Мерчуткиной.) Вам не втолкуешь. Да поймите же, что обращаться к нам с подобной просьбой так же странно, как подавать прошение о разводе, например, в аптеку или в пробирную палатку.

Стук в дверь. Голос Татьяны Алексеевны: "Андрей, можно войти?"

(Кричит.) Погоди, милая, сейчас! (Мерчуткиной.) Вам недоплатили, но мы-то тут при чем? И к тому же, сударыня, у нас сегодня юбилей, мы заняты... И может сюда войти кто-нибудь сейчас... Извините...

КАРТИРНА V. Хирин и Мерчуткина.

МЕРЧУТКИНА: Ваше превосходительство, пожалейте меня, сироту! Я женщина слабая, беззащитная... Замучилась до смерти... И с жильцами судись, и за мужа хлопочи, и по хозяйству бегай, а тут еще зять без места.
ШИПУЧИН: Госпожа Мерчуткина, я... Нет, извините, я не могу с вами говорить! У меня даже голова закружилась... Вы и нам мешаете и время понапрасну теряете... (Вздыхает, в сторону.) Вот пробка, не будь я Шипучин! (Хирину.) Кузьма Николаич, объясните вы, пожалуйста, госпоже Мерчуткиной... (Машет рукой и уходит в правление.)
ХИРИН (Подходит к Мерчуткиной. Сурово): Что вам угодно?
МЕРЧУТКИНА: Я женщина слабая, беззащитная... На вид, может, я крепкая, а ежели разобрать, так во мне ни одной жилочки нет здоровой! Еле на ногах стою и аппетита решилась. Кофей сегодня пила, и без всякого удовольствия.
ХИРИН: Я вас спрашиваю, что вам угодно?
МЕРЧУТКИНА: Прикажите, батюшка, выдать мне пятнадцать рублей, а остальные хоть через месяц.
ХИРИН: Но ведь вам, кажется, было сказано русским языком: здесь банк!
МЕРЧУТКИНА: Так, так... А если нужно, я могу медицинское свидетельство представить.
ХИРИН: У вас на плечах голова или что?
МЕРЧУТКИНА: Миленький, ведь я по закону прошу. Мне чужого не нужно.
ХИРИН: Я вас, мадам, спрашиваю: у вас голова на плечах или что? Ну, черт меня подери совсем, мне некогда с вами разговаривать! Я занят. (Указывает на дверь.) Прошу!
МЕРЧУТКИНА (Удивленная.): А деньги как же?..
ХИРИН: Одним словом, у вас на плечах не голова, а вот что... (Стучит пальцем по столу, потом себе по лбу.)
МЕРЧУТКИНА (Обидевшись): Что? Ну, нечего, нечего... Своей жене постукай... Я губернская секретарша... Со мной не очень!
ХИРИН (Вспылив, вполголоса): Вон отсюда!
МЕРЧУТКИНА: Но, но, но... Не очень!
ХИРИН (Вполголоса): Ежели ты не уйдешь сию секунду, то я за дворником пошлю! Вон! (Топочет ногами.)
МЕРЧУТКИНА: Нечего, нечего! Не боюсь! Видали мы таких... Скважина!
ХИРИН: Кажется, во всю свою жизнь не видал противнее... Уф! Даже в голову ударило... (Тяжело дышит.) Я тебе еще раз говорю... Слышишь? Ежели ты, старая кикимора, не уйдешь отсюда, то я тебя в порошок сотру! У меня такой характер, что я могу из тебя на весь век калеку сделать! Я могу преступление совершить!
МЕРЧУТКИНА: Собака лает, ветер носит. Не испугалась. Видали мы таких.
ХИРИН (В отчаянии): Видеть ее не могу! Мне дурно! Я не могу! (Идет к столу и садится.) Напустили баб полон банк, не могу я доклада писать! Не могу!
МЕРЧУТКИНА: Я не чужое прошу, а свое, по закону. Ишь срамник! В присутственном месте в валенках сидит... Мужик...

КАРТИРНА VI. Хирин, Шипучин, Татьяна Алексеевна и Мерчуткина.

Входят Шипучин и Татьяна Алексеевна.

ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Входя за мужем): Поехали мы на вечер к Бережницким. На Кате было голубенькое фуляровое платье с легким кружевом и с открытой шейкой... Ей очень к лицу высокая прическа, и я ее сама причесала... Как оделась и причесалась, ну просто очарование!
ШИПУЧИН (Уже с мигренью): Да, да... очарование... Сейчас могут прийти сюда.
МЕРЧУТКИНА: Ваше превосходительство!..
ШИПУЧИН (Уныло): Что еще? Что вам угодно?
МЕРЧУТКИНА: Ваше превосходительство!.. (Указывает на Хирина.) Вот этот, вот самый... Вот этот постучал себе пальцем по лбу, а потом по столу... Вы велели ему мое дело разобрать, а он насмехается и всякие слова. Я женщина слабая, беззащитная.
ШИПУЧИН: Хорошо, сударыня, я разберу... приму меры... Уходите, после!.. (В сторону.) У меня подагра начинается!..
ХИРИН (Подходит к Шипучину, тихо): Андрей Андреич, прикажите послать за швейцаром, пусть ее в три шеи погонит! Ведь это что такое?
ШИПУЧИН (Испуганно): Нет, нет! Она визг поднимет, а в этом доме много квартир.
МЕРЧУТКИНА: Ваше превосходительство!..
ХИРИН (Плачущим голосом): Но ведь мне доклад надо писать! Я не успею!.. (Возвращается к столу.) Я не могу!
МЕРЧУТКИНА: Ваше превосходительство, когда же я получу? Мне нынче деньги надобны.
ШИПУЧИН (В сторону, с негодованием): За-ме-ча-тель-но подлая баба! (Ей, мягко.) Сударыня, я уже вам говорил. Здесь банк, учреждение частное, коммерческое...
МЕРЧУТКИНА: Сделайте милость, ваше превосходительство, будьте отцом родным... Ежели медицинского свидетельства мало, то я могу и из участка удостоверение представить. Прикажите выдать мне деньги!
ШИПУЧИН (Тяжело вздыхает): Уф!
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Мерчуткиной): Бабушка, вам же говорят, что вы мешаете. Какая вы, право.
МЕРЧУТКИНА: Красавица, матушка, за меня похлопотать некому. Одно только звание, что пью и ем, а кофей нынче пила без всякого удовольствия.
ШИПУЧИН (В изнеможении, Мерчуткиной): Сколько вы хотите получить?
МЕРЧУТКИНА: Двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек.
ШИПУЧИН: Хорошо!.. (Достает из бумажники 25 руб. и подает ей.) Вот вам двадцать пять рублей. Берите и... Уходите!

Хирин сердито кашляет.

МЕРЧУТКИНА: Покорнейше благодарю, ваше превосходительство... (Прячет деньги.)
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Садясь около мужа): Однако мне пора домой... (Посмотрев на часы.) Но я еще не кончила... В одну минуточку кончу и уйду... Что было! Ах, что было! Итак, поехали мы на вечер к Бережницким... Ничего себе, весело было, но не особенно... Был, конечно, и Катин вздыхатель Грендилевский... Ну, я с Катей поговорила, поплакала, повлияла на нее, она тут же на вечере объяснилась с Грендилевским и отказала ему. Ну, думаю, все устроилось как нельзя лучше: маму успокоила, Катю спасла и теперь сама могу быть спокойна... Что же ты думаешь? Перед самым ужином идем мы с Катей по аллее и вдруг... (Волнуясь.) И вдруг слышим выстрел... Нет, я не могу говорить об этом хладнокровно! (Обмахивается платком.) Нет, не могу!
ШИПУЧИН (Вздыхает): Уф!
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Плачет): Бежим к беседке, а там... Там лежит бедный Грендилевский... С пистолетом в руке...
ШИПУЧИН: Нет, я этого не вынесу! Я не вынесу! (Мерчуткиной.) Вам что еще нужно?
МЕРЧУТКИНА: Ваше превосходительство, нельзя ли моему мужу опять поступить на место?
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Плача): Выстрелил себе прямо в сердце... Вот тут... Катя упала без чувств, бедняжка... А он сам страшно испугался, лежит и... Просит послать за доктором. Скоро приехал доктор и... И спас несчастного...
МЕРЧУТКИНА: Ваше превосходительство, нельзя ли моему мужу опять поступить на место?
ШИПУЧИН: Нет, я не вынесу! (Плачет.) Не вынесу! (Протягивает к Хирину обе руки, в отчаянии.) Прогоните ее! Прогоните, умоляю вас!
ХИРИН (Подходя к Татьяне Алексеевне): Вон отсюда!
ШИПУЧИН: Не ее, а вот эту... вот эту ужасную... (Указывает на Мерчуткину.) вот эту!
ХИРИН (Не поняв его, Татьяне Алексеевне): Вон отсюда! (Топочет ногами.) Вон пошла!
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА: Что? Что вы? С ума сошли?
ШИПУЧИН: Это ужасно! Я несчастный человек! Гоните ее! Гоните!
ХИРИН (Татьяне Алексеевне): Вон! Искалечу! Исковеркаю! Преступление совершу!
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Бежит от него, он за ней): Да как вы смеете! Вы нахал! (Кричит.) Андрей! Спаси! Андрей! (Взвизгивает.)
ШИПУЧИН (Бежит за ними): Перестаньте! Умоляю вас! Тише! Пощадите меня.
ХИРИН (Гонится за Мерчуткиной): Вон отсюда! Ловите! Бейте! Режьте ее!
ШИПУЧИН (Кричит): Перестаньте! Прошу вас! Умоляю!
МЕРЧУТКИНА: Батюшки... Батюшки!.. (Взвизгивает.) Батюшки!..
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Кричит): Спасите! Спасите!.. Ах, ах... дурно! Дурно!

Вскакивает на стул, потом падает на диван и стонет, как в обмороке.

ХИРИН (Гонится за Мерчуткиной): Бейте ее! Лупите! Режьте!
МЕРЧУТКИНА: Ах, ах... батюшки, в глазах темно! Ах! (Падает без чувств на руки Шипучина.)

Стук в дверь, и голос за сценой: "Депутация!"

ШИПУЧИН: Депутация... Репутация... Оккупация...
ХИРИН (Топочет ногами): Вон, черт бы меня драл! (Засучивает рукава.) Дайте мне ее! Преступление могу совершить!

Входит депутация из пяти человек; двое во фраках. У одного в руках адрес в бархатном переплете, у другого - жбан. В дверь из правления смотрят служащие, Татьяна Алексеевна на диване, Мерчуткина на руках у Шипучина, обе тихо стонут.

ЧЛЕН БАНКА (Громко читает): Многоуважаемый и дорогой Андрей Андреевич! Бросая ретроспективный взгляд на прошлое нашего финансового учреждения и пробегая умственным взором историю его постепенного развития, мы получаем в высшей степени отрадное впечатление. Правда, в первое время его существования небольшие размеры основного капитала, отсутствие каких-либо серьезных операций, а также неопределенность целей ставили ребром гамлетовский вопрос: "Быть или не быть?", и в одно время даже раздавались голоса в пользу закрытия банка. Но вот во главе учреждения становитесь вы. Ваши знания, энергия и присущий вам такт были причиною необычайного успеха и редкого процветания. Репутация банка... (Кашляет). Репутация банка...
МЕРЧУТКИНА (Стонет): Ox! Ox!
ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА (Стонет): Воды! Воды!
ЧЛЕН БАНКА (Продолжает): Репутация... (Кашляет.) Репутация банка поднята вами на такую высоту, что наше учреждение может ныне соперничать с лучшими заграничными учреждениями...
ШИПУЧИН: Депутация... Репутация... Оккупация... Шли два приятеля вечерней порой и дельный разговор вели между собой... Не говори, что молодость сгубила, что ревностью истерзана моей.
ЧЛЕН БАНКА (Продолжает в смущении): Затем, бросая объективный взгляд на настоящее, мы, многоуважаемый и дорогой Андрей Андреевич... (Понизив тон.) В таком случае мы после... Мы лучше после...
Уходят в смущении.
3анавес.








13PAGE 15


13PAGE 141715




15

Приложенные файлы

  • doc 15644963
    Размер файла: 187 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий